Жанр: Любовные романы
Семейный стриптиз
...о помогала Мишель выбрать веселенькую,
в розочках с крохотными листочками, ткань для обивки — ту самую ткань, что
сей—час виновато хлопала на ветру полуотодранными лоскутами.
Опершись локтями на стол, Джада прижала ладонь ко лбу и на миг закрыла
глаза. Когда она ночью вернулась домой, Клинтон встретил ее на пороге с
малышкой на руках. Он не поинтересовался судьбой соседей, не спро—сил, что у
них стряслось.
— Нечего тебе было там делать, — заявил он, пока Джада поднималась по ступенькам крыльца.
— Это почему же? — Она решила, что Клинтон недово—лен ее праздным
любопытством. — Я ведь не глазеть туда ходила, а хотела помочь. У меня
нет подруги ближе Ми—шель.
— Нам ни к чему со всем этим связываться, — отрезал Клинтон,
закрыв за женой входную дверь. — Фрэнк Рус—со — известный жулик. Вечно
всем на лапу давал, иначе не видать бы ему его хваленых контрактов как своих
ушей.
Клинтон и раньше костерил соседа при любой возмож—ности, но Джада не могла
понять, то ли виной тому эле—ментарная зависть к успехам Руссо, то ли у мужа
есть ре—альные поводы для неприязни.
— Контракты тут ни при чем, черт побери, — сказала она в
ответ. — Копы искали наркотики.
— Этот сукин сын еще и наркотой промышлял? — за—рычал Клинтон.
Шерили вздрогнула, распахнула глазенки и заплакала. Передав ее жене, Клинтон
принялся мерить шагами комнату. — Говорил же, чтоб не связывалась с
ними! Знаешь, что теперь будет? Завтра копы как коршуны налетят с допросами.
У них одно на уме — где негры, там наркота. Боже милостивый! Вот задница
ненасытная! Те—перь он всю нашу семью под монастырь подведет!
— Прежде всего он подведет под монастырь свою соб—ственную
семью, — ледяным тоном отозвалась Джада и за—шагала вверх по лестнице,
пытаясь успокоить Шерили. Господи, кто бы успокоил ее маму... — Случись
такое с чернокожим, ты ни за что не поверил бы в версию полиции о
наркотиках. Орал бы, что копы оклеветали честного парня. Мы не знаем, что
там произошло, и нечего беситься.
Мишель, понятное дело, на работу не вышла, а Джада ни словом не обмолвилась
об облаве у Руссо. Часа три она названивала то в полицию, то в суд, но
ничего не добилась. Потом дважды проверила автоответчик у себя дома, на тот
случай, если позвонила Мишель. Сообщений не было.
Услышав стук в дверь, Джада поспешно подняла голову и схватила ручку.
— Да?
В кабинет вошла ее секретарша Анна с расширенными от изумления, едва ли не
выпрыгивающими из орбит гла—зами:
— Смотрите! — Анна шлепнула на идеально аккурат—ный стол
начальницы газету — не
Нью-Йорк тайме
или
Уолл-стрит джорнэл
, откуда
Джада ежедневно черпала деловые новости, а местную газетенку, вечно
изобилую—щую сплетнями округа. — Вот здесь!
У Джады не было ни малейшего желания любоваться кровавыми сценами, но Анна
не успокоилась бы, пока своего не добилась.
Чужое горе — тройное счастье
—
это как раз про Анну.
— Ну? Что на этот раз? Убийство? Ограбление? — уста—ло
поинтересовалась Джада, опуская взгляд на газету.
Целый разворот чертового желтого листка пестрел снимками дома Руссо,
окровавленного лица Фрэнка и... Матерь божья!., самой Мишель в голубом
пальто и в наручниках.
НАРКОБАРОН? Правосудие докажет
— кричал заголовок.
Прижав ладонь ко рту, Джада едва успела заглушить крик ужаса. Этого не может
быть!
— Ну, как вам? — Судя по тону, Анна наслаждалась си—туацией.
Джада схватила мерзкий листок со стола, скомкала и швырнула в корзину.
— Безобразие! Какое они имеют право?! Вынесли бы уж с ходу приговор — и
дело с концом! Вину этого челове—ка еще никто не доказал. Газетчики слишком
далеко захо—дят. — Джада хмуро взглянула на секретаршу: — Надеюсь,
когда Мишель выйдет на работу, никто из вас не забудет, что ее никто ни в
чем не обвинял. А теперь... займитесь для разнообразия чем-нибудь полезным.
Выпроводив секретаршу, Джада прошлась по коридо—ру, переговорила кое с кем
из сотрудников и приняла важ—ного клиента. Сейчас главное — не показать, до
какой сте—пени она потрясена. Вернувшись в кабинет, она первым делом
бросилась к корзине за газетой. Разгладила, как смогла, и в считаные минуты
проглотила статью от первой до последней строчки. Слава богу! Чтиво не из
приятных, и писака, прямо скажем, третьесортный, но главное он донес:
наркотиков в доме не нашли, а с домом и с его хозяином обошлись излишне
жестоко. Джада знала, что в пос—леднее время полиция с особым рвением
взялась за наркодельцов. Но она знала и другое: успеха без зависти не
бы—вает, так что заносчивый Фрэнк Руссо наверняка зарабо—тал себе целую
армию недругов.
Ее мысли прервал зуммер интеркома.
— Мишель на линии! — выдохнула Анна свистящим шепотом, будто сам
Аль Капоне восстал из мертвых и взял—ся обзванивать окружные банки.
Джада подняла трубку, предварительно убедившись, что секретарша положила
свою.
— Ты уже слышала? — произнес голос Мишель. Джада подозревала, что
любознательная Анна найдет способ подслушать — если не через интерком, то по
одно—му из параллельных телефонов.
— Все уже слышали, солнышко, — ответила она в труб—ку. — Ты
где?
— Дома.
Только на это Мишель и хватило. Она всхлипнула и разразилась такими звуками,
которых Джада ни сама слы—шать не хотела, ни уж тем более Анне не позволила
бы. Подняв телефон, она оттащила его от стола, насколько по—зволил провод,
опустила на пол и с прижатой к уху трубкой дотянулась до двери. Стоило Джаде
выглянуть, как все подчиненные — в том числе и Анна — обратили на нее
взгляды, но тут же отвернулись. Ни одна из них не висела на телефоне.
— Боже, боже! Какой ужас, Джада! Наш дом... — Мишель зарыдала. —
Мне нужно идти, я должна забрать ребят. Они всю ночь провели в детском
приюте, представляешь? — Да—вясь слезами, она еще что-то говорила о
Фрэнке, о списке вещей, о разбитом зеркале...
— Стоп, Мишель. Успокойся. Забудь о зеркалах, крес—лах и прочей ерунде.
Самое главное — дети, а с ними все в порядке. Можем сегодня привести их ко
мне, а завтра на пару наведем у вас порядок.
— Ох, Джада... — всхлипнула Мишель и опять залепе—тала что-то о Фрэнке.
— Он тоже дома? — Не переборщить бы с вопросами. Когда у людей
горе, им не до интервью. — Он с тобой?
— Не-ет! — сквозь слезы простонала Мишель. — Мне с ним даже
поговорить не разрешили, но адвокат пообещал, что сегодня или завтра его
выпустят под залог. Это кошмар, Джада! Сущий кошмар! Фрэнк ведь ничего не
сде—лал...
От ее рыданий у Джады тоже слезы навернулись на глаза.
— Мишель! Мишель!!! Поплачь немножко, раз уж не—вмоготу, но потом —
слышишь меня? — потом умойся и возьми себя в руки. Хотя бы ради Дженны
и Фрэнки. Хо—чешь, я с тобой за ними поеду? Детский приют — не самое милое
мес...
— Я сама справлюсь, — шепнула Мишель и повторила, явно уговаривая
себя: — Справлюсь.
— Ладно. Тогда я быстренько закругляюсь с работой, по пути прикупаю
пиццы, и мы устраиваем банкет. Захо—чешь — и поспишь у меня, вместе с
ребятами.
— Поспишь? Господи, Джада! Какой там сон! Мне до конца жизни не уснуть.
— Тоже неплохо, если подумать. Зачем, спрашивается, сон придумали?
Потеря времени, и больше ничего. А у тебя дел по горло. Ты как? В
порядке? — напоследок спросила она.
— Почти. Учитывая обстоятельства. Джада...
— Что?
— Спасибо. Я этого никогда не забуду.
— Очень надеюсь, солнышко, что забудешь, как только все уладится. А
пока ответь-ка на вопрос века: какую пиццу любят твои ребята?
ГЛАВА 10
— Нужно хоть что-нибудь делать, Энджи, — заявил Тони прямо с
порога кабинета. — Такой образ жизни вре—ден для здоровья. Ты уже плохо
выглядишь. — Он вытянул шею, вглядываясь в дочь. — Ничем не
интересуешься... не встала даже посмотреть, что ночью на улице творилось.
— А что там творилось? — тупо спросила Энджи.
— Неужели не слышала? Ни сирен полицейских, ни грохота, который копы
устроили?
Энджи покачала головой. Накануне она нашла в спра—вочнике номер аптеки,
доставляющей лекарства на дом, и винегрет из снотворных сделал свое дело.
— Но сегодня-то ты видела желтую полицейскую ленту вокруг дома? Копы,
мерзавцы, разнесли там все, что можно.
Энджи опять качнула головой. Она понятия не имела, о чем толкует отец, и,
главное, не интересовалась.
— Энджи! Полиция устроила облаву на торговцев нар—котиками! Совсем
рядом с нами, в конце квартала! — Он подозрительно сузил глаза: — Ты
когда в последний раз из дому выходила?
— Попозже выйду, — схитрила Энджи. Когда, в самом деле? Дня два
назад? Три? На ней был все тот же отцовский свитер, под ней — все тот же
кожаный диван, и видок, должно быть, диковатый.
— Вот и прекрасно! Свидание? — Тони прошел нако—нец в комнату и
пристроился на подлокотнике.
— Угу. С мамой, — мрачно отозвалась Энджи.
— О-о-о! Мама вернулась?
Отец изо всех сил изображал безразличие, но Энджи ему провести не удалось.
Рыбак рыбака... Жгучее, до от—чаяния, любопытство она теперь распознала бы
под любой личиной. Энджи была почти уверена, что отец сожалеет о разводе.
Родители, насколько ей было известно, не обща—лись. Натали просто-напросто
вычеркнула бывшую поло—вину из жизни, но Антонио Ромаззано загадочным
обра—зом постоянно оставался в курсе ее передвижений.
— Надеюсь, ты не собираешься связаться с этими... гм-м-м... убогими? Не
стоило платить за юридическую школу, чтобы ты пахала на кучку иждивенцев.
— Ты и не платил, папа, — не удержалась от напомина—ния Энджи. С
деньгами у Тони были особые, довольно сложные, отношения. Пройдя через
бедность, позже он купался в деньгах — и старался скрывать реальное
финан—совое положение от жены и дочери. Впрочем, ни ту, ни другую содержимое
его кошелька не волновало, что крайне обижало главу семьи. В данный момент,
несмотря на череду неурядиц, его бизнес держался на плаву.
— Тебе ничего не стоит получить место в фирме на Парк-авеню. Хочешь,
помогу?
— Парк-авеню меня не интересует, папа. А что касает—ся помощи — ты мне
и так помогаешь. Спасибо. — Энджи поцеловала его в щеку.
Тони неуклюже отклонился вправо, вытащил из карма—на портмоне и выдал дочери
несколько банкнот.
— Ты у нас красавица. Возьми вот, на парикмахера. Может, и маникюр
сделаешь?
— Спасибо, папуля. — Энджи еще раз чмокнула Тони и взяла купюры.
Деньги ей не нужны, но и отца обижать не хочется: он по-другому не умеет
проявлять заботу. — Что дальше? Шляпку предложишь купить?
— Ты хочешь новую шляпку? — Тони снова потянулся за
портмоне. — Куплю сколько скажешь!
До того наивен, что даже смеяться грешно.
— Не нужно, папуля, это просто выражение такое. Ви—дишь ли, по мнению
мужчин, женщине достаточно купить новую шляпку, чтобы ее жизнь снова
заиграла красками.
— Это когда ж мужчины так думали?
— Ну-у-у... в пятидесятых, наверное.
— Ничего подобного, я эти годы помню. Твой дедушка никогда не предлагал
Нане купить шляпку. Я твоей маме тоже.
— И правильно делал, — помрачнела Энджи. — Держу пари, ты
поплатился бы жизнью.
Она откинулась на спину. Теплая, но противно влаж—ная поверхность дивана
привычно приклеилась к свитеру. Да-да, дорогая, привыкай. Отныне твоей кожи
будет ка—саться разве что выделанная шкура убитых коров. С этой тоскливой
мыслью Энджи устремила взгляд на уродливые загогулины лепного потолка.
К вечеру мама будет дома — следовательно, нужно хотя бы принять душ.
Поскольку вся одежда осталась у Рэйда, а напялить то дурацкое платье, в
котором она была тогда в клубе, ее не заставят даже под дулом
пистолета, — следова—тельно, не мешало бы купить джинсы и пару
футболок. Но, боже, где взять силы все это сделать? Принять вертикаль—ное
положение, потом сесть за руль, доехать до магазина. О нет! Еще и новую
обитель Натали искать придется. Но ехать все равно нужно: последняя надежда
осталась на маму. Натали Голдфарб поможет. Мама все исправит... иначе конец.
При отце Энджи даже плакать не смела; уж очень он за нее переживал. При виде
ее слез он либо сам разрыдался бы, либо разразился бы смертельными угроза—ми
в адрес Рэйда.
Взгляд Энджи остановился на цветах, присланных этим сукиным сыном,
называющимся ее мужем. Она не потрудилась поставить букет в воду, и головки
чудных роз уже поникли, лепестки завернулись и потемнели. Букет, увядший
раньше времени, — копия ее жизни. Вот так и она увянет в тридцать лет
только потому, что никому не нужна.
Ладонь Тони легла ей на лодыжку, и Энджи перевела взгляд на отца.
Ты тоже хорош, папуля. Ты точно так же поступил с мамой.
— Послушай меня, дочка, — прервал молчание Тони. — Так больше
продолжаться не может. Рэйд твой — избалованный, ни на что не годный
мерзавец. Таким был, таким и останется. Выкинь его из головы. Ты сможешь. Он
поступил... нехорошо, а то, что он все тебе рассказал, — вообще
непростительно. Ты...
— То есть? — уточнила Энджи, хотя ей была отлично известна двойная
мораль отца. — Хочешь сказать, что он мог бы спать с кем угодно, и все
было бы о'кей, лишь бы я ничего не знала? — Она обхватила колени руками
и замо—тала головой: — Нет уж! Мое счастье, что чувство вины... или
идиотизм? толкнуло его на признание. Иначе я и сей—час торчала бы в
Марблхеде и глотала бы ложками его вра—нье.
Ненавижу! Всех их ненавижу — и отца в том числе. Пус—тоголовые, бездушные,
эгоистичные, бесчувственные него—дяи, а Рэйд — худший из их подлого полчища!
Сейчас Энджи казалось, что ей было бы гораздо легче, если бы Рэйд умер.
Тогда она знала бы, что он мечтал о счастье вдвоем так же сильно, как и она;
а знать, что счас—тье могло продлиться, — уже счастье. Мысль о том, что
Рэйд счастлив с другой, раздирала Энджи на части. Нече—ловечески больно
представлять, что самые трогательные моменты их жизни были дороги ей одной,
а Рэйд ждал лишь, когда сможет уединиться с мисс Сопрано. Дура ты, Энджи!
Слепая, доверчивая дура! Конечно, многим жена—тым людям — если не
подавляющему большинству — при—ходится пересматривать свои прежние взгляды
на семью. Факт неоспоримый и Энджи известный. Но у нее-то семьи не было. Она
только думала, что вышла замуж, а Рэйд без—божно врал все двенадцать
месяцев, за исключением разве что медового. Обычная иллюзия — вот что такое
был ее так называемый брак...
Мясистая ладонь Тони обхватила ее лодыжку, согрела и помассировала стопу.
Энджи моргнула, прогоняя жгучие слезы. Невыносимо! Любое прикосновение
ввергает в аго—нию. Забиться бы в самый дальний угол да свернуться в клубок
стыда, ярости и страха... Энджи попыталась улыб—нуться: он ведь помочь
хочет, он ее любит. Но он тоже спо—собен на предательство!
Энджи отдернула ногу. Нет, только мама сумеет ей по—мочь. Бежать! Сию же
минуту бежать от Тони, найти Ната—ли, нырнуть в ее объятия, выслушать ее
советы и сделать все так, как она скажет. Внезапный перелом в чувствах и
подстегнул ее волю, дав силы подняться с дивана.
— Поеду к маме! — бросила Энджи.
— Довольно жалеть себя и обрастать грязью, Энджи, — твердо заявила
Натали Голдфарб, наклоняясь к дочери через стол. — Если спишь в
собачьей конуре — забудь про самоуважение. — Она погладила Энджи по
голове и вздох—нула: — Я люблю тебя, солнышко, и понимаю, как тебе больно.
Но не нужно обманывать саму себя. В глубине души ты всегда знала, что за
негодяй твой Рэйд. Конечно, ты сейчас в шоке. Только не говори, что так уж
сильно удивлена.
Мать с дочерью устроились за миниатюрным столиком на крошечной кухоньке в
малюсенькой квартирке-студии, половину которой Натали сдавала. На дом это
жилище походило меньше всего; скорее оно смахивало на небольшой склад,
забитый коробками, книгами и кипами бумаг. Один стул взгромоздился на
другой, скрученные в рулоны ков—рики подпирали стену, такую же девственно
пустую, как и остальные — нигде ни картины, ни эстампа, ни хотя бы фото в
рамочке. Энджи вспомнился родной дом, который Натали собственными руками
создала для своей семьи. Даже сравнивать неприятно — эта берлога просто
отврати—тельна! Неужели мама сдалась? Или ей самой комфорт не нужен и она
старалась для близких? Ясно одно: здесь не—возможно жить, а уж о том, чтобы
забиться сюда, как в нору, и зализывать раны, и речи быть не может.
— Тебе бы в приюте поработать, — сказала Натали. — Посмотрела
бы, как тяжело порой приходится женщинам. Между прочим, я только что из
Индии. Знаешь, что там творится? Когда мужчине надоедает жена, он
договарива—ется со своей матерью, та обливает невестку керосином и
поджигает. Представь, у них даже особый термин есть:
несчастный случай у
печи
.
Энджи содрогнулась.
— Очень мило. По-твоему, мне следует скакать от бла—годарности за то,
что Рэйд не превратил меня в жертвен—ный факел? — поинтересовалась она.
Натали пожала плечами, забрала не тронутую дочерью тарелку и вышвырнула
брокколи и зеленый салат в ведро.
— Может, хочешь сардин? У меня, кажется, есть. Энджи молча покачала
головой. Ей вдруг стало до слез жалко себя. Как могла мама забыть, что ее
единственная дочь терпеть не может сардины? С самого детства ненави—дит!
Странная у них была семейка. Мать с отцом вечно препирались, кто о ком
должен заботиться, и порой совершенно забывали о дочери.
Тоска и жалость к себе неожиданно вернули Энджи в раннее детство, когда она
была совсем крохой, несмышле—ной и потерянной. Как-то раз родители в
буквальном смысле потеряли ее в зоопарке, она петляла по дорожкам и
заблудилась окончательно. Энджи хорошо помнила, как примостилась на теплом
валуне, решив не двигаться с места, пока не вырастет. Когда мама ее все-таки
нашла, Энджи даже не плакала, потому что была очень, очень счастлива.
Ушло ее счастье, нет его больше. Просиди она и впрямь все эти годы на том
валуне, все равно не нашла бы дорогу к своему дому. Боже, сколько сил и
любви было вложено в квартиру в Марблхеде! Сколько времени она потратила на
поиски самых красивых штор и самого удобного дивана, с какой заботливой
осторожностью расставляла подарен—ный на свадьбу фарфор... На повторение ее
просто не хва—тит.
Взгляд Энджи скользнул по голым стенам и забитым коробками углам кухоньки.
Так вот, значит, что ее ждет? Берлога, похожая на склад, и холодильник с
парой банок сардин? Очень может быть. Мама ведь тоже когда-то на—крывала
роскошные столы и взбивала пуховые, в бело—снежных крахмальных наволочках,
подушки. А что теперь? Что с ней случилось? Расклеилась, сдалась? Вид у нее
не—унывающий, хотя и рассеянный немного. А может, мама страдает сильнее, чем
показывает? Неужто такая жизнь нормальна для любой одинокой женщины?
От этой мысли отчаяние накатило на нее с новой силой. Энджи зарыдала, и руки
Натали вмиг обвились во—круг нее.
— Девочка моя! — шептала она, с нежностью пригла—живая непослушные
кудри Энджи. — Ты так сильно его любишь? Так сильно любишь этого
идиота? Ну поплачь, поплачь. Ты все равно не успокоишься, пока не выплачешь
любовь к нему из сердца. Но жить-то как-то надо! Голову не мешало бы в
порядок привести. Хочешь, позвоню свое—му мастеру?
— Мам... мои проблемы в парикмахерской не решат.
— Нет, конечно, но нужно с чего-то начать? — Натали шумно
вздохнула. — А работа в Нидхэме тебе все равно не нравилась. Ты и согласилась-
то, только чтобы быть побли—же к Рэйду.
Энджи не сказала бы наверняка, почему согласилась на работу в Нидхэме, но
точно знала, что ей тогда здорово по—везло с местом на фирме — как и сейчас,
с целым месяцем отпуска за свой счет. Однако она не представляла себе, как
сможет вернуться туда, хотя уходить с фирмы совсем тоже была не готова.
Опустив голову, съежившись, Энджи жда—ла неминуемого продолжения.
— Брось ты наконец этих толстосумов с их завещания—ми и трастовыми
фондами! — сказала Натали, подтвердив опасения дочери. — Почему бы
тебе не присоединиться к нам?
Энджи оторвала взгляд от дешевой уродливой клеенки на столе и уставилась на
мать. В Женском кризисном цент—ре, где Натали вела правовые консультации,
основную клиентуру составляли забитые, затурканные, несчастные женщины, для
которых пара тысяч на адвоката — неслы—ханная роскошь.
— Не могу я там работать, — буркнула Энджи, стра—шась и самой
мысли о ежедневном общении с убогими, по выражению Тони, и стыдясь
собственной постыдной, сно—бистской реакции. — У меня нет официального
разреше—ния на практику в этом округе.
Кризисный центр оказывал помощь исключительно бедным или попавшим в
безвыходное положение женщи—нам. Здесь можно было столкнуться с любыми
бедами — от побоев мужа до иммиграционных проблем. Энджи даже думать не
хотелось о том, чтобы разбираться с чужими не—счастьями. Со своим бы
справиться...
Натали плеснула себе вина в стакан (пластиковый, с безобразными синими
динозаврами на желтом фоне) и такой же, полный, протянула дочери.
— Послушай меня внимательно, дорогая. Не думай, что так уж хорошо
живется законченным эгоистам, кото—рые помнят лишь о собственных
удовольствиях... или о собственных страданиях. Последнее даже хуже. Давай-ка
к нам, моя девочка. Разрешение мы получим в два счета, а у нас ты
встретишься с сотнями женщин, проблемы которых ни в какое сравнение с твоими
не идут. Поверь мне, при—ключение с Рэйдом покажется тебе походом в цирк, не
более того. Вот я сейчас веду дело одной старушки, кото—рую собственный
сын...
— Не надо, мам! Не хочу я ничего знать о ее страдани—ях. — Энджи
сделала большой глоток. — Своих хватает!
Не этого она ждала от мамы, не на это надеялась. Ната—ли должна была склеить
разрушенную жизнь дочери, а не предлагать ей новую... тоскливую, жуткую
новую жизнь с домом, похожим на захламленный гараж, и работой пострашнее
соцслужбы.
— Думаешь, я ничего не понимаю? — многозначитель—но вскинула брови
Натали. — Еще как понимаю! Сейчас все твои мысли крутятся вокруг него:
возможно, вовсе ниче—го и не было, а если и было, то его измену можно чем-то
объ—яснить, а если и объяснить нечем, то, наверное, ты сама ви—новата, а
значит, должна его простить один раз: в конце концов, мальчик оступился и
больше он не будет. Все я знаю, дорогая. Но все это лишь фантазии. Ты
зациклена на своем будущем бывшем муже, потому что тешишься надеждой хоть
каким-нибудь способом вернуть связывавшую вас страсть.
Энджи отвернулась. Возможно, мать и попала в яблоч—ко, но не снайперская
точность определений сейчас нужна ее дочери. Натали подалась вперед, пытаясь
заглянуть в глаза Энджи. Но та упорно смотрела в сторону.
— Тебе кажется, солнышко, — гораздо мягче произне—сла
Натали, — что пережить такое человек не в силах. Ты в западне, откуда
нет выхода, а значит, жизнь твоя законче—на. Посмотри на меня! И поверь:
любовь — это пагубное пристрастие, как наркомания или алкоголизм. Она лишь
питает иллюзии, отрезая от реальной жизни, от настоящей любви — любви к
другу, богу, животным... даже
...Закладка в соц.сетях
