Жанр: Любовные романы
Ангел мести
...огребены под снегом. Метель занесла хижину по самую крышу,
и почти до полудня им пришлось пробивать дорогу к навесу, чтобы накормить
животных.
Нескладный юнец Бретт добровольно взял на себя заботу о единственной среди
них женщине, трогательно было смотреть, как он отгородил одеялом укромный
уголок, а затем торчал у одеяла, словно часовой.
Во второй половине дня буря наконец унялась, и уже на закате девственная
белизна снега вдруг заполыхала золотым пламенем заходящего солнца. Рид,
который ходил задать корму животным, остановился в прорытом ходе, где
сугробы доходили ему до плеч, и с благоговейным восторгом любовался этим
зрелищем. В жизни он не видывал ничего прекрасней заснеженных гор, на
которых играл ослепительно алый, золотой и розовый свет заката. При виде
этой девственной красоты у него захватило дух и на глаза навернулись
непрошеные слезы.
Боже милостивый, неужели он никогда не найдет себе кров и пристанище?
Индейцы появились на следующий день, ближе к вечеру. Впереди ехал один
всадник, остальные чуть поотстали. Одинокий воин, чей конь храбро продирался
через высокие рыхлые сугробы, исхудал до костей. Рид вышел вперед, держа
ружье на виду, но стрелять не спешил. Рано. Небольшой отряд, судя по всему,
страдал от голода. Если никому не взбредет в голову затеять свару, они
уйдут, получив еду.
Гордый воин сиу ловко спешился, хладнокровно спрыгнув в глубокий снег. На
нем был плащ из шкуры бизона, на ногах — сапоги из оленьей кожи. Коснувшись
рукой груди, он сообщил Риду свое имя — Охотящийся Орел.
В ответ Рид прижал ладонь к груди и, впервые за почти пятнадцать лет,
произнес свое имя на языке сиу, сам поразившись тому, что сумел это сделать.
Ему-то казалось, что он давно позабыл, как на языке сиу звучит Бегущий Волк,
но слова, чистые и ясные, сами слетели с его губ.
С видимым удовольствием воин сиу продолжал:
— Мы ищем еду. Нас позвал дым. — Индеец потрогал пальцем кончик
носа и выразительно втянул воздух.
Рид кивнул:
— У нас мало еды, но мы поделимся с вами. Нас много. — Он указал
на хижину.
Индеец мгновенно уловил тонкий намек и быстро оглянулся. Так быстро, как это
делает орел, осматривая местность. Между статных сосен, там, где снег сдуло
ветром, ожидали еще восемь всадников. Риду показалось, что он заметил дуло
ружья, но сказать с уверенностью ничего не мог — индейцы были слишком
далеко.
Он поднял руку:
— Подожди немного. Я соберу еду.
Отступив к хижине, Рид нырнул внутрь и поспешно захлопнул за собой дверь.
— Что им нужно? — спросил Либерти.
— Еда. Похоже, они голодают. — Рид покачал головой. — Не
знаю, что и делать. Если мы поделимся с ними, они могут уйти прочь, а могут
и напасть, чтобы отнять все. Но если мы им откажем, они точно убьют нас и
заберут припасы. Впрочем, не мне решать. Лично я голосую за то, чтобы
поделиться с беднягами едой. Готов поклясться, что они куда голоднее нас.
Двое мужчин — пассажиры дилижанса — поддержали его, но двое других, по виду
сущие бандиты, высказались против.
— Черт возьми, — заявил один из них, — да пристрелить сукиных
сынов, и все тут! Ружей у нас достаточно. С какой стати мы будем кормить
распроклятых дикарей?
Второй согласно кивнул и неприязненно уставился на Рида:
— И где это ты, кстати, научился лопотать по-ихнему? Я так считаю, в
этом деле полукровка нам не указ!
Либерти, человек тихий, но вспыльчивый, мгновенно вскинул свой заслуженный
спрингфилд
:
— Заткнись, ублюдок! Негоже нам ссориться друг с другом. Все мы здесь
имеем равные права, а кто не согласен — пускай потолкует с моим карабином.
Парень знает, что говорит. Если мы их накормим, у нас есть шанс уцелеть,
если нет — погибнем наверняка. Они просто дождутся темноты и выкурят нас
огнем, точно крыс. Не дураки же они — бросаться в открытую на ружья!
Женщина сдавленно вскрикнула, и Бретт успокаивающе похлопал ее по руке.
— С нами дама, — сказал он, — и прежде всего мы должны заботиться о ее безопасности.
Один из забияк грубо захохотал:
— Не волнуйся, парень, уж мы-то сумеем о ней позаботиться!
Бретт бросился на обидчика, но тот легко отмахнулся от него, точно от
надоедливой мухи. Мальчик упал на пол, и женщина заботливо склонилась над
ним.
— Что проку затевать свары? — вмешался Рид. — Индейцы не
станут долго ждать ответа. Дадим мы им еду или нет?
Мужчина, сбивший с ног Бретта, метнулся к двери с таким звериным
проворством, что, сколько Рид ни ломал потом над этим голову, он так и не
смог придумать, как можно было тогда остановить безумца. Распахнув настежь
дверь, этот лихой вояка вскинул ружье и в упор выпалил в индейца.
Рид бросился на погубившего их идиота, но поздно — непоправимое уже
случилось. У индейцев и вправду было ружье. Грянул выстрел, и пуля чиркнула
по стене над самыми головами дерущихся. Им ничего не оставалось, как
укрыться в хижине.
Индейцы напали тем же вечером, терпеливо дождавшись, пока на снег лягут
длинные лилово-синие тени.
Рид как раз отошел задать корм животным, когда услышал шум схватки. Все
произошло очень быстро. Несколько индейцев забрались в хижину через крышу,
и, едва они оказались внутри, в считанные минуты все было кончено. Рид
услышал выстрелы, потом страшно закричала женщина — и крик оборвался.
Ружье было при нем, и, когда индейцы направились к лошадям, он успел
подстрелить двоих воинов, а потом остальные скопом набросились на него.
Рид так никогда и не узнал, почему индейцы оставили его в живых. Он очнулся,
наполовину закоченев от холода, и вначале решил, что ослеп, потому что
вокруг было темно, как в преисподней.
Он попытался встать и лишь тогда обнаружил, что засыпан с головой.
Онемевшими от холода руками Рид принялся лихорадочно разгребать снег, и
тогда ему почудилось, что над ним склоняется Тресси. Видение было четким,
как наяву: она коснулась ладонью его щеки, и в зеленых глазах сияла
безмерная страсть. Запах ее кожи омывал Рида, рождая в нем знакомый и
непостижимый жар.
Он отряхнулся и вскочил, шатаясь, шагнул к Тресси, неловко протягивая
руки... и едва не зарыдал, когда она исчезла бесследно.
Потом его пробрал озноб, и тут Риду стало ясно, что он только что едва не
замерз до смерти. Крепко обхватив себя руками, он подумал, что единственное
спасение — хижина. Что бы там ни пришлось увидеть, он должен укрыться в ней
— иначе смерть. Издалека донесся волчий вой, и от этого звука Рида снова
бросило в дрожь.
Он вглядывался в залитый звездным светом холодный мир. Индейцы увели всех
животных; мулов они, вероятно, съедят. Рид побрел к станции, хватаясь рукой
за снежную стенку хода. С каждым шагом ужас все сильнее охватывал его, но
выбора не было.
В хижине пахло смертью, пахло едко и жарко, хотя здесь стоял такой же холод,
как снаружи. Рид проворно развел огонь и принялся за нелегкую работу. Он
знал, что никогда не забудет этого зрелища, и впервые в жизни радовался, что
побывал на войне. Там он успел привыкнуть к виду крови и смерти — это хоть
ненамного, но облегчило дело. И все равно он плакал, когда выносил из хижины
последнее тело — это была женщина, ей выстрелили в висок. Бретт до последней
минуты защищал ее. Бедный мальчуган, бедный маленький храбрец.
С замерзшими на щеках слезами Рид присыпал тела снегом. Это все, что он мог
сделать для умерших. Потом, едва держась на ногах, он вернулся в хижину и
лишь тогда обнаружил у себя на затылке свежую рану, а на воротнике пальто —
запекшуюся кровь. Индейцы и впрямь были голодны — забрав коней и припасы,
они сразу ушли и не стали добивать Рида, решив, что он уже мертв. Отчасти
они были правы — в разгар зимы, без пищи и пешим ему вряд ли удастся долго
прожить. А впрочем, он и прежде часто скитался пешком, израненный и
полуголодный — и, даст бог, сумеет выкрутиться и на этот раз.
К утру Рид дочиста сжег весь запас дров и скудную мебель, но даже самый
жаркий огонь не в силах порой отогнать демонов, а этой ночью Рида
преследовали самые ужасные демоны во всей его двадцатишестилетней жизни.
Они выходили изо всех углов ветхой хижины, лишь недавно видевшей кровавую
бойню. Безусые юнцы, отважно защищавшие свои дома и своих женщин от
мародеров в мундирах любого цвета. Мертвые и умирающие с поля битвы. Храбрые
индейцы, бок о бок с которыми он бился у Пи-Ридж, индейцы, погибавшие за
образ жизни, которого они даже не могли постичь. Обреченный народ принял
сторону одного из своих гонителей, тогда как на самом деле ему следовало бы
с оружием в руках защищать свое право на свою землю. Пусть белые люди
проливают кровь друг друга, тем лучше. Но самым страшным, самым неотвязным
демоном была вина Рида перед Тресси и Калебом. Да, он любил Тресси всем
сердцем, да, он не мог остаться с ней — но это все равно не давало права
бросить ее одну на произвол судьбы.
Что ж, теперь ему наплевать, будет ли Тресси когда-либо принадлежать ему.
Что бы ни случилось, он отыщет ее и навеки останется с ней рядом. Быть
может, никто так и не станет разыскивать Рида Бэннона, дезертира и
конокрада.
Теперь в его жизни появилась цель, и больше он не будет одиноко скитаться,
потому что уже нашел свою мечту. Зачем же он, как последний болван, выпустил
ее из рук.
Рид спал вполглаза и, проснувшись на рассвете, стал искать то, что могли
упустить индейцы. Они обшарили хижину, унеся все припасы и одежду, они увели
животных, но даже и не подумали сунуться в фургон. Рид не верил собственной
удаче. Возможно, краснокожие просто не заметили фургон, почти скрытый
неуклюжей тенью дилижанса. Когда случилась беда, уже стемнело. Как бы то ни
было, теперь у Рида будет вдоволь и еды, и одежды.
Собравшись, Рид в последний раз посмотрел на хижину и, больше не
оглядываясь, двинулся в опасный путь.
13
Последний день марта в старательском городке Вирджиния, территория Монтана,
выдался ясным и морозным, но в воздухе уже ощутимо пахло весной. Глубокий
снег, который так плотно смерзся, что без труда выдерживал вес коня, подтаял
сверху и влажно блестел. Дорожка к навесу, по обе стороны которой высились
отвалы зимнего снега, размякала под дневным солнышком. Пока еще стояли
холода, но до тепла было рукой подать. Тресси чуяла весну, вдыхала ее аромат
в порывах ветра, всей кожей ощущала ее ласковое касание — так, что порой
едва удерживалась от соблазна сбросить наконец надоевшую теплую одежку.
Вечером этого чудесного мартовского дня Линкольншир долго уговаривал Тресси
вместе с ним съездить в город.
— Дитя мое, — сказал он, — это именно то, что тебе нужно.
Тресси, стряпавшая ужин для приисковых рабочих, выразительно пожала плечами
и вздохнула.
— Да ведь мне и здесь хорошо. Совсем не хочется никуда ехать.
Англичанин воздел к небу костлявые ладони:
— Да знаю, знаю! Ты здесь совершенно счастлива — оттого-то, видно,
молчишь целыми днями и почти ничего не ешь. Стала похожа на ходячий скелет!
Что тебе сейчас нужно, так это женское общество и поход за покупками. Бьюсь
об заклад, что с жалованья ты скопила недурную сумму — на что же тебе здесь
тратиться?
Тресси от души рассмеялась и шутливо подняла руки:
— Ну хорошо, сдаюсь! Я поеду с тобой в город. Все, что угодно, только
хватит заговаривать мне зубы! Точно так же вел себя отец, когда я получала
выволочку за свои проказы и злилась, что меня наказали... Нет, правда,
Джарред, со мной все в порядке. Просто мне так трудно, так тяжело
свыкнуться... — Тресси оборвала себя на полуслове, не в силах
заговорить о Калебе. Крохотное мертвое тельце до сих пор лежало на холоде,
под складским навесом, всего в полусотне ярдов от того места, где она
беседовала с Линкольнширом.
Как же нестерпимо было знать, что смугленький улыбчивый кроха, которого
Тресси полюбила всем сердцем, отныне навеки для нее потерян. Никогда не
суждено ей услышать его звонкий смех, увидеть, как он впервые встанет на
ножки, как сделает первый шаг и скажет первое слово, как назовет ее мамой.
Очень скоро промороженная земля оттает, и тогда Тресси уже насовсем
простится с малышом, который так и не станет взрослым. С первой же оттепелью
в Вирджинии похоронят всех, кто не сумел пережить эту суровую зиму. Девушка
утешала себя, воображая, как маленький Калеб и ее дорогая мама бродят по
цветущим лугам, согретые вечным солнцем недоступного живым края. Быть может,
когда-нибудь и она присоединится к ним.
Линкольншир, конечно, прав — ей нужно развеяться; правда, Тресси не была
уверена, что поездка в город окажется таким уж целительным средством. Даже
теперь, когда прошло столько времени, она все еще порой мечтала, что в один
прекрасный день на вершину горы поднимется Рид Бэннон и, сияя черными
глазами, заключит ее в крепкие объятия, поцелуями прогонит тоску,
состраданием облегчит горе и увезет ее далеко-далеко, подальше от места, где
рассыпались в прах ее мечты. Одна лишь память о Риде помогла Тресси выжить в
страшные дни после смерти Калеба. Она уже оставила мысли о мести
собственному отцу. Страдания настолько сильно изменили ее, что теперь она
даже не знала, сумеет ли вообще припомнить его лицо.
Все же Тресси сделала еще одну, слабую попытку увильнуть от поездки в город.
— Иногда меня навещает Мэгги, — не слишком уверенно возразила
она. — Она хороший друг. И к тому же скоро из Сент-Луиса вернется Роза,
так что лучше я останусь здесь и приготовлю ужин.
Ликольншир, однако, оставался неумолим. В нем проснулось упрямство, а когда
в англичанине просыпалось упрямство, сладить с ним было просто невозможно.
Этот человек всегда добивался своего, при этом даже не повышая голоса.
Всякий рад был услужить ему. Тресси хорошо понимала, почему Роза без ума от
этого долговязого иностранца с его странным акцентом и непреклонной
властностью.
Между тем предмет ее размышлений облокотился на пустой бочонок, задумчиво жуя кончик серной спички.
— Дитя мое, а не подумываешь ли ты о том, чтобы подыскать себе хорошего
мужа? В этих краях полным-полно мужчин, которые наизнанку вывернутся, лишь
бы заполучить такую женушку. Что они здесь видят, в конце концов — одних
продажных девиц, как эта Мэгги, а ведь хочется им совсем другого. Тресси,
разом вскипев, круто обернулась к нему.
— Значит, ты и о Розе такого же мнения?!
Быть может, только она одна и знала, как сильно любит Роза этого заносчивого
англичанина. Уж сам-то Джарред явно не имел на сей счет никакого понятия. А
если и знал — разве это мешало ему бесстыдно пользоваться беззаветной
Розиной преданностью? В Лондоне у него остались жена и две дочери, и Джарред
Линкольншир отнюдь не собирался покидать их ради какой-то там продажной
женщины. И почему только Роза сама этого не понимает?
Линкольншир вперил в Тресси неподвижный взгляд светлых глаз.
— Да что ты, собственно, знаешь о нас с Розой? Как бы мы ни поступали,
это наше с ней личное дело. Она работает, я плачу, а все это не твоя
печаль. — Джарред на минуту смолк, водя носком сапога по седому от инея
полу, потом прибавил, уже мягче: — С ума мы, что ли, сошли — ссориться из-за
этаких пустяков? Скажи-ка лучше, что ты готовишь на ужин?
Тресси чуть было не крикнула ему, чтоб не смел называть пустяком Розу Ланг и
ее чувства, но вовремя прикусила язык и торопливо принялась помешивать
кипящее на небольшом огне варево.
— Жаркое из оленины, что же еще? — отозвалась она и украдкой,
искоса глянула на Линкольншира. Неужели он скучает по белокурой красавице
Розе только оттого, что некому ублажить его в постели? Или же его речи
служат дымовой завесой? Тресси очень хотелось верить, что для Розы нашлось
местечко не только в постели, но и в сердце Джарреда, но кому, как не ей,
знать, что мужчины непостоянны в своих страстях.
— Что же, поищем в городе, нельзя ли чем пополнить наши припасы. Людям
уже осточертело питаться одной олениной. Возьму с собой четверть оленьей
туши — может, удастся обменять на копченую свинину.
С этими словами Линкольншир неторопливо выпрямился во весь свой гигантский
рост, хлопнул ладонями по ляжкам и добавил:
— Утром, после завтрака, будь готова к отъезду. Остатки жаркого пойдут
на обед — только добавь в него побольше воды.
Наутро Тресси управилась с работой быстрее обычного. Если вчера она всячески
отнекивалась от поездки, то сегодня неожиданно обнаружила, что ждет этого
события с радостным нетерпением. Должно быть, причина этому — перемена
погоды. Кто бы не обрадовался случаю удрать из-под сумрачного навеса на
волю, где так ярко светит солнышко?
Когда появился Линкольншир, Тресси набросила на голову черную шерстяную шаль
и пошла за ним к коляске. Джарред галантно помог ей устроиться на сиденье,
закутал в бизоньи шкуры, и они отправились в недолгое путешествие — вниз по
склону горы, к городским соблазнам.
Хитроумный англичанин еще в начале зимы приказал двоим рабочим смастерить
для коляски пару крепких лыж. Новшество оказалось удачным, и вскоре такими
же санями обзавелись и некоторые горожане. Совсем скоро сойдет снег, и тогда
лыжи снова сменятся нарядными красно-черными колесами.
Угревшись под шкурами, Тресси любовалась ослепительным сверканием снега и
льда. Величественные пики гор, окаймленные по краям могучими соснами,
представляли собой незабываемое зрелище, и она хотела насладиться им сполна.
И как только мог господь, создавший такое чудо, умертвить крохотного
младенца прежде, чем тот успел вдоволь налюбоваться красотой этого мира?
Весеннее солнце пылало над заснеженными горами, и свет его радужными искрами
рассыпался в слепящей белизне, меняя цвет всякий раз, когда сани делали
новый поворот. Далеко внизу лежал город, окруженный девственно-белыми
сугробами — скоро они исчезнут, а на их месте распустятся весенние цветы.
Тянулись дорожки, трудолюбиво очищенные от снега. Отважные горожане,
отказавшиеся бежать от опасностей местной зимы, сумели наладить в этой глуши
обычную повседневную жизнь.
Тресси почти жалела, что зиме скоро придет конец. Едва лишь тельце Калеба
опустят в могилу, ей больше незачем будет оставаться в Вирджинии. Теперь она
вольна ехать куда угодно — вот только куда и зачем? Девушка невольно
всхлипнула. Ей никак не удавалось надолго отвлечься от мыслей о Калебе. Даже
после смерти мамы ей не было так тоскливо и одиноко — тогда ее спас от
одиночества Рид. Теперь же у Тресси не осталось никого. Даже Роза,
единственная подруга, и та покинула ее. Ну что это за жизнь?
— Как ты думаешь, компания
Оверленд
не отменила рейсы
дилижансов? — спросила она у Линкольншира, который направил упряжку к
платной конюшне.
— Ни в коем случае. Кучера дилижансов — крепкие ребята, только снежная
буря в силах хоть на время их задержать. И дилижансы, и фургоны с грузами не
сходили с трактов всю зиму. Бог мой, Тресси, до чего же много народа живет
сейчас в этих местах! Представь только этот огромный край, от моря до моря,
заселенный людьми! Даже голова идет кругом. Поразительно, сколь многого
сумели достичь ваши колонисты на этой девственной земле!
Тресси не всегда понимала, о чем говорит Линкольншир, и зачастую лишь
наслаждалась его красноречием, пропуская мимо ушей смысл сказанного.
Долговязый англичанин выпрыгнул на снег и обошел коляску, чтобы помочь
Тресси спуститься. Выбравшись из-под шкур, девушка протянула ему руку, но
Джарред бесцеремонно ухватил ее за талию и легко, как пушинку, выдернул из
коляски. Тресси и ахнуть не успела, как уже стояла на тротуаре.
Придя в себя от такого обращения, она пробормотала:
Спасибо!
— и
притворилась, что оглядывается по сторонам. Лицо ее, несмотря на стужу,
пылало жарким румянцем.
На ней было платье из синей ткани — той самой, которую выбрала Роза в их
первый поход по городским магазинам. Цветастый узор заметно поблек, но
Тресси этого не замечала. Спасаясь от холода, она носила под платьем теплые
панталоны, шерстяные носки и сапоги до колен. Ее плечи и шею плотно укутала
шаль, на руках были перчатки, и на виду оставалось лишь румяное личико да
блестящие от волнения глаза.
Поставив девушку на тротуар, Линкольншир на миг задержал руки на ее тонкой
талии. С затаенной тоской всматривался он в милое, исхудавшее от зимних
невзгод лицо Тресси. Девушка была неуловимо похожа на Лесли, младшую дочь
Джарреда, а он так истосковался по своей семье. Быть может, этой весной он
все же отправится в Лондон и вновь попытается убедить Викторию, что ей и
девочкам не придется терпеть таких уж больших лишений в этом диком, почти не
освоенном краю. Джарред выстроит им дом, какого в здешних местах еще не
видали, — настоящий замок.
Мечты Джарреда оборвались, когда Тресси, пытаясь отвлечь его внимание от
своей персоны, торопливо спросила:
— Как ты думаешь, война еще не закончилась? Сколько она может еще
продолжаться?
— Об этом гадать не берусь, но бои еще идут. Разве ты не читаешь
Пост
? Война бушует вовсю, а потому властям нет никакого дела до нужд
местных поселенцев. Здесь ведь даже не штат, а всего лишь территория. Мы
живем по совершенно другим законам.
Тресси и в самом деле не читала местной газеты, потому что не нашла там
ничего для себя интересного. До того как умер Калеб, она с удовольствием
прислушивалась к разговорам рабочих. Они постоянно сплетничали о боях,
казнях и новых золотых жилах. А потом уже новости мало ее трогали. В
сущности, Тресси не могла припомнить ни одного значительного события с того
черного январского дня, когда Линкольншир отыскал ее, полузамерзшую, в
метели — для того лишь, чтобы сообщить о смерти мальчика. Тресси даже не
смогла в последний раз подержать в руках его крохотное тельце.
Линкольншир галантно подставил ей согнутую в локте руку, и они неторопливо
зашагали по тротуару.
На доске перед бакалейной лавкой были мелом выписаны цены: двадцать семь
долларов за центнер муки, доллар за яйцо.
— Я думала, что муку и сахар доставляют сюда с Восточного
побережья, — заметила Тресси. — Разве теперь эти торговые пути не
перекрыты из-за войны?
— Мы получаем большинство товаров из Солт-Лейк-Сити или по реке, из Сент-
Луиса, — рассеянно пояснил Джарред. Вид у него был отсутствующий. Может
быть, он думает о Розе?
Внезапно у Тресси перехватило дыхание, и она крепче вцепилась в руку
Джарреда. Навстречу им, занимая, казалось, всю ширину улицы, шагал дюжий
великан, по уши закутанный в бизонью доху.
— Быть того не может! — ахнула Тресси. — Доул Клинг!
— Кто-кто? — переспросил Джарред, с изумлением видя, что лицо его
юной спутницы побелело, точно снег.
Гигант между тем подошел поближе.
— День добрый, доктор, — кивнул Линкольншир и краешком губ почти
беззвучно шепнул Тресси: — Дитя мое, ты, часом, не заболела? Что с тобой?
Тресси, не отвечая, во все глаза глядела на великана. Тот вежливо приподнял
котелок и посторонился, уступая им дорогу.
— О нет, нет! Господи, мне на минуту почудилось, что... Кто это такой?
Линкольншир удивился не на шутку:
— Доктор Гидеон, кто же еще! Помнишь, он лечил Калеба?
Так вот кого напомнил ей доктор в первую же их встречу — Доула Клинга! Ну
конечно, она ошиблась. Тресси кивнула, с трудом преодолевая приступ тошноты.
Миг назад она могла бы поклясться, что перед ней Доул Клинг. Но тот был
грязен и бородат, носил косматую куртку из звериных шкур, а у доктора
Гидеона гладко выбритое лицо с аккуратно подстриженными усиками. У него нет
ничего общего с Клингом — разве что великанская стать.
Тресси в последний раз оглянулась на удалявшегося доктора, а вскоре
Линкольншир уже ввел ее в лавку. Здесь жарко пылала натопленная печь, и
Тресси раскраснелась. Ее до сих пор бил озноб при одной мысли о встрече с
Доулом Клингом. Человеком, которого она возненавидела, как никого во всем
свете.
Притворившись спокойной, она принялась вяло перебирать выставленные на
полках товары, но внутренняя дрожь все не стихала. Линкольншир, видевший
Тресси насквозь, долго крепился, но наконец не выдержал.
— Да что с тобой такое? — спросил он тихо. — Неужели ты
совсем не помнишь доктора Гидеона?
Похоже, Джарред решил, что она слегка помешалась. Тресси натянуто
улыбнулась:
— Помню, конечно. Должно быть, все дело в этом дурацком пальто. Когда я
увидела доктора, мне показалось... в общем, он напомнил мн
...Закладка в соц.сетях
