Жанр: Любовные романы
Венец желаний
...гляда, в котором больше
не было ни доброты, ни дружелюбия, отличавших его от озверевших от крови
разбойников, тоже носивших на спине и груди крест. Огонь погас в его глазах,
и теперь в них было пусто...
На почтительном расстоянии Инноценция шла за Рейнером и его псом, когда они
покинули каменный дом и направились в центр города. Изредка пес оглядывался
и лаял, посматривая, не собирается ли кто обидеть девушку, а его хозяин шел
вперед не разбирая дороги, словно в каком-то кошмарном сне. В конце концов
он остановился возле маленькой таверны, каких было полным-полно по всему
городу, и уселся за первый же стоявший на его пути стол. Бросив хозяину
горсть монет, он заказал вина для всех.
Фулк де Лангр все еще не мог прийти в себя от того, как удачно все вышло.
Алуетт принесли на корабль, пока она была без чувств, и это тоже было
хорошо, потому что, приди она в себя, и ее крики и возня могли бы вызвать
ненужное любопытство и привлечь внимание людей на улицах города. Но она не
пришла в себя, когда простыню сняли, а ее положили на койку в его каюте. Он
даже прикоснулся к ее груди, чтобы убедиться, не перестала ли она дышать.
Успокоившись, Фулк задумался над тем, как ему добиться от нее покорности,
когда она проснется.
Чтобы скрасить себе ожидание, он вышел на палубу и радостно улыбнулся при
виде удалявшейся с глаз Акры и садившегося за горой Кармель солнца. Ощутив
вдруг прилив щедрости, он предложил выпить капитану-генуэзцу, не обращая
внимания на то, что тот посматривает на него не совсем дружелюбно. Черт с
ним! Может, ревнует? Наверняка он заметил, что Фулк с солдатами пронес в
каюту завернутую в простыню женщину. Пусть его! Фулк заплатил два золотых
византина сверху, чтобы на ночь занять каюту капитана и избежать вопросов
настырных пассажиров, если им что померещится.
Несмотря на успокаивающее действие вина, Фулк совсем разволновался, когда
спустился вниз и обнаружил, что Алуетт все еще без сознания.
Тихонько прижав ладонь к ее носу, он облегченно вздохнул, но, чтобы
окончательно удостовериться, поднял ей веки и заглянул в слепые глаза.
Зрачки сократились, когда он поднес поближе свечу.
Взяв нож, Фулк разрезал шелковый корсаж и сорочку из великолепного
египетского полотна.
В сгущающихся сумерках он смотрел на поднимавшиеся и опадавшие в синих
прожилках груди, потом протянул руки и стал ласкать розовые соски, но Алуетт
ничем не выдала, что чувствует его прикосновение.
Несколько минут он размышлял, не взять ли ее, как она есть...бесчувственную
и бессловесную. Войти в нее и излить в нее свое семя, пока она лежит, ни о
чем не ведая. И сам удивился тому, насколько равнодушно воспринял эту мысль,
словно он не мужчина, а евнух. Нет, ему надо, чтобы она ожила, чтобы
сопротивлялась и восставала против него всем своим женским естеством, все
равно ей с ним де справиться. Вот тогда, с Божьей помощью, он ей докажет! Он
прикрыл ее простыней и сел рядом. Лет, надо подождать... Она этого стоит!
На рассвете, когда показался Тир, Фулк совсем отчаялся. Алуетт де Шеневи не
пришла в себя, и не было никакой надежды, что ее состояние улучшится.
Неужели он слишком сильно ударил ее? Господи, да он только прикоснулся к
ней, чтобы она замолчала.
Вот будет дело, если Филипп узнает, что его сестра умерла от удара,
расколовшего ей череп. Да сам ад не сравнится с тем, что устроит ему Филипп
Капет!
Пока Фулк высаживался на берег, ему пришло в голову, что удача все-таки пока
не оставила его. Филиппа еще не было, и его не ждали раньше назначенного
времени.
Прекрасно, — подумал Фулк. — Надо поискать какого-нибудь
сарацинского лекаря... или еврейского... и пусть он ее вылечит до приезда
Филиппа
.
— Эй! Ты там! — окликнул он темнокожего сарацина. — Мне нужен
лекарь. Я тебе заплачу... И ему тоже... Хорошо заплачу.
— Кому лекарь, эфенди? — спросил сарацин, поднимая на него наглые
глаза. Несмотря на почтительное
эфенди
, никакой почтительности в его
голосе не было.
— Ну, конечно, не мне! — огрызнулся Фулк, чувствуя, как его
захлестывает ярость. — Ты что, не видишь? Это для госпожи... Для моей
жены, — торопливо добавил он.
Зачем неверному псу знать слишком много!
Однако сарацин даже не пошевелился. Как стоял, прислонившись к столбу, так и
остался стоять, смотря на него, не мигая, словно ящерица.
В конце концов Фулк достал золотую монету, которую сарацин небрежно
попробовал на зуб прежде, чем спрятать в карман своего просторного а
грязного одеяния.
— Иди за мной, — сказал он.
— С женой? — спросил Фулк.
Сарацин, уже удалившийся на довольно большое расстояние, остановился и
обернулся.
— Да, — ответил он, глядя на франка с откровенной издевкой.
Когда же по кивку Фулка рядом с ним выросли два вооруженных воина, ему это
не понравилось.
— Мы пойдем одни, иначе я не поведу тебя. Идти без провожатых по
незнакомому городу?
Вдруг Фулк понял, что ему воздается за то, что он пытался сотворить с
Рейнером в Генуе. Однако выбора у него не было. Он думал об этом, глядя на
безжизненное тело. Если он хочет вырваться из этой проклятой страны и
вернуться в прохладные зеленые леса Франции и Англии, Алуетт надо вылечить.
Если же она умрет, самое малое, что может сделать с ним Филипп, — это
отрубить ему голову. Ненадолго его заняла мысль, почему Филипп так привязан
к своей незаконной сестре. Может, он сам испытывает к ней нечто вроде
противоестественной страсти?
— Ладно, только не вздумай меня надуть, — сказал он, постаравшись
придать своему голосу властность. — Я тоже вооружен.
Фулк сразу же понял, что сглупил. Да он не успеет даже вынуть меч или
кинжал, если будет нести Алуетт. Глаза сарацина сказали ему, что тот подумал
о том же, но, не говоря ни слова, он повернулся и зашагал в город.
Поначалу нести хрупкую Алуетт было не тяжело, однако время и жаркое солнце
делали свое дело. Фулку казалось, что они уже целый час идут мимо лавок,
мечетей, церквей по узким улочкам, где обитатели третьего и четвертого
этажей легко могли дотянуться друг до друга над головами резких прохожих.
Один раз его с Алуетт чуть не облили чем-то.
Наконец сарацин остановился возле каменного дома, отличавшегося от других
только нарисованной над арочным входом змеей, обвившей чашу.
— Сюда, эфенди.
Внутри Фулк увидел полдюжины кроватей, на каждой из которых лежал
смуглокожий больной. Люди были похожи на нищих — двое мужчин, женщина и
дети, — но простыни сверкали чистотой, а сами больные вымыты и умащены
чем-то приятно пахнущим. Устремленные на Фулка любопытные взоры не были
затуманены болью.
Фулк обернулся, чтобы что-то сказать сарацину, но его уже и след простыл.
Фулк бросился к двери. На улице были только женщины с закутанными лицами и
дети.
Кто-то тихо вошел в комнату. Фулку показалось, р вошедшего нет возраста,
впрочем, как у многих в этой пустыне. Стоит миновать юность, и уже никто не
скажет, сколько человеку лет то ли сорок, то ли шестьдесят.
— Я... Я не позволю лечить мою жену вместе со всяким сбродом! —
заявил Фулк.
— Вряд ли в ваших интересах диктовать условия, — спокойно ответил
лекарь. — Разве у вас не безвыходное положение? — Он, не выказывая
никаких чувств, оглядел неподвижную Алуетт, ее приоткрытые губы, прислушался
к тихому дыханию. — У меня здесь есть отдельная смотровая комната.
Отнесите ее туда.
Он махнул налево.
У Фулка появилось странное ощущение, что его ждали.
По знаку лекаря он положил Алуетт на высокую кровать посреди комнаты. На
полках вдоль стен стояли кувшины и бутыли с разными жидкостями. С потолка
свисали сухие травы. Через окна и дыру в потолке прямо над кроватью в
комнату вливалось много света.
Освободившись от ноши, Фулк счел себя обязанным еще раз проявить власть. Он
вытащил кинжал и приставил его к груди лекаря.
— Эта женщина — сестра короля Франции, — сказал он, — и моя
жена. Если она умрет, ты тоже умрешь самой мучительной смертью.
Сарацин даже не вздрогнул. Он все также осматривал Алуетт.
— Угрозами делу не поможешь, — ответил он.
— Нет, но есть люди, которые знают, куда я пошел. Они на тебе места
живого не оставят, если что-нибудь случится с ней или со мной.
Поверил ли ему сарацин? Фулк смотрел в сторону, когда говорил все это,
отлично зная-, что его люди сейчас, наверное, умирают от жары и вряд ли даже
попытались проследить, куда его повели. Он никогда не платил им столько,
чтобы они забывали о себе ради него.
Сарацин взглянул на него. Похоже было, что он принял решение.
— Гассан! — позвал он, щелкнув пальцами. Худенький юноша скользнул
в комнату. Лекарь что-то приказал ему по-арабски, после чего юноша закивал
головой и, бросив взгляд на Фулка, быстро вышел.
— Что ты ему сказал? — подозрительно спросил Фулк.
— Послал его к аптекарю за травами, которых у меня нет, — спокойно
ответил лекарь. — Могу я теперь спросить, каким образом ваша жена
получила удар по голове?
Невероятно! Ведь он даже не сказал сарацину, в чем, собственно, дело.
— Откуда ты знаешь? Занимаешься черной магией? Сарацин даже не
рассмеялся.
— Это не магия. Здесь у нее большое грязное пятно. — Он показал на
затылок Алуетт. — Кровь в волосах. Чем вы ее ударили? — спросил он
спокойно, словно речь шла о погоде.
Ну и наглость! Однако Фулк де Лангр не посмел солгать.
— Кулаком. Ты... Вы не понимаете! Она... Я должен был....
— Не стоит объяснять, — сказал лекарь.
— Вы можете ее спасти? Сделать так, чтобы она очнулась?
— Думаю, что спасти ее жизнь мне удастся, но она может не захотеть
проснуться. Вы ее ударили, и теперь она там, где ее душа чувствует себя в
безопасности, пока тело не совсем здорово. Ничего тут ускорить нельзя,
эфенди.
— Я уже сказал тебе, что она должна проснуться до приезда
Филиппа! — крикнул Фулк, теряя разум от мысли, что Филипп обрушит на
него свою ярость или просто-напросто не возьмет на корабль. Попробовать, что
ли, убедить Филиппа, что Алуетт ударилась случайно? Когда лекарь сделает
свое дело, он заставит его замолчать навсегда, а Алуетт, может быть, и не
вспомнит о том, как бросилась на него.
Только на второй день после исчезновения Алуетт, Анри и Инноценции удалось
увести Рейнера из таверны. Всю ночь до утра он приходил в себя и ругал
женщин за неверность.
— Мы должны ее найти! — убеждал его Анри, отпаивая горьким и
черным сарацинским питьем под названием кофе.
В первые две чашки Анри щедро налил ликера, и в висках у Рейнера стало
стучать тише, но лицо Анри все еще расплывалось. — Зачем? — Голос
Рейнера потерял обычную живость. — Она сделала свой выбор. На этот раз
а верю, что она именно этого хотела. Если она тебе нужна, почему бы тебе
самому не отправиться на поиски?
Анри изменился в лице.
— Я боюсь ехать один, — признался он после недолгого
молчания. — Потом, даже если я ее найду, она все равно не вернется,
если вы ее не попросите. И еще я об одном подумал... откуда мы знаем, что
она в монастыре? Сама написать она не могла, значит, все может быть. А вдруг
ее похитили.
— Я думал об этом, обыскал все французские корабли, но ее там не было.
Я осмотрел все, залез в каждую бочку, заглянул под каждую простыню. Ее там
не было, — удрученно сказал Рейнер.
— Значит, если ее похитили не французы, могли похитить сарацины. А что,
если она уже гареме Саладина, этого неверного пса?
При мысли, что какой-нибудь сластолюбивый сарацин сейчас трогает его Алуетт,
кровь бросила в лицо Рейнеру.
— Саладин ее не возьмет, — убежденно сказал Рейнер, хотя на самом
деле вовсе не был убежден в том, ведь Саладин знает о ее красоте и
музыкальном даре. — Султан — честный человек. Он верит в законы
рыцарства.
Но он всего лишь мужчина. А может даже честный мужчина остаться честным, если речь идет о Жаворонке?
— Я пошлю письмо Саладину. Если она у нег он не будет этого
скрывать, — сказал Рейнер, доставая из кошеля на поясе заветное кольцо.
Может, какой-нибудь эмир попроще похитил его любимую? Тогда Саладин прикажет
вернуть ее. Но если это сам султан и он уже вкусил прелесть обладания ее
телом, как бы она этому ни сопротивлялась, ничто не убедит его отпустить
ее. — Мы не должны ждать, — вдруг заторопился Рейнер и стал
натягивать на себя тунику — м пройти несколько дней, пока письмо дойдет до
султана. Нам лучше пока проехаться по монастырям и убедиться, что Алуетт там
нет.
— По монастырям? Там, где хозяйничают сарацины? — Анри судорожно
сглотнул слюну и побледнел. — Но как?..
— Все будет в порядке, — сказал Рейнер и показал ему
кольцо. — Я запечатаю им письмо султану, а потом надену на палец, и мы
отправимся в путь. Саладин сказал мне, что оно защитит меня. Честно говоря,
ему я доверяю больше, чем Филиппу.
Как Рейнер и ожидал, Ричард Львиное Сердце излил на него весь свой гнев.
— Плевать я хотел на кольцо Саладина! Какое мне дело до того, что
Саладин пообещал тебе безопасность! — рычал Ричард. — Почему это я
должен рисковать одним из лучших моих рыцарей и французским аристократом,
которого Филипп
любезно
оставил мне... — Он иронически улыбнулся и отвесил
поклон в сторону Анри. — Пришли, чтобы я разрешил вам затеять
бессмысленные поиски в пустыне? А вам не приходило в голову, что у меня на
вас другие планы? Хватит вам бегать за дамами!
Рейнер знал, что с Ричардом опасно спорить. Он был сам не свой, потому что
уже кончился июль и наступил август, а Саладин не дал никакого ответа на его
требования о выкупе. Еда для пленных мусульман обходилась недешево, да к
тому же они задерживали его в Акре.
Однако Рейнер тоже не в силах был играть роль УЧТИВОГО придворного и пошел в
лобовую атаку.
— Сир, нам здесь нечего делать, кроме как сторожить пленных, пока вы
ведете переговоры. Закон рыцарства обязывает меня защитить мою даму если ей
нужна моя защита.
— Она выбрала монастырь, — проворчал Ричард. — Так что защита
земного рыцаря ей, кажется, не очень-то нужна.
— Я не могу доверять записке, ваша милость. Пусть она сама мне скажет.
Если все так, как там написано, я немедленно вернусь и буду делать все, что
вы мне прикажете.
Он, не уклоняясь, встретил взгляд Ричарда, что было по силам только ему
одному.
— Вы хотите сказать, что ничего не побоитесь, если она вам
откажет? — недовольно переспросил Ричард. — Скажите на милость! А
мне-то зачем самоубийца? Ладно, поезжайте, черт с вами!
Рейнер и Анри раскланялись и уже повернулись было, чтобы уйти, как Ричард
сказал:
— Эй, сегодня второе августа. Вы должны вернуться до двадцатого, чтобы
там ни случилось. Больше времени я вам дать не могу, потому что двадцатого
жду окончательного ответа от Сала — дина. Потом мы отправимся в Иерусалим.
На другой день после того, как Фулк принес Алуетт к сарацину, он стоял возле
ее кровати и смотрел на нее. Она все еще не приходила в себя, но иногда
двигала то рукой, то ногой и даже стонала.
Он не слышал, как в комнату вошли двое. Когда же обернулся, повинуясь
шестому чувству, они уже стояли возле двери.
Закутанные до самых глаз, они смотрели на него холодным взглядом черных, с
покрасневшими белками глаз.
— Кто вы? Что вам надо от меня? — крикнул Фулк, хватаясь за
кинжал.
— Мы от Рашид эд-Дин Синана, пусть его имя живет вечно... Тебе он
известен как старый Владыка гор. Мы пришли за тобой, Фулк де Лангр.
Человек говорил странным, словно сонным, голосом, и Фулк унюхал непонятный
едкий запах, исходивший от обоих мужчин, которые подходили к нему все ближе
и ближе, пока он безуспешно пытался вытащить меч.
Глава 28
Алуетт мало что понимала, разве лишь что изменился голос человека,
заботившегося о ней, и исчезло нечто зловещее, пугавшее ее.
Она все еще плыла на облаке над землей, хотя глаза у нее были открыты и она
подчинялась самым простым приказаниям, например:
Сядьте
, — или:
Повернитесь на бок, чтобы я мог осмотреть рану на голове
, — или:
Съешьте суп, пожалуйста
. Она подчинялась, потому что вдыхала вкусный запах
и чувствовала ложку у своих губ. Постепенно силы возвращались к ней, и
голова перестала кружиться, когда она садилась. Даже боль в висках сошла на
нет.
Она не могла сказать, кто она и как здесь очутилась, где бы это здесь ни
было, но два человека с добрыми голосами были заботливы с ней и поили ее
горькими отварами, после которых она чувствовала себя крепче. Ее память была
как чистый лист бумаги.
Алуетт знала, что голос одного из тех, кто заботился о ней, слышала раньше,
хотя она не могла бы сказать, когда слышала его. Может быть, если бы они
говорили не по-арабски, она бы вспомнила. Алуетт очень хотела вспомнить, но
потом решила, что раньше или позже они ей сами все скажут.
— Я пришел, как только получил твое послание, Омар Аль-Карим. Как
приятно видеть тебя снова. — И мне приятно, дорогой учитель. Почтенный
Эль-Каммас, не та ли это женщина, слепоту которой ты хотел попытаться
исцелить? Это ее похитил Фулк де Лангр?
— Та самая. Франки называют ее Алуетт де Шеневи. Она в самом деле
слепая, но мне кажется, что ее слепота скорее от душевной раны, чем от
болезни тела. Она была без сознания, когда французский рыцарь принес ее к
тебе?
Аль-Карим коротко описал ее состояние, не забыл и о ране на затылке.
— Ей уже гораздо лучше.
Старый мавр взглянул на красивую женщину, лежавшую на кровати, на блестящие
черные волосы, закрывавшие белые худенькие плечи. Она была в сознании и
наслаждалась легким ветерком от опахала, которым размахивал над ней Гассан.
— А где франк, который принес ее?
— Я сделал, как ты велел, Эль-Каммас. Здесь были хашашины. Не думаю,
что он еще живой.
Эль-Каммас удовлетворенно вздохнул, хотя как лекарь он не чувствовал радости
при мысли о тех испытаниях, которые пришлось перенести Фулку де Лангру перед
смертью. Интересно, его убили в Тире или ассассины-убийцы решили
позабавиться с ним и утащили его с собой, чтобы сам старый Владыка гор мог
распорядиться coup de grace.
Де Лангр был воплощением зла и потому заслуживал смерти. Теперь Алуетт
свободна от него и можно взяться за исцеление ее души. Если Аллах пожелает,
Эль-Каммас вернет ей зрение. Когда придет время, он пошлет за юным
возлюбленным этой женщины, и, если Рейнер такой, как он думает, женщина
исцелится полностью.
— Учитель, ты будешь лечить ее травами или сном? — спросил старого
мавра его бывший ученик.
Эль-Каммас ответил не сразу. — Твои отвары успокоили ее, предотвратили
воспаление и конвульсии, которые могли случиться от давления на мозг. Ты
многому научился. А сон хорош, только если больной в сознании и можно не
считаться со временем. Нет, я попытаюсь действовать гипнозом. Этому
искусству меня научили греки. Смотри.
Он уселся на стул рядом с кроватью, на которой лежала Алуетт, как будто
услышавшая что-то.
— Алуетт... Алуетт де Шеневи... Слушай меня, Алуетт. Меня зовут Эль-
Каммас. Я помогу тебе, но ты должна все делать, что я тебе скажу. Не
напрягайся. Твои веки тяжелеют, Алуетт. Закрой глаза. Слушай меня....
Его приятный низкий голос подействовал на Алуетт успокаивающе. У нее не было
сил сопротивляться ему, да и зачем, если он обещает ей только хорошее. Тени
от ресниц легли ей на щеки, когда она опустила веки. Ей казалось, что она
плывет, следуя за голосом, что она совсем легкая и прошло всего несколько
мгновений, а может, несколько недель, прежде чем тот же голос спросил ее:
— Ты помнишь, что ты леди Алуетт де Шеневи? Что ты была придворной
дамой Филиппа Французского, а потом фрейлиной Беренгарии, королевы Англии?
Каким-то образом она поняла, что это правда, но сейчас это не имело для нее
никакого значения.
— Да, — тихо сказала она.
— Хорошо. Мы еще вернемся к этому в свое время, а теперь я хочу, чтобы
ты вспомнила свое детство. Скажи мне, Алуетт, какое у тебя самое раннее
воспоминание?
Алуетт послушно отправилась в путешествие по времени и вспомнила замок
Шеневи, расположенный на берегу реки. Она может рассказать о себе. Щеки у
нее цвета вишни, волосы черные, и она все время смеется, потому что играет в
прятки с братом Анри, а потом делает вид, что кричит от страха, когда он
находит ее в старой башне.
— Ты улыбаешься, когда рассказываешь о замке и об Анри. Ты была
счастлива?
— О да. Все меня любили. И Анри, мой сводный брат, и мой отец, и моя
няня Эрменгарда...
— А твоя мать, Алуетт?
Морщинка пересекла белый чистый лоб Алуетт.
— Ее нет. Она... Она умерла, когда родила меня.
— А что твой отец рассказывал тебе о матери? Как ее звали?
— Лизетт. Он говорил, что она была очень красивой... И у нее были такие
же черные волосы, как у меня, такие же голубые глаза и припухлые губы.
— А как было ее полное имя? Она — дочь какого-нибудь аристократа? Может
быть, барона?
— Нет, ее звали просто Лизетт. Она была... прачкой, а потом ее увидел
король.
А, — подумал Эль-Каммас, — здесь больше, чем я думал
.
— Значит, она была возлюбленной короля? Должен я так понимать, что ты —
плод их любви? — продолжал он расспрашивать Алуетт.
— Да, — просто сказала она.
В первый раз она не почувствовала стыда или вины, вспоминая своих родителей
по требованию доброго голоса. Так оно было. И она не несет за это
ответственности.
— Твой отчим не любил тебя?
— О нет, любил. Когда я подросла и он понял, что я все пойму, он сказал
мне, что мой отец — король Людовик, хотя я знала, что не все стали бы
гордиться этим. Еще он сказал, что с радостью взял в жены мою мать и очень
горевал, когда она умерла. Он полюбил ее и надеялся, что она забудет своего
королевского обидчика и тоже полюбит его... Он любил ее больше, чем тот, кто
подарил ей знатную дочь. I Еще и теперь она помнила голос графа де Шеневи,
когда он рассказывал ей о ее матери, милой маленькой Лизетт.
— Ты когда-нибудь видела своего отца, короля Людовика? Он признал тебя?
— Не публично, чтобы не оскорбить меня. Мой отец... Я хотела сказать,
граф... Он сказал мне, что король Людовик подарил мне деньги, которые должны
были стать моим приданым.
— Расскажи мне о своих встречах с королем, Алуетт, — потребовал
голос.
— Я видела его много раз. Раз в год мы с отцом отправлялись во дворец.
Король Людовик был добр со мной...
Едва она начала говорить об этом, как у нее опять разболелись виски, сначала
не очень сильно, а потом боль стала нестерпимой.
Эль-Каммас тотчас заметил, как изменилось лицо его подопечной, как она
судорожно задышала, как расширились зрачки ее невидящих глаз. Она словно
хотела обойти что-то, что лежало на дороге ее воспоминаний. Если поспешить,
можно все испортить.
— Мы продолжим в другой день, — успокоил ее голос. — А теперь
отдыхай. Я дам тебе лекарство, и ты заснешь. Боль утихнет. Когда же ты
проснешься, то будешь помнить, что ты — Алуетт де Шеневи и мы с тобой
говорили о твоем детстве. Забудь о том, что причинило тебе боль.
Рейнер и Анри объездили всю Палестину вдоль и поперек в поисках Алуетт. Они
купили себе маленьких арабских лошадок у одного сарацина, зная, что местные
лошади быстрее и выносливее в пустыне, чем большие европейские кони. К тому
же они могли долго обходиться без воды и пить много, когда случалось
набрести на колодец.
Рыцари сделали еще одну уступку жаре, сняв свои кольчуги и шлемы и надев
белые одеяния местных жителей.
Рейнер совсем стал похож на сарацина, — думал Анри, когда они ехали от
wadi до wadi. Солнце пустыни прокалило ему руки и лицо, и теперь они у него
цвета меди, отчего карие глаза кажутся еще темнее, чем раньше. Да, Рейнер
вполне может сойти за молодого эмира
.
Сам Анри, белокурый и белокожий, очень страдал от ожогов и облегчение
находил только в мази алоэ, проданной ему одним из встреченных на пути
торговцев.
Передвигались они в основном по ночам, чтобы
...Закладка в соц.сетях
