Жанр: Любовные романы
Непристойное предложение
...аки, — шепнула мне Эвелин. — Но было
бы очень неплохо, если бы ты провела меня по всему хозяйству и кое-что мне
объяснила. Штефан считает, что знает все не так хорошо, как ты.
Это было в общем и целом верно. В отношении производства и выращивания
растений Штефан был куда менее подготовлен, нежели в экономическом плане.
— Мы выйдем, работай, — сказала я Петре. — Да-да.
Я взяла Эвелин под руку и повела прочь из магазина. Было очень мило с ее
стороны, что она интересуется моими растениями. Впрочем, забыть обо всем
остальном я была пока не в силах.
— И как прошла твоя первая ночь в нашем доме? — спросила я намного
веселее, чем могла себе представить.
— Не спрашивай, — довольно недружелюбно ответила Эвелин. —
Иначе я поинтересуюсь, откуда та жуткая вонь, что царит в вашей гостевой
комнате.
— Зато ваш гостевой диван очень удобен, — сказала я несколько
тише, чтобы, не дай Бог, кто-нибудь меня не услышал.
— Я это прекрасно знаю, — резко сказала Эвелин.
Я предпочла закрыть щекотливую тему и сконцентрироваться на обязанностях
экскурсовода. Мне нравилось водить людей по своему хозяйству. Я мало в чем
сумела проявить себя в жизни, но за свои растения всегда испытывала
гордость.
Для полноты картины я сразу начала с показа площадки великолепных душистых
бегоний, газонных трав, петуний в оранжерее.
— Этому великолепию мы обязаны тем, что в апреле снова были в прибыли.
Четыре евро семьдесят центов дохода.
— За каждый цветок? — респектабельно спросила Эвелин.
— За месяц, — ответила я. — Если верить расчетам Штефана, то
нам следует заполнить этим материалом все оранжереи. Он тут намедни кое-что
посчитал, где-то четырнадцать центов чистой прибыли с растения... если тебе
это интересно, расспроси его сама.
— Четыре евро семьдесят. Ничего себе хлебушек, — пробормотала
Эвелин и бросила долгий пренебрежительный взгляд на бегонии.
В следующей оранжерее мы задержались намного дольше. Здесь находились
элитные черенки самшита, которые я уже оформила в виде готового материала в
вазы, кадушки и горшки. Многое из представленного здесь я выращивала и
выводила более десяти лет.
— Девять различных сортов, — с гордостью произнесла я. — На
самом деле их значительно больше, но здесь представлены лучшие. Самшит для
меня абсолютный фаворит среди растений. Я очень много времени уделяю также
черенкам лавровишни и бирючины, но даже они не сравнятся с самшитом. Один
его запах... — Я повела носом, словно в каком-то экстазе.
Элизабет всегда говорила, что мои самшиты непременно окажутся среди тех
десяти вещей, что я возьму с собой на необитаемый остров. Или в закрытую
психиатрическую клинику.
Эвелин осмотрелась вокруг.
— Должно быть, они стоят целое состояние.
— Да, — вздохнула я. — Некоторые оцениваются в тысячи евро...
Но знаешь, сколько потребовалось лет, чтобы они доросли до таких размеров? Я
теперь просто не могу с ними расстаться.
— Глупости, — ответила Эвелин. — Ты еще хуже, чем тот
художник, который скорее помрет с голоду, чем продаст хоть одну из своих
картин. Ведь самая главная положительная сторона этого дела состоит в том,
что каждый самшит каждым своим листиком лишь умножает свою ценность, неужели
это непонятно?
У меня возникло ощущение, что Эвелин и здесь пытается навязать мне свою
волю. Да, правда, я сама выглядела словно кочан цветной капусты и под
ногтями у меня вечно была земля, но в растениях я кое-что понимала. И в этой
области Эвелин не имела никаких шансов получить надо мной превосходство.
— Хочешь посмотреть на мои кустарники?
— Конечно, — ответила Эвелин.
И хотя я вовсе не была уверена, что интерес ее был искренен, своим ответом
она заработала дополнительное очко в моих глазах. Потому что ничто не
радовало меня больше, чем возможность поболтать о своих растениях. Как
неоднократно говорилось, именно в этом было мое миссионерское предназначение
на этом свете: чем больше людей приобщится к радости садоводства, тем лучше.
Эвелин терпеливо ходила за мной по оранжерее и позволяла рассказывать о
каждом растении, к которому особенно лежало мое сердце. А таких здесь было
немало.
— Растения, приобретенные в прошлом году, должны были обязательно
перезимовать в открытом грунте, — объясняла я. — Ничего хорошего в
том, чтобы впаривать клиентам непроверенные сорта, я не нахожу.
— Я не могу понять только одного: почему дело не процветает? —
произнесла Эвелин, останавливаясь перед плантацией голубых маков. —
Ведь в наших краях у вас нет совершенно никакой конкуренции.
— Не считая
Цветов Мюллера
, — согласилась я с ней. — Но они
занимаются преимущественно продажей срезанных живых цветов, комнатных
растений и садовых однолетников.
Собственно, это было верно: наше положение на рынке было практически
идеальным. Ближайшее подобное нашему хозяйство (насколько я знала)
находилось в сорока километрах отсюда. И я не знала поблизости даже ни одной
школы ландшафтного дизайна. Конечно, многие супермаркеты в городе имели
садоводческие отделы, но кто поедет в город за несколькими цветочками?
— Нет, я думаю, что наш главный конкурент — это фирмы, занимающиеся
почтовой рассылкой. Большинство людей здесь привыкли выписывать интересующие
их растения по каталогам.
— И это процветает? — спросила Эвелин таким голосом, словно ее
осенила совершенно неожиданная идея. — А ты тоже получаешь свой
материал по каталогам? По закупочной цене?
— Нет, конечно, нет. Все удобрения мы получаем из одного большого
хозяйства в Голландии. Оно экологически чистое. Это совершенно натуральный
перегной и навоз.
— А твои растения?
— О, семена я заказываю у производителей, многие прямо из Англии. А
розы, самшит и клематис вывожу из черенков, которые нахожу в других садах.
Иногда в парках, лесах и так далее. Если я вижу где-нибудь что-то
интересное, то стараюсь тут же это заполучить. В прежние времена я даже
перелезала ради черенков через глухие заборы и стены. К счастью, сегодня
есть Интернет. Там теперь можно найти все, что можно себе представить, и о
семенах, и о рассаде, и о кустарниках. Даже такие запрещенные вещи, как
сонный мак. Его цветы просто великолепны, но, к сожалению, разводить его
нельзя, потому что можно попасть под действие закона о наркотиках.
— Правда? — протяжно спросила Эвелин.
— Да, представь себе. При этом ни единая свинья не знает, как из его
семян делать опиум.
Лицо Эвелин просветлело.
— Все это намного интереснее, чем я себе представляла.
— Правда? — недоверчиво спросила я.
— Еще бы. Я получила такой заряд бодрости от одной-единственной клумбы.
Как ты думаешь, я смогла бы иметь свою?
Она выглядела словно ребенок, получивший в руки на Рождество первый
собственный набор химических приборов и желающий тут же зажечь маленькую
горелку, чтобы начать ставить опыты. Я была рада. Садоводство — прекрасное
хобби, я бы рекомендовала заниматься этим каждому. Где-то я вычитала
китайскую поговорку, согласно которой человеку необходимы лишь три вещи,
чтобы счастливо встретить старость. Две первые я забыла, но третьей был
собственный сад.
— Конечно, ты можешь иметь свою клумбу, — сердечно сказала
я. — В пятой оранжерее еще достаточно свободного места. А если тебе
нужны семена, то обратись ко мне. Ноготки и вику выращивать совсем просто, и
результат виден очень быстро. Или бобовые, если хочется чего-то более
серьезного.
— Ах нет, спасибо, — сказала Эвелин. — Я хотела бы найти
любимые растения сама. В Интернете. Это куда увлекательнее.
Я улыбнулась ей:
— Очень рада, что ты нашла в этом какой-то интерес. — Я
действительно была очень рада. Я опасалась, что от длительного безделья
Эвелин начнет домогаться Штефана. — Естественно, для тебя же это
непривычно — так долго быть без работы.
— Да, — сказала Эвелин. — Я не привыкла сидеть сложа руки. И
до сегодняшнего дня старалась из любой ситуации извлекать для себя как можно
больше пользы. И здесь, как мне кажется, открывается такое море
возможностей.
Я в глубине души надеялась, что она говорила при этом исключительно о
работе, а не о Штефане. Когда мы переходили в следующую оранжерею — Эвелин
любезно пожелала осмотреть еще мои розы и травы, — то увидели господина
Кабульке, стоявшего с лопатой и большой тачкой перед огромной компостной
ямой. Господин Кабульке официально работал у нас в качестве помощника за
триста пятьдесят евро.
Остаток
он получал в конверте неофициально. Этот
человек ценил каждый заработанный им цент, а я не представляла, что бы мы
без него делали. Штефан тоже считал, что Кабульке был нашим счастливым
случаем.
— Во всяком случае, для тяжелых работ, — говорил он. — В
вопросах торговли он бы был настоящим бедствием. Чего стоит один его вид.
Эта кепка и вставные зубы. А уж пока он произносил бы слово
бе-бе-бе-
бегония
, давно наступил бы
о-о-о-обеденный пе-пе-пе-рерыв
.
Да, господин Кабульке, к сожалению, очень сильно заикался и имел
неаккуратные, большие вставные зубы.
Но зато у него была добрая душа, а его кепку я находила очень симпатичной.
Он носил ее и зимой и летом, и я подозревала, что только его жена знает, что
у него под головным убором. Ему было шестьдесят шесть лет, но он был в
прекрасной форме. Всю свою жизнь он проработал простым
бу-бу-бухгалтером
,
но в садоводстве разбирался хорошо. Недаром долгое время на общественных
началах управлял кассой небольшого садоводческого товарищества.
Сейчас он был занят тем, что перекапывал компост и распределял его по
оранжереям и клумбам. Только клумбы с травами не требовали на сегодняшний
день внесения удобрения, но это Кабульке знал не хуже меня.
— Все в порядке, господин Кабульке? — крикнула я ему вместо
приветствия, проходя мимо.
Помимо всего прочего, он был еще и туговат на ухо.
— Эта тачка определенно не из ка-ка-картона, — прокричал он в
ответ. — Но мы уж как-нибудь о-о-одо-леем ее.
— В этом я абсолютно уверена, — громко ответила я. — Так он
отвечает всегда, — сказала я тише, обращаясь к Эвелин. — Милый, не
правда ли? Впрочем, это же господин Кабульке. Пойдем, ты обязательно...
— Мы уже представлены друг другу, — прервала меня Эвелин на
полуслове. — Милый маленький человечек.
— Да, я тоже его обожаю. Он работает не покладая рук, даже если над ним
не стоять и не подгонять его. А ого жена потом ругается с нами, когда он не
хочет уходить с работы, чтобы пойти с ней на какой-нибудь танцевальный вечер
для стариков.
Но Эвелин не была склонна продолжать обсуждение достоинств и недостатков
господина Кабульке.
— Знаешь, твои оранжереи и питомники мне понравились. Они чем-то
напоминают те, что показывают в старых английских фильмах. И у тебя, похоже,
действительно дар выращивать цветы. Аза домом следить у тебя желания
совершенно нет. Ты, похоже, не очень любишь там находиться?
— Для меня лучше, если я прихожу туда только спать, — честно
ответила я и открыла дверь в оранжерею номер четыре.
— Да, я тебя понимаю, — ответила Эвелин. — Этот дом
действительно угнетает. Из всего, что мне доводилось видеть, — это,
наверное, самое ужасное жилище. Собственно, и для сна он совсем непригоден,
и другими вещами там заниматься не захочется.
— Какими другими вещами?
— Сексом, к примеру, — уверенно сказала Эвелин. — В этих
апартаментах даже настроения не возникает думать об этом.
Нет? Это меня очень обрадовало.
— Но до сегодняшнего дня у нас, во всяком случае, проблем с этим не
было, — сказала я.
Эвелин презрительно шмыгнула носом.
— Вот тут позволь тебе не поверить. Один лишь взгляд на обои может в
один миг сделать импотентом. Гостевая комната, в которой я сплю, оклеена какими-
то безвкусными огромными орхидеями.
— Фиалками, — уточнила я.
— Фиалками, не смеши меня! Я вообще не понимаю, как вы так долго можете
жить в этом доме и не свихнуться. Сегодня ночью мне хотелось оказаться в
моей собственной спальне, как еще никогда в жизни.
Я ничего на это не ответила. Она во всем была права. С ее роскошной
квартирой наш дом можно было сравнить так же, как какую-нибудь женскую
тюрьму в Сибири.
— Как, черт побери, вы можете переносить все это так долго, ничего не
меняя?
Я пожала плечами:
— Мы кое-что изменили. Крышу пришлось перекрыть и отопление
подремонтировать. И сантехнику, чтобы из кранов текло что-то более
приемлемое, чем ржавая вода. Но на этом деньги закончились, и косметические
работы пришлось отложить. Садовое хозяйство для нас сейчас важнее.
Но Эвелин не хотела сдаваться.
— Разве ты не могла заменить эти безобразные обои, — сказала
она? — Это стоит не бог весть каких денег, но хотя бы спать было бы
уютнее.
— В темноте не видно, какие на стенах обои, — снова пожала я
плечами.
— О, не скажи, — настаивала Эвелин. — Именно в темноте от
взгляда на эти цветы приходишь в ужас. Ведь начинают сниться кошмары. Я не
представляю, как перенесу это на протяжении шести месяцев.
— Тогда спи на диване в гостиной, — предложила я. — Там на
стенах вообще нет никаких обоев.
— Ага, зато вместо них темно-зеленый кафель. — Эвелин
поморщилась. — И объясни, почему плитка в вашей гостиной положена кое-
как?
— Об этом стоит спросить прежнего владельца дома, — ответила я.
Этот вопрос я и сама задавала себе бессчетное число раз. Я не могла
представить себе, что в гостиных вообще кладут на стены плитку. Штефан
предположил, что это помещение могло когда-то использоваться как сауна.
Тогда становился объясним и потолок из сосновых досок.
— Можно было бы отделать ее деревом, — мечтательно произнесла
Эвелин. — В полвысоты стены, знаешь, в таком стиле дачного домика.
Очень подошло бы тебе, учитывая род твоих занятий. И было бы совсем не так
дорого. А немного белой краски для потолка вообще ничего не стоит.
— Все стоит денег, — возразила я.
Значит, Эвелин считает, что мне подходит дачный стиль. Определенно, ее
стилем это не было. Что ж, я уже давно находилась в бесплодных поисках
своего собственного стиля. Элизабет всегда повторяла, что моим стилем было
вообще не иметь никакого стиля. Но это мне не очень нравилось. Я хотела
спросить Эвелин, не относятся ли мои старые потрепанные джинсы к этому
самому дачному стилю и не стоит ли мне еще добавить на ноги поношенные кеды.
В этот момент господин Кабульке вкатил в оранжерею тачку, доверху
наполненную издававшим чудный аромат компостом. Я улыбнулась ему. Он любил
свою работу точно так же, как я. А к какому стилю относилась его выдающаяся
кепка, пожалуй, не смог бы определить никто.
— Ну что ж, поплевав на руки, примемся за дело, — произнес
Кабульке.
— Точно, — ответила Эвелин. — Я могла бы немедленно поехать в
строительный супермаркет.
— Но у нас нет времени для чего-то подобного, — удивилась я.
— Найдем, — ответила Эвелин. — А вдвоем дело пойдет куда
быстрее.
— Но мне нужно заниматься космеями в пятой оранжерее, — сказала
я. — Если хочешь, можешь мне помочь.
— Гм, — произнесла Эвелин и повернулась к господину
Кабульке. — Скажите, господин Какабульке...
— Кабульке! — зашипела я.
— ...Вы умеете обдирать обои со стен?
Господин Кабульке выглядел обиженным.
— Это умеет делать каждый ре-ре-ребенок, — сказал он.
— А обращаться с кистью и красками?
Кабульке уронил лопату.
— Разумеется! За всю свою жизнь я ни-ни-никогда не обращался к услугам
маляров.
Эвелин удовлетворенно улыбнулась мне:
— Ты сама слышала.
Я покачала головой:
— Господин Кабульке нужен здесь!
— Но господину Какабульке, наверное, тоже иногда приятно сменить род
занятий и отдохнуть от навоза и лопат. Не так ли, господин Какабульке?
— Его фамилия Кабульке, — снова зашипела я в надежде, что он этого
не расслышит. — Только одно
ка
!
— В самом деле? Но мне он представился как Какабульке, — зашипела
в ответ Эвелин.
— Но он же заикается! — возмущенно прошептала я.
Господин Кабульке приподнял свою кепку и почесал затылок.
— Я бы ничего не имел против. Я также умею обращаться с мо-мо-молотком
и зубилом. А еще с пилой и дрелью.
— Ну, ты видишь, — сказала Эвелин мне. — Господин Какабульке
— мастер на все руки! И было бы очень жаль не использовать его таланты. Если
он немного поторопится здесь, то еще успеет начать обдирать обои в моей
комнате.
Я застыла на месте. Собственно, никто не возражал. Только разве что жена
господина Кабульке станет снова возмущаться, что он допоздна задерживается
здесь, а не ходит с ней на танцы.
— Иди же, занимайся своими пигмеями, — сказала Эвелин. — А мы
с господином Какабульке как-нибудь договоримся.
— Мой растения называются космеи, а его фамилия Кабульке, — снова
попыталась с сомнением возразить я, но Эвелин уже повернулась ко мне спиной.
Пикировка растений — это своего рода медитативная работа. Приходится
многократно повторять одну и туже операцию на протяжении очень долгого
времени. Штефан не понимал, почему я не хочу при этом даже включать радио.
Но я не могу слушать музыку — это нарушает интимный характер работы. Кроме
того, с музыкальным сопровождением невозможно спокойно беседовать с
растениями. Каждый стебелек, правильно обработанный и обласканный, радовал
меня, как ничто на свете. Эти растения в свое время попали ко мне в руки в
виде маленьких семян, собиравшихся и сортировавшихся месяцами, были
взлелеяны и взращены кропотливым трудом. И даже Штефан признавал ценность
этой работы. Конечно, он не раз напоминал мне, сколько было потрачено
удобрений, воды, времени и т. д. и т. п., по я была уверена, что
космеи стали на этой земле почти что моими детьми.
Когда я уже почти закончила, в двери оранжереи зашел Штефан. Я бросила
работу и протянула к нему руки.
— Осторожно, мой костюм! — засмеялся он.
— О чем ты говоришь? — мурлыкала я, пряча лицо у него на груди.
— Это было так ужасно?
Нет, конечно, это не было ужасно. Ужасно было только то, что я не могла быть
рядом со Штефаном. И то, что Оливер сегодня утром увидел меня сидящей на
унитазе. Я даже не могла об этом думать, так это было неприятно.
— А у тебя? — спросила я. — Ты не забыл подумать о том, чтобы
что-то надеть на себя, отправляясь спать? А что было на Эвелин? Это было что-
то струящееся из шелка?
В чем-то другом я не могла представить себе Эвелин ни при каких
обстоятельствах.
— Ах, Молли-Олли, — произнес Штефан, оставив все мои вопросы без
ответа. — Как же ты хороша, когда ревнуешь. Но у меня на самом деле
были совсем другие заботы.
— Какие же? — спросила я.
Неужели он беспокоился о том, надел ли что-нибудь на себя Оливер,
отправляясь спать. И что тот увидел потом, выйдя из душа и бреясь. Я не
знала.
Но Штефан совершенно не думал об Оливере.
— Зегебрехт отказался от нашего предложения, — сказал он.
— Что? Так быстро? Ты же договаривался с ним только на той неделе.
— Да, но они больше не заинтересованы в сотрудничестве. — Штефан
вздохнул. — Я только теперь узнал, что дочь Зегебрехта замужем за
владельцем
Цветов Мюллера
. И здесь уже ничего не поделаешь. Они,
естественно, будут работать заодно.
— Но ведь оформление могил и впрямь не совсем то, чем мы хотели
заниматься, правда? — попыталась я успокоить его.
Штефан отстранил меня от себя.
— Олли, ты что, не хочешь понять? Сейчас речь идет просто об
элементарном выживании. Если мы немедленно не поднимем прибыль, нам придется
закрыть магазин!
Я засмеялась:
— Ха-ха, ты совсем забыл, что у нас скоро будет миллион!
Штефан вздохнул.
— Олли, временами ты просто по-детски наивна. Если мы не сохраним
магазин, то и миллион нам уже не понадобится. Мы просто окажемся банкротами.
Я сконфузилась.
— Да, но... — начала я, но в этот момент Петра просунула голову с
детсадовской прической в дверь оранжереи.
— Не стоило особенно утруждать себя размышлениями, чтобы понять, что ты
опять по локоть измазала руки в земле, — заявила она. — Там та
женщина, которая хочет купить самшиты, но сама не знает, что ей надо.
Ох... — В этот момент она осеклась, и ее голосок зажурчал, словно
весенний ручеек. — Хелло, господин Гертнер, я и не знала, что вы тоже
здесь.
Накрашенные губы расплылись в приветливой улыбке.
Штефан рассмеялся.
— Так что там с покупательницей? — раздраженно спросила я.
Петре следовало появиться именно сейчас, во время такого важного разговора.
— Я сказала, что самшитов у нас нет, а она теперь непременно хочет
поговорить с начальницей, — недовольно сказала Петра.
Женщина, вероятно, хотела обсудить хамское поведение нашей продавщицы.
— Я иду, — со вздохом произнесла я. — Мы договорим позже, да,
Штефан?
— Непременно, — сказал Штефан.
Я с удовольствием подарила бы ему долгий поцелуй, но куда уж...
— А вы знаете, что выглядите почти как Кевин Кёстнер? — услышала я
ее голос, даже не успев выйти.
Штефан самодовольно рассмеялся:
— Как Брэд Питт, хотели вы сказать.
— Да, точно, или как он, — подтвердила Петра.
Я опустила глаза. Господи, почему же ей никто не намекнет, что она глупа,
как черствый диабетический батон?
Глава 8
В обеденный перерыв я встретилась с Элизабет во время пробежки. Она,
естественно, хотела знать, как прошла моя первая ночь на новом месте.
— Ночь прошла хорошо, — сказала я, направляя взгляд на датчик
пульса у меня на запястье.
После первого повышения нагрузки частота сердцебиения оказалась опасно
высокой. Может быть, это было лишь результатом снова посетивших меня
воспоминаний о сегодняшнем утре. Мне следовало непременно хоть с кем-то
поговорить об этом, сколь бы неприлично это ни было.
— Но потом случилось нечто ужасное, — драматическим тоном сказала
я.
— Что же? — Элизабет от любопытства остановилась как вкопанная.
— Итак, я утром побрела в ванную и устроилась на унитазе. — Мое
лицо стало пунцовым.
О таких вещах обычно не говорят с другими
людьми
, — всегда напоминала мне моя приемная мать. Даже слово
унитаз
сошло с моих губ с большим трудом. — Я даже не знаю, как об этом
сказать. Когда я сидела там, в этот момент...
Элизабет обхватила рукой мое запястье.
— О нет! Я что-то слышала о таких вещах, но всегда думала, что это лишь
газетные страшилки. Что это было? Крыса? Кайман? Огромная змея? — с
каждым новым словом ее голос дрожал все больше.
Я опасливо посмотрела на нее.
— О Боже! Я бы умерла на месте! — прошептала Элизабет. Ее руки
покрылись гусиной кожей. — Ах ты, бедняжка!
— Это был не зверь, Элизабет! — Я все еще не могла справиться со
смущением.
Элизабет наморщила лоб.
— Не зверь, но кто же тогда?
— Я там делала... линг-линг, — очень тихо сказала я.
— Что?&n
...Закладка в соц.сетях
