Жанр: Любовные романы
Семейный стриптиз
...р она только и делала, что спала или пялилась
в телеви—зор. Вчера снова просидела перед экраном до рассвета, не
отваживаясь подняться из гостиной в спальню. Хорошо бы уже настало
воскресенье! В воскресенье мама должна вер—нуться из очередной командировки.
Энджи бросила якорь в отцовской обители, отделанной в стиле
сельско-
средневековой хандры
, потому что больше ей негде было при—ткнуться.
Мама недавно сменила жилье, в новой квартире Энджи еще не была, так что даже
этого утешения — окунуться в родную атмосферу — она была лишена. Оставалось
влачить полусонное существование, ожидая, когда Натали Голдфарб, оптимистка
и утешительница, кладезь бессмыс—ленных, но греющих душу афоризмов, раскроет
ей свои объятия и позволит выплакаться на ее плече.
Хотя, если подумать, — что толку? Конечно, здорово было бы вернуться в
детство, но приходится смотреть правде в глаза: она больше не ребенок, в
кровь разбивший коленки. Чем ей, собственно, поможет мама? Прижмет к себе,
позволит выплакаться от души... но и только. Впро—чем, мама, конечно, даст
несколько полезных советов:
Ну да, ну да. Знакомая история, детка.
Признание в неверности в первую годовщину свадьбы? Твой папуля устроил то же
самое. А ты давай-ка...
Давай-ка — ЧТО? Ничего тут не поделаешь! Опусто—шенная, вялая, безжизненная,
как ее собственные, поте—рявшие всякую форму волосы, Энджи мечтала только об
одном: снова быть с Рэйдом. Вернуться к нему, упасть вместе с ним на кровать
в их светлой, чистой спальне, кото—рую они обставляли вдвоем. Его сильные
объятия ей сей—час нужны. Его, а не мамины. Ей хотелось открыть поутру глаза
и увидеть, как сияющий луч массачусетского рассве—та, чуть притушенный белым
кружевом занавесей, ложит—ся на паркет. Тоска по всему, что осталось дома,
заставила Энджи вновь открыть глаза и застонать. Громко. Ничего у нее больше
нет, кроме пустой коробочки с золотыми бук—вами
Шрив, Крамп и Лоу
.
Она протянула руку, нащупала выпуклую бархатную крышку и прижала упаковку от
дара любви
к груди. Все здесь не то и не так. Вместо белоснежных пуховых
поду—шек — комковатый, обтянутый кожей диванный валик. Вместо любимого
пушистого покрывала — дряхлый плед. Над головой вместо стеклянной крыши —
потолок с леп—ными уродливыми загогулинами и жутким канделябром в центре.
Энджи с трудом приподнялась, морщась от под—ступившего к горлу тошнотворного
комка. Силы небес—ные, где отец раскопал декоратора для своего дома? Этот, с
позволения сказать, осветительный прибор куплен на рас—продаже
обанкротившегося дешевого итальянского ресто—рана, не иначе.
Какое-то движение за окном привлекло внимание Энджи, и она приблизила лицо к
стеклу. Несмотря на ранний, еще сумеречный час, по улице шагали две молодые
жен—щины в наглухо застегнутых теплых крутках. У одной из-под вязаной
шапочки выбивался белокурый
конский хвост
, вторая же, в этот миг как раз
вскинувшая лицо к окну, оказалась негритянкой. Энджи была изумлена этим
зрелищем, для Марблхеда абсолютно нереальным. Девуш—ки миновали дом и
скрылись за поворотом. Глядя им вслед, Энджи горько вздохнула. Куда
подевались все ее по—други? Разбросаны по городам и весям, все в работе и в
се—мейных хлопотах. Не дозовешься. Смешно, но Энджи вдруг захотелось собрать
их всех вместе, как в одном из старых фильмов. Хорошо хоть Лизе можно
позвонить. Только не в такую рань. Пусть человек отдохнет.
Разумеется, Лизе она уже звонила. Вчера вечером. Раз пять или шесть, и все
по часу. Папулю ждет тот еще сюр—приз, когда придет счет. Без мобильника
чувствуешь себя как без рук, а он остался в сумочке, вместе со всеми
прочи—ми, тоже далеко не лишними вещами. Может, хоть коше—лек Лиза сумеет
забрать?
Лиза была адвокатом, коллегой по Нидхэму, при пер—вом знакомстве поразившей
Энджи совершенством своего белокурого облика и гарвардским образованием.
Лиза бы—ла всего лишь двумя годами старше, но держалась так, словно между
ними лежала временная пропасть в два де—сятка лет. Однако, присмотревшись к
коллеге, Энджи оце—нила дружелюбие Лизы и прониклась к ней доверием. Не
прошло и месяца, как они уже ежедневно обедали вместе, и Лиза приправляла их
трапезы пугающими подробностя—ми своих контактов с мужчинами.
Искупаться, что ли? Еще день-другой, и ее шевелюра собьется в воронье
гнездо. Боже правый, вместе с мужем она потеряла и парикмахера! Ну кто еще
способен спра—виться с ее волосами, кроме Тодда?
Нет. Под душем ей не выстоять, а принимать ванну в таком состоянии слишком
опасно. Хотя... идея утонуть в теплой пенистой ванне, разом покончив со
всеми несчас—тьями, казалась весьма заманчивой. Одно плохо — придется
наглотаться воды, а это ужасно противно. Пару флако—нов снотворного бы
выпить, только чтобы уж наверняка умереть, а не страдать потом поносом. Но у
отца в аптечке, увы, нашлась лишь наполовину пустая бутылка
Новопассита
.
Энджи наклонилась и протянула руку за спортивными штанами, которые отец ей
выделил из своего гардероба. Надевая их, она двигалась как в замедленном
кино: дотя—нула до щиколоток, потом до колен, до бедер... Тех самых бедер,
что вчера гладил Рэйд. Горячая слезинка выкати—лась из-под века, проложила
дорожку по щеке и юркнула в ямочку под носом.
Будь проклят Рэйд! Ненавижу! Как смел он гладить мои бедра?..
Чьих еще бедер с тем же жаром касались его пальцы? Коллега, он сказал.
Старше его. Неужели это Джен Маллинз, единственная дама в совете директоров?
Быть не может: той сморщенной каракатице пошел шестой деся—ток. Кто-нибудь
из тощих, уродливых канцелярских крыс? Отпадает. Его личная секретарша?
Боже, боже, ну кого он ласкал? Кому он шептал, что любит?
Нахлынувшая от этой мысли злость словно привела в действие пружину энергии
Энджи. Спрыгнув с дивана, она нырнула в отцовский свитер с надписью
Рэнджерс
. В отличие от большинства итальянцев Тони Ромаззано бейс—болу
предпочитал хоккей и не раз таскал дочь на матчи. Свитер, должно быть, и
остался от какого-нибудь из этих походов.
Настало время возродить былую близость с отцом. Они снова будут рядом, как в
детстве. Кроме того, нужно по—дыскать себе сдельную работу, да не мелочь какую-
нибудь вроде консультаций в
Помощи неимущим
, а что-то дей—ствительно
серьезное. Будет работать как вол, не жалея себя! Завтра же вступит в орден
матери Терезы!!!
Выпустив пар, Энджи поплелась в ванную. По пути, проходя через гостиную, в
который раз вяло удивилась бестолковости отца — или его декоратора. В каком
нужно быть состоянии, чтобы так обезобразить собственный дом? Смотреть ведь
тошно! Гигантские кресла под накидками из голубого бархата. Обитый кожей
диван исполнен в стиле итальянского модерна и смахивает на карикатурную
копию горного кряжа. Энджи передернуло от перспективы изо дня в день
пользоваться кожаной мебелью.
После развода со второй женой (брак с которой про—длился не дольше
менструального цикла) Тони распро—щался с Парк-авеню и перебрался в
пригород. Время от времени встречался с местными дамами, но они
наводили на
него скуку
, поэтому он с головой ушел в работу, а вече—рами смотрел все
спортивные передачи подряд.
Страшно подумать, что и ее может ждать точно такая же жизнь. Энджи пробыла
здесь всего ничего, но уже чув—ствовала, как сама пропитывается духом сельско-средне-
вековой хандры. И почему это после развода мужчины уст—раивают из дома
бардак, а женщины напрочь забывают о гардеробе? Такое впечатление, что
решение суда ставит крест не только на браке, но и на вкусах бывших
супругов. Скоро и она тоже сменит свои прелестные наряды на бес—форменные,
уныло-землистого цвета брюки и пиджаки из мятого кожзама, идеально
гармонирующие со стилем от—цовской гостиной. К чертям орден матери Терезы.
Жизнь пошла прахом, и нечего даже дергаться.
Истощив все силы на полпути к ванной, Энджи рухну—ла на кушетку и заснула. В
начале десятого открыла глаза, досмотрела
Новости
и опять заснула. В
следующий раз часы уже показывали без пяти одиннадцать. Кто бы ей объяснил
эту загадочную потребность постоянно отмечать время. Некуда ведь спешить,
нечего делать, но сама мысль о том, что прошло уже пять часов, привела Энджи
в ужас. А от телефонного звонка ее с кушетки будто ветром сдуло. Снять
трубку? Не снимать? Кто бы это мог быть? Тони решил справиться, как там его
несчастная дочь? Прижав трубку к уху, Энджи с облегчением услышала голос
Лизы:
— Привет, Энджи. Как существуешь?
Любой другой спросил бы
как живешь
, но у урожен—цев Бостона свой язык.
— Чтобы было нагляднее, могу сказать, что в первом классе миссис Рикмэн
влепила бы мне
неуд
за поведе—ние. — Энджи запнулась. — Мне
плохо без Рэйда.
— Ты сейчас не ныть должна, дорогая, а рвать и метать от ярости! Слать
проклятия на голову Рэйда. Если он так поступил, значит, ни капельки тебя не
любит. Да и не любил, наверное, никогда. Знаешь, кем ты для него была?
Забавой, вроде экзотического зверька. Уж поверь мне, я знаю, что говорю. Ему
покуражиться хотелось, семейку свою встряхнуть. Тебе это нужно? Забыть его и
шагать дальше — вот что тебе сейчас нужно.
— Знаю, знаю, — вздохнула Энджи. — Размазня я, вот кто. Но
мне так хочется еще разочек с ним поговорить! Спросить, понимал ли он сам,
что делает.
— Понимал, не сомневайся, — со злостью процедила Лиза. — То,
что он сотворил, немыслимо, а то, как он тебе это преподнес, непростительно!
Согласиться с подругой Энджи помешал звонок в дверь. Она вздрогнула от
неожиданности.
— Кто-то пришел. Созвонимся. Пока.
Бросив трубку, Энджи испуганно уставилась на дверь. Что это за фокусы? В
сонном Уэстчестере, в одиннадцать утра, средь рабочей недели незваных гостей
не бывает. Кого к ней черти принесли? Торговцев косметикой? Сви—детелей
Иеговы? Кто бы там ни был, Энджи не собиралась открывать, пока не выглянула
в окошко. Увидев у ворот грузовичок с надписью
Доставка цветов
, она
ринулась к двери, рывком распахнула, схватила в охапку две дюжины белых роз
и вмиг выудила из целлофановой упаковки кар—точку.
От Рэйда! Пусть он не написал эти слова собственной рукой, но он ведь их
продиктовал! Я тебя люблю. Не нака—зывай меня за то, что был честен. Прости.
Рэйд.
Аромат роз был тонок и сладок. О боже! Любит! Ну, из—менил разок —
подумаешь, большое дело — он ведь любит только ее! Один-единственный
великодушный жест с ее стороны положит конец страданиям обоих.
И беседы с отцом, и многочасовые переговоры с Лизой моментально вылетели из
головы Энджи. Да! Да, она про—стит Рэйда! То, что он сделал, — ужасно и
непростительно, но она его простит. Характер ей от родителей достался
взрывной, однако пора повзрослеть и быть терпимее к людям. Рэйд свое уже
получил, так почему бы не взглянуть на весь этот кошмар как на последнюю
дань увлечениям юности? Просто Рэйд от природы немного инфантилен. Он
пообещает, что такое никогда не повторится, он осы—плет ее драгоценностями
взамен пропавшего перстня, он увлечет ее на громадное белое ложе... Нет,
пожалуй, ны—рять сразу в постель не стоит. Нужно какое-то время, что—бы
затянулись раны.
Энджи зажмурилась, представив себе несчастного, ис—терзанного виной и
отчаянием Рэйда. Он не находил себе места от страха, пока искал свою Энджи.
Он раскаивался и корил себя. Без Энджи он пропадет. Ему нужны ее сила, ее
кипучая энергия, ее тепло.
Прижимая карточку к груди, Энджи стрелой полетела к телефону и набрала
номер. Первый гудок. Второй... Она знала наверняка, что Рэйд дома, терзается
в одиночестве, не в силах идти на фирму. Его страдание глубже, безысходнее,
чем даже ее боль. Ведь он ее по-настоящему любит! Несмотря на ледяное
равнодушие родителей, несмотря на их неодобрение, несмотря на собственные
недостатки — он ее любит. Об этом кричали слова на карточке. Да Энджи и сама
в глубине души всегда это знала.
Трубку сняли на третьем гудке, и Энджи, сияя улыбкой всепрощения,
приготовилась услышать его голос, глубо—кий и чистый, как морские воды в
миле от побережья Марблхеда.
— Алло-о-о, — пропело томное сопрано на другом конце провода.
Энджи едва не выронила трубку. — Алло-о-о? — вопросительно
повторил женский голос.
Энджи отшвырнула трубку, словно та внезапно раска—лилась добела.
— Боже! — выдохнула она. — О боже!
Кто это мог быть? Ни у нее, ни у Рэйда сестер нет. Голос свекрови она узнала
бы. Что вообще происходит? Энджи уставилась на телефон. Номером ошиблась,
долж—но быть. Не забыть бы. Наверное, не набрала междугород—ный код и
дозвонилась кому-нибудь в Уэстчестере.
Она сдернула трубку и повторила набор, на этот раз внимательно следя за
цифрами. Гудок. Энджи затаила дыхание. Перед глазами вновь встал Рэйд,
только образ его несколько расплылся.
— Алло-о-о, — пропело все то же сопрано.
Все цифры были набраны точно. Выходит, Рэйд сме—нил телефон, но... неужели
номер могли передать другому абоненту так быстро? Нужно что-то сказать,
спросить, убедиться... а голосовые связки отказали. Может быть, это
приходящая прислуга? Точно, так и есть! Или дама из
Пиццы на дом
. В жизни
всякое бывает.
— Алло-о-о! — повторило сопрано. — Алло, Рэйд, это ты?
Энджи медленно положила трубку.
ГЛАВА 7
— Нам нужно поговорить, Клинтон.
— Опять?
— Боюсь, что так, — отрезала Джада. Как только авто—бус с детьми
отъехал от ворот, она закрыла дверь на кухню и принялась драить плиту.
Хотелось бы знать, как давно Клинтон брался за тряпку и чистящий
порошок. — Боюсь, что так, — повторила она, хотя страха не
испытывала ни на йоту. Джада была в ярости. Слишком далеко он зашел. Слишком
много грязи тащит в дом.
Джада давно подозревала, что Клинтон временами по—глядывает на сторону. Она
старалась не думать об изменах мужа, даже когда доказательства в буквальном
смысле вопили об истине. Помнится, еще в Армонке одна томящая—ся бездельем
дамочка, заказавшая Клинтону бассейн за двести тысяч баксов, названивала
потом по пять раз на дню. Так же обрывала телефон и жена чернокожего
режиссера звукозаписи, безо всяких оснований возомнившая себя певицей. Но
Джада тогда решила не обращать на них внимания, раз уж интрижки на стороне
не мешали Клин—тону ни деньги домой приносить, ни детьми заниматься, ни жену
любить. Он ведь мужик, в конце концов; ни у одного недостанет сил
отказаться, если баба сама себя предлагает.
Давно это было
, — со вздохом подумала Джада. Все у них тогда было
хорошо, дети еще не подросли, и она могла себе позволить заниматься только
малышами и домом. Теперь ее жизнь состоит из работы в банке днем и уборки
вечером. Целыми вечерами она только и делает, что на—крывает на стол,
собирает грязное белье, раскладывает по полкам чистое — а потом все по
новой. Клинтон же день-деньской валяется на диване перед телевизором, крутит
любовь с новой подружкой, а в редкие свободные от безде—лья минуты следит,
чтобы ребятишки не спалили дом. На свою жизнь Джада не жаловалась: ради
семьи она и не на такое была готова. Но ее брала злость за то, что Клинтон
творил со своей жизнью. А ведь минимальных перемен было достаточно, чтобы им
обоим стало гораздо проще. Да и смысла в этом существовании стало бы куда
больше.
— А тебе разве на работу не надо? — переминаясь с ноги на ногу,
как нашкодивший школяр, спросил Клин—тон.
— Нет. А в чем дело? Гостей ждешь? В таком случае по—зволь прибраться к
их приходу.
Она вытерла стол. Даже теперь, после стольких лет брака, Джаду неизменно
удивляла способность Клинтона наблюдать, как она что-нибудь делает, и даже
не заикаться о помощи. Типичный отпрыск матери-разведенки, иначе не скажешь!
Впрочем, это мелочи; Джада давно была выше подобной ерунды. Много лет назад
они с Клинтоном дого—ворились, что их дети, в отличие от двух предыдущих
поко—лений Джексонов, без отца не останутся. А вот это уже да—леко не
ерунда.
Ну а что касается помощи, Джада не сомневалась в том, что ее супруг из
берущих
. Как и большая часть так называемого сильного пола. Человечество
делится на
да—ющих
и
берущих
, как на блондинов и брюнетов, и ни—чего тут
не поделаешь. Шавонна, как ни печально, тоже из
берущих
. Кевон — пока — в
этом больше похож на мать, предпочитает отдавать, а не брать. Суть в том,
однако, что в начале совместной жизни с Клинтоном Джаде отдавать нравилось.
Нравилось ощущать себя нужной и полезной. Клинтону было нужно, чтобы о нем
заботились, а Джаде, похоже, было нужно быть нужной. Однако всему есть
пре—дел.
Клинтон начал катиться под гору вместе со своим биз—несом и с тех пор даже
не пытался затормозить, методично сдавая позиции. Сначала перестал приносить
деньги, затем перестал искать работу, чуть позже отказался от тре—нерства в
Младшей лиге
и забросил обустройство дома. Мало того, он давно забыл о
необходимости выносить мусор — обязанности, которую Джада считала одной из
основных для женатых мужчин.
Брак родителей никак не подготовил Джаду к подоб—ной ситуации. Ее мать и
отец любили и уважали друг друга, и оба были страшно разочарованы тем, что
дочь вышла замуж за чернокожего американца. Джада родилась в Нью-Йорке, но
родители к Америке так и не привыкли, только Барбадос считая своим домом.
Уж эти американцы! Вы—брось их из головы. Все они слабаки
, — твердил
отец.
Безнравственные люди
, — вторила мама. Джада подсме—ивалась над
старомодностью родителей и корила их за явно предвзятое отношение, причем к
черным даже боль—ше, чем к белым. Однако с течением времени в душу ее все
чаще закрадывались сомнения: а вдруг родительская оцен—ка оказалась точной?
Пусть не американского народа в целом, так одного его представителя —
Клинтона, в частности? Джада надеялась, что ее семейная жизнь наладится; уж
очень не хотелось сообщать родителям грустные новос—ти. Насчет всего
чернокожего населения Америки она ут—верждать бы не стала, но ее собственный
муж и впрямь оказался слабаком, не страдающим от избытка нравствен—ности.
В начале их отношений существовал определенный ба—ланс между желанием Джады
отдавать и умением Клинто—на делать деньги. Да и великолепный секс добавлял
равновесия. Увы, все это было в прошлом. За последние пять лет Клинтон не
заработал ни цента, а любовью они не занима—лись без малого три года за
единственным исключением на Рождество, когда оба хватили лишку, потеряли
голову и в результате получили Шерили. К тому времени Джада уж и забыла, что
такое секс, соответственно и о защите не по—думала. Сама мысль о том, чтобы
уничтожить собственное дитя, ей была невыносима. Джада молилась день и ночь,
и всевышний внял ее мольбам: Шерили — прелестный ребе—нок, тихая и светлая,
как солнечный лучик. Даже Клинтон поначалу демонстрировал восторг и кипучую
деятельность. Но надолго его не хватило, и месяц назад он вдруг расска—зал
ей о своем новом романе, чего раньше никогда не делал.
— Джада, мы же с тобой уже обо всем поговорили. Прошу тебя, потерпи. Ты
мне нужна...
Нужна? Черт возьми, она так давно и так сильно ему нужна, что сил ее больше
нет радоваться собственной нуж—ности! Отдавать себя детям — так же легко и
естественно, как дышать, но та же самоотдача по отношению к
тридца—тичетырехлетнему здоровому, сильному мужику абсолют—но ненормальна. А
если и нормальна, все равно плевать. Устала до чертиков!
— Угу. Еще как нужна. А любишь ты ее, сам сказал. Вот и отправляйся к
ней. И нуждайся в ней!
Джада знала, что Тоня Грин, новая пассия Клинтона, такая же безработная, как
и он. Она воспевала любовь к детям, хотя двое ее собственных, по дошедшим до
Джады слухам, жили с бабушкой. Чем она, интересно, целый день занимается?
Если верить тем же слухам, слывет набожной прихожанкой. В воскресной школе
преподает? На собра—ния общины ходит? Шатается по барам в поисках не
обре—мененных моралью мужей? Или чередует? Скажем, поне—дельник, среда,
пятница — молитвы. Вторник, четверг, суббота — жатва результатов этих
молитв.
Джада, не удержавшись, фыркнула. Самое забавное, что физическая сторона — то
бишь секс Клинтона и То—ни — ее ни капельки не трогала. Десять лет назад она
с ума сходила бы от ревности, в полной уверенности, что для нее ничего нет в
жизни важнее секса с Клинтоном. Сейчас она вспоминала о постели, разве что
когда ложилась спать рядом с мужем. Была бы лишняя спальня, перебралась бы,
не задумываясь. Уж слишком она устала и разочаровалась в муже, чтобы его
хотеть. У Джады больше не было ни малейшего желания заниматься с Клинтоном
любовью, как уже не было желания о нем заботиться.
Но ей была жизненно необходима прочная семья; только ради нее она и пахала
на износ. Джада мечтала жить в этом доме, отделку которого Клинтон начал, да
так и не закончил; мечтала, чтобы их дети освоились в округе и в школе;
чтобы Шавонна выиграла соревнования по фигурному ка—танию и пошла на бал
победителей, а Кевон подтянулся по математике, получил грант и поступил в
престижный кол—ледж. Она мечтала исполнить данную вместе с Клинтоном перед
алтарем клятву — не лишать их детей отца. Клинтон был нужен им всем. В конце
концов, ведь он обещал по—мочь ей вырастить детей! О том, что собой
представляет их брак, Джада старалась не думать — какой в этом толк? Но
разговор... нет, разговор необходим! Плохо только, что она так чертовски
вымотана. Усталость будто сроднилась с ней.
— Джада, я скоро приму решение, обещаю, — бормо—тал Клинтон,
направляясь вслед за ней в спальню. — Чест—ное слово, все изменится!
С ума от него можно сойти!
— Дежа-вю. — Джада не пыталась ни иронизировать, ни острить, а
всего лишь констатировала факт. — Ты хоть понимаешь, что месяц назад
говорил то же самое, слово в слово, на этом самом месте?
— Неужели? — Клинтон округлил глаза, и ей очень за—хотелось
залепить ему пощечину.
— Позволь освежить твою память. В тот день ты сооб—щил мне о Тоне. Не
иначе как сыворотки правды глотнул за обедом вместо любимого
Бад-Лайта
.
Сарказм делу не поможет, — напомнила она себе, — скорее
навредит
. Клинтон, однако, и бровью не повел. Непрошибаем, как скала.
— По правде говоря, Клинтон, мне плевать, как ты рас—поряжаешься своим
сокровищем в штанах. Но на семью мне далеко не плевать. И я не позволю,
чтобы ты разрушил ее своими дерьмовыми амурами. Ради семьи я костьми
ло—жусь, ради семьи отказалась от личной жизни и вообще от жизни за
пределами нашего дома. Я поднимаюсь затемно, чтобы приготовить детям завтрак
и уйти на работу, кото—рую не люблю. И никогда не любила. Я не мечтала о
карье—ре и не лезла бы в начальники, если бы не нужно было под—нимать
детей...
— Ну все, все, хватит! — не выдержал Клинтон. — Мне и так
плохо, не надо добавлять. — Он опустил глаза. — Я буду очень
стараться.
От ярости Джада едва не треснула его по затылку. По—слушать Клинтона, так
она все это говорит, чтобы ему было плохо! У Клинтона одна забота — сам
Клинтон. Он будет стараться? Дa он постель за собой, черт побери, за—стелить
не в состоянии!
— Заткнись! Извинения свои и красноречие прибереги для Тони. Молчи и
слушай. Либо ты съезжаешь к ней, а я остаюсь с детьми, либо ты с ней рвешь,
и мы пробуем со—хранить семью.
Джаде вспомнилось любимое высказывание матери — то ли из Библии, то ли
просто народная мудрость:
Если ты не просишь пить, а тебе предлагают — у
напитка будет вкус молока. Если ты просишь, и тебе предлагают — вкус воды.
Но у питья, которое тебе приходится вымаливать, будет вкус крови
. Джаде
беспрестанно приходилось умолять Клинтона даже о пустяках, и эти униженные
просьбы за—частую повисали в воздухе. Пол на кухне так и не доделан, и масса
мелочей по дому требуют доработки. А вот М
...Закладка в соц.сетях
