Жанр: Любовные романы
Венец желаний
...ук, а когда ей это не удалось,
отвернула от него лицо и изо всех сил старалась не поддаться сводящему с ума
аромату фиалкового корня и жаркому пламени его рук.
— Боже милостивый, Алуетт! Да я ни с кем вас не сравню! Но ведь вы не
думаете, что я жил монахом до того, как мы встретились? Просто я не понимаю,
почему вы хотите быть любовницей, когда я прошу вас стать моей женой. С чего
вы взяли, что недостойны быть леди Уинслейд?
Он хотел, чтобы она сама открыла ему свою тайну.
— Я слепая, — торопливо сказала она. — И не смогу вести
хозяйство.
— Господи! — воскликнул Рейнер, теряя терпение. — Сколько
можно! Ваша слепота не помешала вам стать певицей и музыкантшей, не помешала
сбежать в монастырь, хотя там вам уж вовсе нечего было делать, кроме как
молиться, петь псалмы и есть! Вы не говорите мне правду, Алуетт! Скажите же!
Я хочу узнать ее от вас.
Он взял ее за подбородок, и она подняла голову, так что он мог видеть ее
бледное грустное личико.
Голубые глаза блестели, как прекрасные аквамарины, омытые слезами.
— Сир Рейнер, я незаконнорожденная. Граф де Шеневи мне не отец. Вы
довольны? Теперь вы знаете, почему я не могу быть вашей женой, —
сказала она, и рыдания сотрясли ее тело.
Рейнер привлек ее к себе, погладил по голове, а она все всхлипывала, как
ребенок. В первый раз она произнесла вслух то, что постоянно думала о себе:
незаконнорожденная, ублюдок. Понемногу Алуетт затихла, и Рейнер решился
заговорить.
— С каких это пор, любимая, незаконное рождение мешает законному браку
— спросил он, гладя ее черные, как вороново крыло, шелковистые волосы,
источающие аромат лилий. Она уже успела надушиться своими любимыми духами,
которые у нее отобрали в монастыре вместе с одеждой. — Самый первый из
норманнских королей был незаконнорожденным, однако его все любили и, если
называли Незаконнорожденным, то не в укор ему. Кстати, по всей Европе на
незаконных отпрысков королей большой спрос, так почему бы и мне не
предложить тебе, мой любимый жаворонок, законный брак?
— Значит, вы знаете, кто мой отец, — прошептала она сквозь
слезы. — С каких пор? Кто вам сказал?
Рейнер подумал, что она очень похожа на раненого олененка, который, если его
отпустить, сломя голову помчится куда-нибудь прятаться, и он не отпускал ее,
а ласково гладил, чувствуя, как она дрожит всем телом.
— Давно знаю, — сказал он, — с первого же дня в Везлэ. Моя
любимая гордячка, о том, что вы дочь Людовика Французского, знают все,
однако никто не думает о вас хуже из-за этого.
— Только не ваша мать! — упрямо возразила она и чуть-чуть
оттопырила нижнюю губку. — Она наверняка посчитает, что вы могли бы
найти себе жену получше, чем я, слепая, да еще незаконная... Пусть даже дочь
короля.
— Леди Изабелла? — Рейнер хмыкнул. — Вот уж! Она выросла в
известной своими страстями Аквитании, где никто не привык сдерживать свои
чувства. Она была замужем за одним сумасшедшим рыцарем, который хотел убить
ее и моего отца за то, что они полюбили друг друга. Нет, — сказал он,
целуя ее в щеку и представляя, какой прием им окажут в замке
Хокингем, — она тоже полюбит вас хотя бы потому, что вы любите меня.
— Но есть еще одна причина, — не сдавалась Алуетт. — Что-то
внутри меня... Что-то нехорошее, но я не знаю, как объяснить, Рейнер,
любимый, просто что-то есть, я чувствую.
Рейнер видел тщетность своих усилий и понял наконец, что ему не удастся
убедить ее, по крайней мере в ближайшее время. Но он знал, что, сделав ее
только своей любовницей, он не получит никакой помощи от короля. Ричарда
привлекали мужчины, но, когда дело касалось женщин, он становился
поразительно добродетельным. Именно поэтому он отказывался жениться на Алее
Французской, не желал брать в жены любовницу своего отца. Рейнеру пришло в
голову, что у него еще есть время повлиять на Алуетт, а пока неплохо бы
узнать, чего она боится и в чем не хочет признаться даже самой себе. А для
этого надо привязать ее покрепче серебряными узами страсти.
— Ладно, — сказал он наконец, внезапно охрипнув от выпущенного на
волю желания. — Вы сказали, что хотите быть моей любовницей. Я согласен
(А про себя подумал:
До лучших времен
.) на все. Его слова словно повисли в
воздухе.
— Что вы сказали? — тихо переспросила Алуетт, прекрасно все
слышавшая.
Она так долго мечтала об этой минуте. Ведь если бы тогда в Мессине он взял
ее, она бы приняла это с радостью, отдавшись на волю страсти, им же
разбуженной. Но она смутилась от его прямоты. Минута настала, а она
оказалась неготовой к ней. Сердце билось так, словно хотело выскочить из
груди. Во рту стало сухо.
— Ну же, Алуетт, — услыхала она и, подчинившись его воле, забыв
обо всем на свете, шагнула к нему ближе, потом еще ближе.
— Что вы делаете? — шепнула она, когда он опять обнял ее и прижал
к себе и она ощутила на лице его теплое дыхание.
— Прелестная Алуетт, я буду целовать вас до тех пор, пока у вас не
подогнутся колени, — сказал он, — и ласкать ваши груди, пока соски
не станут совсем твердыми. А потом я сниму с вас платье и все остальное,
буду гладить вас, пока вы не станете совсем влажной, не застонете и не
захотите принять меня. Тогда я положу вас на кровать совсем без ничего,
такой, какой сотворил вас Создатель, и возьму вас, а вы будете кричать от
счастья.
Он ласкал ее словами, обещая ей наслаждение и возбуждая в ней желание. Все
страхи и сомнения бесследно пропали, и Алуетт подчинилась ему без оглядки в
ожидании того, что он насытит ее своей любовью.
Он взял ее лицо в ладони, приподнял его и поцеловал, медленно и заботливо
обучая первым шагам в искусстве страсти. Он коснулся языком ее пухлых губ, и
они открылись перед ним. От его поцелуя у Алуетт стало горячо в животе, а
руки, которые раньше она не знала куда девать, обвились вокруг его шеи, и
она принялась гладить его длинные густые кудри. Она выгнулась, когда его
руки отпустили ее лицо и одна захватила ее грудь, опаляя ее как огнем,
сквозь тонкое платье, и ее соски, как он и предсказывал, немедленно
затвердели, хотя он прикоснулся только к одной груди, а другая рука
скользнула вниз по спине и прижала ее животом к нему, так что она
почувствовала, как сильно он ее хочет. Стон сорвался с ее губ, когда он стал
целовать ее подбородок и длинную нежную шею.
Когда же он начал раздевать ее, бормоча ласковые слова, колени у нее совсем
ослабели и она подумала, сумеет ли устоять на ногах до положенного срока.
Юбка скользнула на пол. Потом к ней присоединилась рубашка, и Алуетт ощутила
прикосновение теплого воздуха от жаровни к пылающей коже.
— Господи, Алуетт, какая же ты красивая! — шепнул он, когда она предстала перед ним нагая.
Взяв ее на руки, он отнес ее к кровати и бережно уложил на нее, не забыв
укрыть простыней. Алуетт услыхала шорох снимаемых одежд.
Когда Рейнер лег рядом с ней, она вздохнула.
— Я бы хотела вас видеть.
Она сказала это совсем не таким голосом, каким говорила обычно, потому что
горло ее пересохло словно от жажды, однако она была уверена, что ее пальцы
все расскажут ей о нем.
— Я же урод, разве вы не знаете? — весело отозвался он. —
Однако свечу я не буду гасить, потому что вы прекрасны, мой маленький
Жаворонок.
Жаворонок! Вот как он ее зовет. Рейнер не стал мешать ей исследовать его
тело и лежал смирно, пока ее теплые пальчики касались его плеч, мускулистых
рук, плоского твердого живота, бедер, затрепетавших от ее нечаянной ласки.
— Нет, ты красивый! — шепнула она. Тогда он взял ее руку и ласково
направил ее туда, где он больше всего ждал ее, и она с радостью ощутила,
какой он горячий и как дрожит в ее руке, как пульсирует, набираясь сил.
— Теперь ты знаешь, что я люблю тебя, да? спросил Рейнер и прижался к
ней.
Коленом он раздвинул ей ноги, провел рукой по бедрам и скользнул внутрь, с
восторгом ощущая, как она повлажнела, и принимая это за подтверждение
вспыхнувшего в ней желания. По ней не видно было, чтобы она испугалась, зато
она все сильнее жаждала его, пока его пальцы ощупывали ее изнутри, и он лег
на нее, чтобы еще какое-то время помучить ее возбуждающими прикосновениями,
недостаточными, чтобы лишить ее девственности, но достаточно сильными, чтобы
излить в нее немного семени и заставить ее двигаться в такт с ним.
Она чуть не задохнулась от наслаждения, когда его сильное тело без всяких
помех встретилось с ее телом и его мудрые прикосновения побуждали ее
взбираться все выше и выше по винтовой лестнице наслаждений. Никакого страха
не было и в помине. Она чувствовала, будто вся горит и взорвется, если он не
потушит пожар у нее внутри.
— Рейнер, пожалуйста, — шепнула она ему на ухо, с трудом переводя
дыхание.
— А, ты уже, любимая, — выдохнул Рейнер ей в шею. — Обними
меня... Будет больно... Но это только раз...
И выставив вперед подбородок, он рванулся вперед.
Она решила, что это чудо, сотворенное любовью, доказательство его нежности,
подарившей ей радость и избавившей ее от боли, о которой, она слышала,
болтали служанки.
На мгновение он остановился, посмотрел на повернутое к нему лицо и не увидел
на нем ничего, кроме любовной истомы. Неужели?.. Нет. Его мозг отверг всякую
возможность лжи, ибо с самой первой минуты она была подчинена его страсти.
Он с удовольствием наблюдал, как она подчиняется его ритму, как сладко
замирает в предчувствии высшего наслаждения. Медленно-медленно подводил он
ее к последней черте, пока она изо всех сил не вцепилась ему в спину, и
тогда он обрушился на нее со всей своей долго сдерживаемой страстью,
добиваясь, чтобы огонь, сжигавший ее изнутри, рассыпался на тысячи пылающих
искорок. И потом, не дав ей окончательно успокоиться, он излил себя в ней,
громко повторяя ее имя.
Он заснули, не сумев расстаться.
Рейнер открыл глаза, зажег свечу и снова лег рядом с ней. Алуетт тоже
открыла глаза и прижалась к нему.
— Алуетт, я люблю тебя.
— Я тоже.
Никакими словами она не могла описать того, что чувствовала по отношению к
Рейнеру де Уинслейду! И уже, кажется, начинала жалеть о том, сколько времени
потратила впустую на ненужную борьбу с собой, и чуть не заплакала, подумав,
что еще немного, и ей бы никогда в жизни не испытать ничего подобного.
Бедные монашки! Она никогда не расстанется с ним! Ни за что на свете!
Алуетт тихонько рассмеялась, вспомнив еще об одной важной вещи.
— Рейнер! Простыни. Что подумает Инноценция? А аббат?
Ей говорили, что в первую ночь всегда бывает кровь, а утром после свадьбы
окровавленные простыни с гордостью выставляют напоказ. Аббат наверняка
удивится, когда простыни отдадут в стирку, ведь он принял их за мужа и жену.
6 Л Грант 6*
Рейнер едва не поперхнулся от неожиданности. Что ей сказать? Нет, хватит
лжи. Ему достаточно и того, что она словами подтвердила свою невинность.
— Инноценция поняла, что мы будем спать вместе после того, как я не
спустился к ним, проводив вас сюда. А о простынях не беспокойтесь. На них
нет крови.
Они лежали в темноте и молчали. Так прошло несколько долгих минут.
— Но... я же девушка! Я пришла к тебе чистой! Правда, я не
почувствовала боли, но...
— Алуетт, любимая, какие пустяки! Всякое бывает, если девушки катаются
на лошадях или играют в разные игры. Может, вы просто забыли...
Он сам знал, как фальшиво звучат его слова. Она же слепая, значит, не было
никаких скачек, да и играть она как следует не могла. Но, что бы ни
случилось, это не имеет никакого значения.
Алуетт не успокоилась, и он вздохнул, услыхав ее приглушенные рыдания.
— Я говорила вам, что со мной не все в порядке. Я проклята. Наверное,
злой дух...
— Чепуха! — уверенно сказал он. — Плевать мне на учение
Святой Церкви. Нет никаких демонов, лишающих девиц невинности. Алуетт, я вам
верю. Я знаю, вы в первый раз узнали радости плоти. И, — он обнял ее за
плечи и прижал к себе, — я горжусь тем, что стал вашим учителем в
любви.
Он хотел было вновь растормошить ее, но она так тихо лежала, когда он
поцеловал ее в щеку, что ему показалось, она уснула.
Глава 16
Вот она ребенок в освещенной факелами комнате старинного замка, прижимает к
себе простыню и ищет глазами Эрменгарду. Наконец она видит дверь. Страшная
черная дверь. Эрменгарды за ней нет, но есть Филипп, брат... Он болен... или
это только так кажется. Щеки у него красные, глаза пустые, он как-то странно
движется и говорит совсем непонятно. В комнате много народу, все смотрят на
нее. Это молодые придворные и растрепанные женщины. Некоторых она узнает.
Филипп подходит к ней и растягивается на полу. Ее хватает какой-то мужчина.
Она не видит его лица, но он издевается над ее незаконным рождением, потом
хватает ее...
А потом страшная, разрывающая ей тело боль, и ужас, и кровь, много крови.
Она кричит. И все.
Рейнер проснулся от крика Алуетт и вскочил. Свет от жаровни освещал
маленькую свернувшуюся калачиком фигурку. Глаза она крепко зажмурила, а рот
широко открыла в крике, и теперь громко стонала, словно чего-то испугалась.
— Нет! Сэр рыцарь, пожалуйста, нет! — кричала она.
— Проснись, Алуетт! Это сон. Любимая, это всего лишь сон!
Проснись! — просил он, прижимая ее к себе и гладя по голове.
Она была вся в поту, когда пришла в себя и прижалась к его крепкой волосатой
груди, ища у него защиты.
— Ох, Рейнер! — шептала она, дрожа как осиновый лист. — Какой
страшный сон!
— Ты помнишь?.. Раздался стук в дверь.
— Что случилось, милорд? — спросил один из монахов.
— Нет, ничего. Моей жене приснился плохой сон, — ответил Рейнер и
вновь повернулся к Алуетт. — Прости, Рейнер, но, пока ты говорил с
монахом, я почти все забыла. Помню только, там был кто-то злой, он меня
схватил... И там, во сне, я не была слепой. Значит, это было до моей
болезни...
Вдруг она вскочила.
— Рейнер! Это было чудо! Я только что поняла. Всего одно мгновение,
когда я проснулась, я видела.. Теперь я помню... я видела твое плечо. Ты
обнимал меня, а потом постучал монах, и все опять стало черным. Господи, я
видела! Как бы мне хотелось посмотреть на тебя! Будет ли это когда-нибудь?
Слезы закапали ему на грудь, и он дал ей выплакаться, не выпуская из своих
объятий, пока она совсем не успокоилась.
Но сам он не мог спать. Ему было о чем подумать. Что же это за сон? Неужели
она увидала то, из-за чего когда-то потеряла уважение к себе? И что это?
Выдумка или несчастье, случившееся с ней взаправду? А если несчастье, то кто
виноват в нем? Кто это чудовище, поселившееся у нее в душе? Неужели она
действительно видела его плечо? Неужели возможно, чтобы зрение вернулось к
ней? А может, между ее слепотой и страшным сном есть связь?
На рассвете они покинули монастырь. День обещал быть теплым и солнечным.
Рейнер решил поторопиться с возвращением в Мессину.
Алуетт разбудил оруженосец Рейнера, помогавший ему одеться. Сначала она,
краснея и боясь взглядов Томаса, скользнула было подальше под одеяло, но
потом стала уговаривать себя, что надо приучаться не обращать ни на кого
внимание, уж коли она решила быть любовницей Рейнера.
Ожидая, когда придет Инноценция, чтобы помочь и ей одеться, она молчала.
Потом Томас ушел, и Рейнер принялся за хлеб, запивая его разбавленным вином.
Ломбардка все не приходила, и Алуетт чувствовала, что теряет последние
остатки смелости. Что надо сказать утром мужчине, сделавшему из девушки
женщину?
— Вы... Вы хорошо спали, милорд? — спросила она наконец.
— Боже, какая учтивость! После такой-то ночи! — поддразнил он ее,
поворачиваясь и гладя ее по щеке. — Лучше скажите:
Любимый
. Я хорошо
спал, — солгал он, — потому что вы были рядом. — У них еще
будет время обсудить ее ночной кошмар. — Алуетт, как вы прелестны
утром! — воскликнул он и поцеловал ее в лоб, как раз когда в комнату
вошла Инноценция.
Рейнер оставил их вдвоем, а сам отправился приглядеть за приготовлениями
Томаса.
— Доброе утро, миледи, — сказала бывшая послушница, внимательно
оглядывая смятые простыни и раскрасневшиеся щеки своей хозяйки. — Вы
здоровы?
— О да! Ах, Инноценция, я так его люблю! Он очень добр ко мне, —
вздохнула она, вспомнив, как Рейнер утешал ее ночью.
— Он хороший человек. И его оруженосец, Томас, тоже очень хороший. Он
заплатил монаху, чтобы тот принес кадку горячей воды, и я помылась.
Алуетт улыбнулась, подумав, что Томас сделал это скорее для себя самого,
ведь теперь находиться рядом с ломбардной стало гораздо приятнее.
Хорошо бы было приодеться для Рейнера, но те несколько платьев, которые она
когда-то взяла с собой в Палермо, мало годились для этой цели. Тогда она
была в плохом настроении, и ей не хотелось украшать себя, да и в монастыре
ей бы этого не позволили. Ничего. Они пробудут в пути еще несколько дней, и
хорошо, что у нее есть с собой теплые вещи. Алуетт не забыла почистить зубы
и надушить за ушами и в ямке на шее прежде, чем надеть чистейший плат. На
поросшем травой холме, с которого хорошо был виден весь Палермо, Инноценция,
ехавшая на муле, попросила придержать коней, чтобы она могла в последний раз
поглядеть на купола собора святого Иоанна и на монастырь, где провела целых
полгода.
— Не жалеешь? — спросила Алуетт. — Я уверена, что мать-
настоятельница с удовольствием примет тебя обратно, если...
— Нет, я не хочу! — ответила Инноценция с такой торопливостью, что
Рейнер и Алуетт рассмеялись.
Рейнер заметил, как Инноценция поглядывает на его оруженосца, и подумал, что
с девушкой еще хлопот не оберешься.
Потом их настиг Фулк де Лангр. Он был в отвратительном настроении, потому
что скакал всю ночь, а когда постучался в двери монастыря, аббатиса сказала
ему, что он опоздал. Фулк бросился на постоялый двор, но там тоже никого не
было. Тогда он решил, что они отправились в ближайший городок, хотя в этом
случае он должен был встретить их по дороге, но он все же помчался туда — и
напрасно. Ему пришлось вновь пришпорить коня и вернуться в Палермо. Не может
быть, чтобы старуха обманула его, когда сказала, что Алуетт уехала и еще
злобно прибавила:
— Желаю, чтобы упрямая девчонка доставила вам больше радости, чем мне.
Если она солгала, он по камешку разнесет ее монастырь.
Алуетт слышала конский топот позади, скрип кожи, бряцанье, но не придавала
этому значения, пока Рейнер не сказал: — Это Фулк. Том, помоги леди Алуетт
сойти с коня и уведи ее подальше.
Через несколько минут появился Фулк де Лангр.
— Доброе утро, кузен, — учтиво приветствовал его Рейнер.
— Приготовься к смерти, — прорычал в ответ, вытаскивая меч, Фулк.
— Это за что же? — изображая невинность, спросил Рейнер, но меч на всякий случай вытащил.
— За то, что ты увез леди Алуетт де Шеневи из монастыря и обесчестил
ее, — сверкая черными глазами, ответил Фулк.
— Боюсь, вас ввели в заблуждение, — не меняя тона, проговорил
Рейнер, хотя лицо у него посуровело. — В монастыре леди Алуетт держали
против ее воли. Что же до второй части вашего обвинения, то оно и вовсе
бессмысленно. Я беру леди Алуетт в жены. Она согласна, а я просто мечтаю об
этом.
— Лжешь, грязный пес!
— Нет, Фулк! Послушайте! — крикнула Алуетт, стоявшая поодаль с
Томасом и Инноценцией. — Сэр Рейнер сказал правду. Я его люблю и по
своей воле покинула монастырь.
О свадьбе она еще успеет поговорить с Рейнером, а теперь ей надо во что бы
то ни стало предотвратить поединок.
— Предлагаю отложить драку по крайней мере до тех пор, пока ваш конь не
отдохнет. — Благоразумие Рейнера могло кого угодно свести сума. —
Он совсем выдохся. Я готов встретиться с вами, где и когда пожелаете. Почему
бы не в Мессине? И пусть король Ричард и король Филипп рассудят, кто из нас
прав.
Фулк не смел помешать Рейнеру возвратиться ко двору. Он не дал бы за свою
жизнь и су, если бы стало известно, что Филипп незаконно держал свою сестру
в монастыре и к тому же что она вступила в открытую связь с рыцарем Ричарда.
Но как же он страстно желал ее. По припухшим губам и теням под глазами Фулк
понял, что опоздал. Она спала с проклятым англичанином! Чертова сука! Она
еще пожалеет об этом. Все равно не миновать ей его постели....
— Ну нет, я убью тебя сейчас и здесь, де Уинслейд. Будем драться без
коней.
И он соскочил с измученного коня.
— Как угодно. Но вы тоже выглядите не лучшим образом. Не хотите ли
отдохнуть немного? А то еще скажут, будто я воспользовался какими-то
преимуществами, кузен Фулк.
Он тоже спешился и отдал поводья Томасу. Как и следовало ожидать, холодное
благоразумие Рейнера привело Фулка в бешенство.
— En garde, де Уинслейд!
Алуетт едва не теряла сознание, прислушиваясь к лязгу мечей, крикам и
тяжелому дыханию рыцарей. Еще никогда она так не жалела о своей слепоте, как
теперь, несмотря на то, что Томас старался ей все рассказать. Однако рыцари
двигались так быстро, что он не поспевал за ними.
— Фулк атакует... Милорд легко парирует его удары. Он потерялся...
— Кто? — закричала Алуетт, думая, что один из рыцарей уже
повержен. Однако лязг мечей успокоил ее, и она поняла, что Томас хотел ей
рассказать о чьем-то ложном выпаде.
— Милорд Рейнер, леди Алуетт! Он теснит Фулка, делает вид, что хочет
ударить в одно место, а бьет совсем в другое.
От беспомощности Алуетт не знала, куда деваться и что думать. Она не
сомневалась, что Фулк решил убить Рейнера. А что будет с ней, если Рейнера
не станет? Нет, без него она жить не будет! Неожиданно он услыхала яростный
вопль.
— Он ранен, миледи! — Кто ранен? — от страха у нее
закружилась голова.
— Фулк ранен! Милорд ранил его в левую руку. Но он все равно дерется...
Однако и усталость, и боль в руке не могли не сказаться. Фулк пожалел, что
не поймал Рейнера на слове и не дал себе часок отдохнуть. Рейнер бы не
отказался от своих слов... Теперь слишком поздно. Надо идти до конца, что бы
там ни было.
— Сэр Рейнер атакует! Он жмет Фулка! Опять ранил его! Он упал! Фулк
упал! — восторженно заорал Томас и побежал к своему хозяину.
Рейнер ранил Фулка в правый бок, но хотя рана сильно кровила, она не была
смертельной. Фулк потерял шлем, лежал на земле и смотрел вверх ненавидящими
глазами. Рейнер имел полное право добить его, и Фулк не задумался бы сделать
это, будь он на его месте, он бы и
Отче наш...
не дал ему сказать. Рейнер
понимал это не хуже самого Фулка.
— Убейте меня и покончим с нашим раздором, кузен, — с трудом
выдавил из себя Фулк. Лицо его было искажено от боли.
— Нет, не могу. Ведь мы все-таки родственники. Могли бы быть друзьями.
— Мы желаем одну женщину и никогда не будем друзьями.
Теперь Рейнер точно знал то, о чем лишь подозревал раньше. Всего на одно
мгновение он позволил гневу овладеть собой, но быстро спохватился и приказал
Томасу:
— Пойди в монастырь и приведи братьев. Пусть они заберут этого негодяя.
И догоняй нас. — Потом он опять повернулся к кузену. — Если ваши
раны и ваша подлость не доконают вас, кузен, надеюсь, вы обратите ваш меч
против сарацин.
Почти теряя сознание, Фулк все же видел, как Рейнер обнял Алуетт, посадил ее
на коня и ускакал вместе с ней и ее служанкой.
Я проиграл, — подумал
он. — Филиппу Французскому лучше не показываться на глаза. Но Алуетт
все равно будет моей. Даже если мне придется пойти на сговор с самим
Саладином. Алуетт де Шеневи будет моей
Остальная часть пути прошла спокойно, и на четвертый день они въехали в
Мессину.
— Я отвезу вас прямо во дворец Ричарда, — сказал Рейнер,
сворачивая на боковую дорогу, чтобы не ехать через весь город. — Лучше
вам побыть там, пока Филипп не узнает о вашем возвращении.
— Рейнер, а что будет с Эрменгардой? — чувствуя за собой вину,
спросила Алуетт.
Если бы не ее преданность, быть бы ей и теперь в монастыре, а она даже ни
разу не вспомни
...Закладка в соц.сетях
