Жанр: Любовные романы
Ангел мести
...зато
молода, и есть за что подержаться, верно?
Тресси посмотрела на индианку — та ела, опустив глаза в миску, — и
невольно содрогнулась, представив, как эта девочка стонет, придавленная
похотливой тушей. Омерзительно! Тресси отвернулась — и перехватила
пристальный взгляд Рида. Он поспешно отвернулся.
Затем мужчины принялись толковать о старательских лагерях и золотой
лихорадке, охватившей, казалось, всю страну.
— Печальные там творятся дела, — объявил Доул, небрежно махнув
лапищей в сторону двери, обращенной на запад. — Женщины, потерявшие
мужей — те либо сбежали, либо умерли, — сидят в своих фургонах и плачут
навзрыд. Иные, обезумев, баюкают мертвых детишек. Скот подыхает с голоду,
привязанный к фургону, в котором вымерла вся семья. Чтобы облегчить груз на
горных тропах, люди бросают на дороге свои пожитки, а потом остаются нагишом
и без крошки съестного. Иные и вовсе ничего не берут с собой — все их
помыслы только о золоте, которое ждет их в конце пути. Да что там говорить —
многие и дороги-то не знают.
— А куда же смотрит правительство? — спросил Рид.
— А ты как думаешь?.. Властям на все наплевать. Могли бы хоть выслать
солдат на горные тропы — пускай показывают дорогу да помогают отставшим...
но куда там! Власти заняты этой чертовой войной. Впрочем, и раньше, когда
началась золотая лихорадка в Калифорнии, дела обстояли не лучше, а ведь
тогда и войны-то не было. Если хочешь знать мое мнение, наши власти — это
куча навозных червей, и толку от них как от козла молока. Только кое-кто из
местных богачей иногда помогает беднягам.
— А что слышно о войне? — спросил Рид.
— Слыхал я, что Ли разбил в пух и прах янки у Ченселлорвилля, но стоило
ему это недешево. В том сражении отдал богу душу старина Джексон. Говорят,
его по ошибке застрелили его же собственные солдаты. Было это еще весной,
примерно в мае, а больше ничего не знаю. Давненько мне уже не доводилось
слышать новостей.
Рид поджал губы, но ничего не сказал.
— И как только такой бравый молодой парень увернулся от военной
лямки? — небрежным тоном осведомился Доул.
Тресси коротко, искоса глянула на него. Вряд ли Рид захочет отвечать. Да и в
самом вопросе таилась немалая опасность. Девушка решила разрядить
обстановку.
— Рид, — сказала она, — я хочу вымыть посуду после ужина.
Принесешь воды?
Ее вмешательство явно обрадовало Рида, и, прежде чем отправиться к ручью, он
бросил на Тресси благодарный взгляд. Доула он с собой не позвал.
После ужина Тресси предложила индианке занять единственную в хижине постель,
и после долгого спора, который велся по большей части жестами, они решили,
что женщины будут спать на постели, а мужчины на полу.
Прошло несколько дней, и Тресси решила, что Рид и Доул, как видно, пришли к
согласию — они толковали лишь о золоте и старательских лагерях, но ни словом
больше не поминали войну между Севером и Югом. Вместе они ходили охотиться,
порой пропадая в лесу до самого вечера. Горький Листок и Тресси собирали
ягоды, съедобные корни и травы, в которых хорошо разбиралась индианка. И
много болтали, используя примитивный язык жестов, который сами же и
изобрели.
Горький Листок поведала Тресси, что у нее были две старших сестры и брат,
который в будущем должен был стать вождем племени, а мать умерла от холеры.
Это сблизило женщин еще теснее — Тресси и сама до сих пор тосковала по маме.
Они научили друг друга самым простым словам:
мама
,
семья
,
любить
, и
вскоре с неподдельной нежностью называли друг друга сестрами.
Почти каждый день Доул уводил свою скво в леса. Тресси догадалась, чем они
там занимаются, после того, как Горький Листок однажды вернулась с пятнами
крови на рубахе из оленьей кожи. Тресси мечтала прикончить этого похотливого
скота. Хорошо бы подкрасться к нему посреди ночи и забить до смерти
прикладом ружья, которое Доул везде таскал с собой с такой гордостью, точно
оно было продолжением его великанского тела.
Жаловаться Риду она побоялась — в конце концов, как-то не принято совать нос
в чужие семейные дела. Оставалось одно — по возможности облегчать жизнь
несчастной индианки. В последние дни перед родами живот у нее стал такой
большой, что она почти не вставала с постели.
Впрочем, были в этой жизни и светлые минуты. Рид смастерил для всех сапоги
из оленьей кожи и оторочил их кроличьим мехом. Тресси была в восторге от
своих сапожек и знала, что зимой они окажутся для нее неоценимы.
Мужчины уже решили, что, едва ребенок появится на свет и немного окрепнет,
все четверо двинутся через горы на северо-запад, в старательские лагеря.
Мужчины попытают счастья, Доул будет обращать заблудших грешников, Тресси
поищет отца, а Горький Листок будет нянчиться с младенцем. План был
замечательный — с точки зрения мужчин. Тресси и ее краснокожей подружке
оставалось лишь повиноваться, по крайней мере до тех пор, пока они не
достигнут более цивилизованных мест.
В эти дни Рид Бэннон так старательно и целеустремленно избегал Тресси, что
она даже пугалась: вдруг он все-таки уйдет один, оставив ее на произвол
судьбы и милость похотливого Доула?
На самом же деле Риду слишком больно было видеть обеих женщин. Нет, он
искренне радовался, что Тресси подружилась с молодой индианкой, но Горький
Листок слишком живо и остро напомнила ему о матери. А то, что эта юная
славная женщина готовилась произвести на свет дитя, делало воспоминания Рида
еще мучительней. Он и не подозревал, как сильно тосковал по матери, покуда в
хижине не появились великан-траппер и его скво. По возрасту Доул Клинг
вполне мог бы быть его отцом.
Что касается Тресси — всякий раз при виде ее Рид с болью думал о том, что
эта нежная и дерзкая красота никогда не будет принадлежать ему.
Выздоравливая, Тресси хорошела с каждым днем. Сейчас ее кожа светилась
атласной белизной, рыжие волосы ниспадали на плечи пламенными локонами, в
зеленых глазах играла жизнь. А стоило ей засмеяться... о боже, стоило ей
засмеяться, и Рид едва не умирал от нестерпимого желания.
Потому-то он и бродил в лесах подолгу даже тогда, когда охота выдавалась
удачной, а дров для очага было больше чем достаточно.
Близилось время родов. Тресси плохо спала по ночам, с волнением думая о
предстоящем событии. В одну из таких ночей юная индианка робко тронула
Тресси за руку, соскользнула с постели и присела на корточки на полу. Тресси
поднялась вслед на ней, расстелила чистое одеяло, пододвинув его ближе к
индианке, которая мерно раскачивалась, уперевшись руками в колени. В лунном
свете, проникавшем в хижину через открытую дверь, на стене плясала и
извивалась ее причудливая, сгорбленная тень.
С болью Тресси вспомнила, как рожала мама. Как она корчилась в схватках,
обливаясь потом, как стонала и выла от боли, покинутая своим мужем,
обделенная его любовью. Горький Листок получит и любовь, и заботу от нее,
Тресси. Присев на корточки рядом с индианкой, молодая женщина положила
ладонь на ее спину.
— Вот так, вот так, моя милая, — ласково приговаривала она. — Не бойся, я с тобой...
Потом она смочила в холодной воде чистый лоскут и обернула его вокруг шеи
Горького Листка. Юная индианка почти не стонала, лишь изредка издавала
низкие хриплые звуки, но тут же замолкала.
К рассвету Тресси, следившая за схватками, поняла, что роды вот-вот
начнутся. Она раздула огонь в очаге и поставила греться котелок с водой.
Шум разбудил мужчин. Доул натянул сапоги и куртку — в тесной хижине все они
спали, не раздеваясь, — схватил ружье и без единого слова вышел вон.
Трус.
Шнуруя свои сапоги, Рид беспокойно наблюдал за приготовлениями Тресси.
— Ты уверена, что справишься?
— Я ведь уже однажды принимала роды, забыл? Главное, чтобы справилась
она. Я, конечно, сделаю все, что в моих силах, но ведь женщины от этого
иногда и умирают.
Рид дернулся, словно его ударили, и Тресси запоздало вспомнила, как умерла
его мать.
— Да, я знаю, — пробормотал он. — Тресси... чем я могу
помочь?
— Извини, Рид. Принеси еще воды, хорошо? И держи Доула подальше отсюда.
Я ему не доверяю.
Она подбросила в огонь полено, и тут Горький Листок застонала громче.
Начинались роды.
Индианки явно привыкли рожать без удобств, и Горький Листок еще раньше
показала Тресси, как она будет это делать. Занятно, но процесс мало чем
отличался от того, что Тресси уже видела, — только белые женщины,
перевязав пуповину, обрезали ее ножницами, а индианки попросту перекусывали
зубами.
Роженица тужилась, напрягаясь всем телом, пот ручьями тек по ее лицу. Тресси
опустилась перед ней на колени, молясь в душе, чтобы ее названой сестре
повезло больше, чем бедной маме. Во время схваток Горький Листок стонала,
тяжело и часто дыша. Она с такой силой стиснула руку Тресси, что слышно
было, как похрустывают косточки.
Вернулся Рид, и девушка ощутила его присутствие прежде, чем он заговорил:
— Все в порядке? Тебе еще что-нибудь нужно?
— Вот-вот начнется. Понимаешь, она все должна сделать сама. А я могу
только быть рядом и подбадривать ее. Хотя бы это.
— Тресси, девочка моя... — Рид погладил ее по голове, как
маленькую.
Они молчали, глядя на индианку, которая даже ни разу не подняла глаз — она
была целиком поглощена своим трудным делом. Отошли воды, и по дощатому полу
расползлось темное пятно. Вдруг Горький Листок резко откинула голову,
напряглась и коротко вскрикнула — впервые за все время родов. И просунула
руки между ног, поддерживая головку показавшегося ребенка.
— Разве ей не лучше лечь? — прошептал Рид, с благоговейным
трепетом наблюдавший за этой сценой.
— Она делает так, как принято в ее племени. — Тресси не сводила
глаз с крошечного извивающегося тельца.
— Господи, ты только посмотри на него! — сдавленно шепнул Рид. Ему
хотелось разрыдаться от радости, хотя мужчинам как будто и не положено
плакать.
— Это мальчик, Рид. Мальчик. Теперь иди, — сказала Тресси и даже
не услышала, как он ушел, просто ощутила, что его больше нет рядом.
Горький Листок подняла малыша, все еще соединенного с ней пуповиной, повыше
и слабо улыбнулась Тресси.
Та положила ребенка на живот матери и в двух местах перетянула пуповину
оленьей жилой. Влажно блестя карими глазами, Горький Листок перегрызла
пуповину. Тогда Тресси обмыла крохотный ротик и, как учила ее индианка,
дунула в красное морщинистое личико. Мальчик залился плачем.
— Ну вот, Доул Клинг, у тебя родился сын, — беззвучно прошептала
Тресси, но бежать за счастливым отцом не спешила. Горький Листок испустила
странный, почти звериный рык. Лицо ее побагровело от напряжения. Странно —
послед обычно отходит куда легче.
Малыш на руках Тресси дернулся и пронзительно завопил, и все внимание
девушки тотчас обратилось на него. Надо поскорее обмыть его и запеленать. Он
будет жить, твердо решила Тресси, он просто не имеет права умереть.
Крохотные кулачки резво молотили воздух. Вертясь и лягаясь, малыш завопил
громче, и губы девушки дрогнули в печальной улыбке.
— Какой чудесный звук, мой маленький, — прошептала она и бережно
поцеловала сморщенный, заляпанный кровью лобик. Затем обмыла малыша теплой
водой — от черной пряди волос на макушке до крохотных ножек. Купание
успокоило маленького крикуна, и он уставился в пространство крошечными, пока
еще мутными глазками. Девушка запеленала его в одеяло, заранее разрезанное
на квадратные куски, потом поцеловала гладкую щечку и прижала ребенка к
груди, чтобы он мог слышать стук сердца. Закрыв глаза, она долго-долго
баюкала малыша, твердя себе, что не заплачет, ни за что не заплачет. А потом
со вздохом повернулась, чтобы отдать его матери.
Индианка скорчилась на грязном полу, подтянув ноги к подбородку. Одной рукой
прижимая к себе младенца, Тресси наклонилась и отбросила длинные черные
пряди с залитого потом лица. На нее невидяще глянули карие, широко
распахнутые глаза. На миг Тресси показалось, что индианка мертва, но тут она
ощутила, что из приоткрытых губ вырывается едва заметное дыхание.
Что случилось?!
Горький Листок содрогнулась всем телом в сильной схватке, еще выше подтянув
колени, между ног у нее хлынула кровь, расползаясь темным пятном вокруг
замершего неподвижно тела. Индианка чуть слышно застонала. Положив малыша на
постель, Тресси опустилась на колени возле его матери. Новая судорога — и в
струе крови показалась крохотная головка.
Тресси вскрикнула. Близнецы! Сейчас на свет появится второй ребенок...
Этого не произошло. Роженица, юная и хрупкая, в этих чудовищных родах
попросту истекла кровью.
Тресси даже не успела сообразить, что происходит, — просто Горький
Листок перестала дышать. Тогда Тресси села на пол рядом с ней, крепко сжав
безжизненную, еще теплую руку. По щекам ее текли слезы. Опять смерть,
повсюду только смерть. Господи, когда же это кончится?!
Малыш на постели громко чмокал, посасывая кулачок. Тресси, поднявшись,
подошла к нему. В дверной проем видны были Рид и Доул — они сидели на
солнышке, привалившись спиной к валуну на краю уступа.
Тресси охватило вдруг безумное желание хоть на ком-то выместить
несправедливость слепой судьбы. Сломя голову она бросилась к мужчинам. Рид,
пошатываясь, встал, но Доул уже и на это оказался не способен. Оба были
пьяны вдрызг.
— Т-тресси? — неуверенно произнес Рид, с трудом держась на ногах.
Она словно не заметила его, избрав своей мишенью Доула. Ее душила ярость.
— Не стану спрашивать, откуда ты взял виски, — процедила она,
тыкая пальцем во флягу, которую Доул зажал между ног. Прицельным
стремительным ударом она пнула проповедника в ногу, чуть повыше коленной
чашечки. Прежде чем Доул успел заорать от боли, Тресси выдернула флягу с
виски и с размаху швырнула в пропасть.
— Пока ты здесь надирался до чертиков, там, в хижине, твоя жена
умирала! И умирала очень долго, понимаешь ты, тварь, скотина,
чудовище? — С каждым словом голос Тресси поднимался все выше, пока не
превратился в пронзительный вопль. Тресси сама не знала, зачем это все. Вряд
ли до Доула Клин-га доходили ее бессвязные обвинения. Но как мог этот
набожный ублюдок спокойно пьянствовать, пока там, в хижине, Горький Листок
истекала кровью? Все мужчины одинаковы, и женщины обречены страдать из-за
них. Никогда она не простит Доула. Ни его, ни отца. А разве Рид лучше?
— А, будьте вы все прокляты!
В этот миг Тресси мечтала лишь об одном — наказать своего драгоценного
папочку, и посильнее, чем она наказала эту скотину в человеческом обличье.
Не в силах видеть эту косматую образину, девушка убежала прочь и даже не
заметила, какой болью искажено недоумевающее лицо Рида.
Вечером похоронили роженицу и ее мертвого малыша. Тресси не обменялась с
мужчинами ни единым словом. Вспышка гнева истощила все ее силы, и к тому же
она предпочитала оплакивать свою названую сестру в одиночестве. Свидетелями
ее горя были только господь бог и оставшийся в живых новорожденный сын
индианки, которую звали Горький Листок.
7
Он встал до рассвета и бесшумно пробрался к седельным сумкам полукровки.
Индейский ублюдок так над ними трясется, что уж, верно, там отыщется что-то
ценное, а значит, сам бог велел прихватить их с собой. Без единого звука он
вынес сумки из хижины. Пора в путь.
Все, что нужно взять с собой, он втайне приготовил еще вчера и укрыл в
глубине леса, там же, где привязал пони Горького Листка. Его верный
энфильд
был прислонен к стене хижины, он взял ружье, легко и бесшумно
ступая в сапогах из оленьей кожи, которые смастерил полукровка. Ничего не
скажешь, славная обувка! В самый раз для того, чтобы незаметно
подкрадываться к добыче. Он подавил смешок.
Ночь была безлунной, и ему пришлось долго, с удвоенной осторожностью
спускаться вниз по крутой тропе. В сосновой роще он забросил сумки на спину
пони, уселся в седло и поехал прочь, направляясь выше в горы.
Тресси проснулась внезапно, словно кто-то ее встряхнул. Скудный предутренний
свет сочился в окошки хижины, и она залюбовалась сонным личиком маленького
сына Горького Листка. Невеселые заботы терзали ее. У них нет ни капельки
молока, и Тресси понятия не имела, далеко ли отсюда до населенных мест. Им
сгодилась бы и ферма, и фактория... но до ближайшего жилья наверняка целый
день пешего пути, если не больше.
Кончиком пальца она погладила крохотный, крепко сжатый кулачок.
— Калеб, — беззвучно шепнула девушка. — Калеб Рид
Клинг. — Как ни отвратительно было прибавлять к имени малыша эту
гнусную фамилию, а все же Доул Клинг — его отец. Мальчик должен носить
отцовское имя.
Покуда он не раскричался от голода, Тресси проворно поднялась и, размешав
сахар в воде, обмакнула в эту смесь чистый лоскут. Мальчик жадно сосал
сладкую воду, даже не открывая глаз.
Тресси присела на краю постели. Когда прошлой ночью мужчины вернулись с
похорон, она уже улеглась спать. Сейчас в хижине стояла необычная тишина.
Клинг обычно храпел, как медведь в берлоге, да и Рид от него не отставал.
Должно быть, они уже встали и отправились по своим мужским делам.
Издалека донеслась мелодичная птичья трель. У Тресси перехватило дыхание —
так прекрасна была эта утренняя песенка. Природа явно не желала оплакивать
смерть одного из бесчисленных своих созданий... и, быть может, в этой
черствости была своя жестокая правда.
— Калеб, — прошептала Тресси, — милый мой Калеб. Я тебя
сберегу, малыш. Не бойся, бедненький мой, все будет хорошо. Невесело
начинать жизнь без мамочки, но это не беда — я буду твоей мамочкой.
Рид стоял посреди прогалины, не веря собственным глазам. Мохнатый пони и
вещи Клинга исчезли. Доул попросту смылся, бросив их с новорожденным
младенцем на руках и даже лишив возможности доехать верхом до ближайшего
жилья. Ублюдок!
Он протер кулаками слипающиеся глаза и прошелся по прогалине, пытаясь
отыскать следы волосатого проповедника. Хоть какие-то признаки того, что
траппер не сбежал, а отправился на охоту. Куда там! Ни один охотник не
станет брать с собой столько припасов. Боже милостивый, что же им теперь
делать? Клинг оказался таким же мерзавцем, как папаша Рида и, кстати,
родитель Тресси. Удрал восвояси, бросив своего отпрыска, словно ненужную
тряпку. Мгновение Рид стоял на краю тропы, бессмысленно пялясь на клыкастые
пики гор. Порой даже самому сильному мужчине хочется плюнуть на все и
удариться в слезы, но вместо этого он молча побрел к хижине, чтобы сообщить
Тресси дурную весть.
На миг он замер в дверях, благоговейно любуясь трогательной картиной —
Тресси склонилась над младенцем, что-то нежно ему нашептывая. Порой вот в
такие минуты здравый смысл отступал, покоряясь безрассудным мечтам любви.
Они возьмут с собой малыша и вместе уйдут, куда захочет Тресси. Рид будет
заботиться о них. Уж он постарается, чтобы кроха ни разу не вспомнил о своем
недостойном родителе! Сердце Рида ныло от страха и недобрых предчувствий.
Женщины так хрупки и слабы, и все же именно на их долю выпало исполнять
труднейшее в мире предназначение. Рождая на свет детей, эти нежные создания
испытывают такую муку, что о ней и подумать страшно. О, если б только он мог
шагнуть к Тресси, обнять ее и малыша, утешить их и надежно укрыть от любых
бедствий и тягот!
Тресси ощутила его присутствие и подняла голову. Тогда он, бесшумно ступая,
подошел к девушке, и она заметила, что черные глаза его блестят странно и
влажно.
— Как он?
— О, замечательно. Вопреки всем стараниям его папочки.
— Тресси, мне так жаль, что Горький Листок... в общем, что так
вышло. — Рид поежился, не зная, как сказать ей о постигшем их бедствии.
— Знаю. Где Доул? Рид, я не отдам ему ребенка. Он не имеет права
забрать его. Он не...
Рид глубоко вздохнул и наконец решился:
— Доул ушел. Удрал, подлец, не сказав ни слова. Так что он вряд ли
станет отбирать у тебя мальчишку.
— Вот как! — тихо проговорила Тресси и перевела взгляд на Калеба.
Мальчик молча таращил серьезные, широко раскрытые глазенки.
Она, похоже, еще не поняла всей тяжести их положения, а у Рида не хватило
духа уточнить все детали. Он шагнул ближе и засмотрелся на малыша, уютно
покоившегося в объятиях Тресси. Круглые темные глазенки уставились на него.
— Сейчас он уже не такая уродина, верно?
— Господи, Рид Бэннон, разве можно называть младенца уродиной? —
Тресси крепко зажмурилась. — Молока нет, — прошептала она едва
слышно. — Что же делать? Если он умрет, я этого не переживу.
Рид ничего не ответил, и Тресси, подняв глаза, увидела, что он смотрит на
нее с затаенной, сосредоточенной нежностью. Этот взгляд невольно напомнил ей
о тех далеких днях, когда Рид Бэннон, раненный, беспомощный, лежал в хижине,
и Тресси ухаживала за ним. Как он был тогда слаб и жалок, как всецело
зависел от нее! Лишь сейчас она осознала, как он стал ей близок. Тогда она
спасла Рида. Для чего? Чтобы сейчас он спас этого малыша?
— Ох, Тресси, — проговорил Рид и, опустившись на колени, ласково
коснулся ладонью ее щеки. — Если б только я смог уберечь... Но я же не
знал... Словно бог наказывает меня. Горький Листок умерла родами, совсем как
моя мать. А я так был уверен, что на сей раз все обойдется, что надо лишь
держать Доула подальше от нее. — Рид умолк, прижавшись щекой к груди
Тресси, рядом с крохотной головкой младенца. Он не в силах сказать ей всю
правду. Сказать, как он обрадовался, когда Тресси велела ему уйти, как
трусливо бежал, только бы не видеть, не слышать всего этого... как всегда
бежал от того, чего не мог перенести.
— Что нам теперь делать? — глухо спросила Тресси. — Самое
главное сейчас — чтобы Калеб выжил.
— Калеб?
Девушка серьезно кивнула.
— Да, Калеб Рид. В честь моего дедушки. Дули отказался от сына, значит,
мальчик не будет носить его имя. Если хочешь, будем звать его Кэл. Правда,
красиво звучит?
Рид шумно кашлянул. Господи, и что это на него нашло? Тресси говорит так,
словно они и впрямь решили взять мальчика с собой, вырастить и воспитать
маленького полукровку... Он резко отстранился и встал.
— Пойду поищу ему молока, — отрывисто сказал он. — Живут же
здесь где-то люди... а у них наверняка сыщется корова либо коза. Ты останься
здесь, с ним, и жди меня. Так будет лучше всего.
От страха у Тресси перехватило дыхание. Что, если Рид не вернется?
— Почему бы нам просто не отправиться в форт Ларами? — едва слышно
спросила она.
Рид присел в углу хижины, разбирая остатки припасов. Не так уж много у них
осталось съестного, думал он. Просто чудо, что этот мерзавец не забрал все
подчистую. Должно быть, побоялся шарить в вещах, чтобы не разбудить Тресси и
Рида. Немного, муки, сахар, две пригоршни бобов и бурдюк с водой. Проклятье,
он украл даже седельные сумки! Рид поднялся и, обернувшись, увидел, что
Тресси неотрывно смотрит на него, терпеливо ожидая ответа.
— Пешком нам такого пути не одолеть. До форта отсюда самое меньшее два
дня, и то верхом. За горами лежат степи. Там ветрено и стоит невыносимая
жара. Нет, лучше будет, если ты останешься здесь.
Тресси эта идея была не по вкусу, но она хорошо понимала, что Рид прав.
Калеб должен подрасти и окрепнуть, прежде чем он сумеет благополучно
перенести такое путешествие. Минуту она в упор, испытующе глядела на Рида,
но он ответил таким же прямым, недрогнувшим взглядом. Можно ли ему доверять?
А разве у Тресси есть выбор? Она чуть заметно пожала плечами и выудила из-
под тюфяка свой узелок с деньгами.
— Возьми, тебе пригодится.
— Что это? — спросил Рид, протянув руку.
— Деньги, — терпеливо пояснила Тресси. — Чтобы купить молока.
— Да откуда они у тебя?
— Какая разница? Возьми.
Рид молча спрятал узелок и принялся с нарочитым тщанием прикреплять к поясу
бурдюк с водой. У него есть проблемы и поважнее, чем ломать голову, отчего
Тресси так старательно прятала от него эту паршивую горсть монет. Рид и сам
бессовестно лжет ей, позволяя надеяться, будто они сумеют спасти
новорожденное дитя. Разве может он прямо заявить ей, как мало у него шансо
...Закладка в соц.сетях
