Жанр: Любовные романы
Непристойное предложение
...о уюта, я не почувствовала себя в этом
доме словно захватчица. А аромат лазаньи, доносившийся из кухни, также не
испортил моего настроения. Я распаковала чемодан, немного побродила по
квартире, водрузила свою косметику и парфюмерию на отведенную в ванной
полочку. Здесь у каждого была своя
косметическая
зона. Та, что относилось
к Эвелин, была чисто убрана и пуста, на полочке Оливера я насчитала пять
флаконов с туалетной водой. Это могло означать, что он либо равнодушен к
такого рода вещам, либо ничего, кроме этой воды, не получал от Эвелин в
подарок на Рождество, а пользоваться парфюмом не хотел. Штефан был в этом
плане совсем другим. Он каждое утро купался в ванне с разной пеной, а потом
освежал себя хорошей дозой туалетной воды.
Я запустила все десять пальцев в волосы (справиться с ними расческой было
возможно, лишь когда они были мокрыми, и с каждой минутой высыхания
причесывать их становилось все труднее) и решила немного обновить тушь на
ресницах. Чтобы сказать что-то приятное о моем внешнем облике, следовало
обратить внимание именно на ресницы: они были феноменально длинными и
густыми. Элизабет всегда говорила, что готова отдать за такие ресницы жизнь.
И я была рада, что в моем облике есть хоть что-то, что заставляло обращать
на себя внимание.
— Ты уже можешь накрывать на стол, — сказал Оливер, когда я вышла
из ванной. — На открытом воздухе, если тебе не холодно.
— Нет. Я всегда любила эти долгие, полные свежести весенние вечера.
Ведь есть ощущение, что впереди у тебя целое лето.
На просторную лоджию выходили огромные, до пола окна. Здесь стояла лишь
большая напольная ваза, подаренная мной семейству Оливера на новоселье. Уже
начинало смеркаться, но даже приглушенный свет сумерек не мог скрыть
скудость убранства лоджии. Я принялась накрывать стол из тикового дерева,
одиноко стоявший в центре под большим зонтом. Так как я не смогла сразу
найти ни скатерть, ни салфетки, то очень обрадовалась, когда краем глаза
заметила в шкафу для посуды садовый подсвечник со свечой. Подсвечник был
изготовлен из стекла пастельных тонов, и мне почему-то подумалось, что он
также был в этом доме подарком. И скорее всего от Катинки. Совершенно
очевидно, что сама Эвелин никогда бы не решилась нарушить стиль своего дома,
привнося в него такие бестолковые мелочи. Впрочем, здесь она была права. Я,
как правило, тоже всегда убирала подарки Катинки подальше в шкаф. Но для
украшения пространства вне дома вещица очень даже годилась.
Впрочем, несмотря на свет свечей, место для ужина выглядело не лучше, чем
крытая парковочная площадка. Тем не менее, мы находились на самом верхнем
этаже самого высокого корпуса в здании, и выше нас было только небо со
звездами. В сумерках силуэты высотных зданий в центре города и телебашня,
казалось, приблизились. Вид, пожалуй, наилучший, который можно было себе
представить из окон дома в большом городе. Для меня, привыкшей жить в
окружении зелени, это было, конечно, слишком. Я была далека от городской
жизни.
Присутствие садового светильника, казалось, понравилось Оливеру.
— Уютно, — произнес он, выходя на лоджию с лазаньей. — Ты
привезла эту штуковину с собой из дома?
— Нет, — ответила я. — Это ваша вещь.
Что же касается уюта в моем представлении, то это было нечто совсем другое.
Лазанья, впрочем, выглядела очень достойно. Оливер открыл бутылку вина. И
мне показалось, что я очень долго не ела такой вкусной пищи. Все эти
полуфабрикаты, приготовленные в микроволновке, с течением времени стали
казаться одинаковыми на вкус.
— За предстоящие шесть месяцев, — предложил тост Оливер и
посмотрел мне прямо в глаза.
— За миллион евро, — уточнила я и поморгала пушистыми
ресницами. — Что ты собираешься делать со своими деньгами, если дело
выгорит?
— Рассчитаюсь с долгами, — вздохнул Оливер. — Ты даже не
можешь представить, как высоки наши ежемесячные выплаты по кредитам и
долгам.
— Как же, как же, — ответила я и подумала о шикарном
Z4
. —
Но ведь должно немножко и остаться. О чем ты мечтаешь?
— Ах, — пренебрежительно ответил Оливер, — совсем не
обязательно о деньгах.
— Как? — Я была слегка шокирована.
— Честно говоря, я лишь делаю то, что хочет Эвелин. Если бы мы не
делали этого, то большую часть жизни просто ругались бы друг с другом. А
долги с некоторых пор уже невозможно игнорировать. Особенно теперь, когда
Эвелин ушла с работы, станет очень трудно. Главным образом трудно
поддерживать тот стиль жизни, к которому мы привыкли.
— Ну а что же ты все-таки сделаешь с деньгами, которые обязательно
останутся после уплаты всех долгов?
Оливер пожал плечами:
— Я же говорю, деньги меня почти совсем не интересуют. То, что мне
нужно, — это здоровые дети и работа, которая будет приносить мне
радость еще лет двадцать. Но, прости меня, эти вещи не купишь ни за какие
деньги.
— Ну, работа-то у тебя есть, — сказала я и посмотрела на
часы. — О, кстати, ты сегодня будешь в новостях? Или ты сегодня не
работал?
— Конечно, работал, — ответил Оливер. — Если ты не против, то
десерт мы сможем съесть перед телевизором. Хорошо?
Так, значит, предусмотрен еще и десерт! Мило!
В вечерних новостях, к удивлению, Оливер не вел репортаж с очередного
пожара. Он комментировал события, происходившие на трассе А1 вследствие
огромной тридцатикилометровой пробки, причиной которой послужила тяжелая
автокатастрофа. И еще брал интервью у некоторых несчастных сограждан,
оказавшихся в этой ловушке и просидевших там многие часы.
— Меня забросили туда на вертолете, — объяснял Оливер. —
Поэтому лицо у меня такое зеленое.
— Ты прекрасно выглядишь, — возразила я. — Особенно в те моменты, когда подмигиваешь.
— Это мне что-то попало в глаз.
— Не важно, выглядит это здорово. Я тебя еще никогда не видела на
экране в таком большом репортаже. Да еще и в полный рост. Обычно видна лишь
твоя голова, а на экране она кажется несколько больше, чем в реальности.
Я прильнула к экрану. С развевающимися на ветру непослушными волосами Оливер
брал интервью (о чудо!) снова у какого-то пожарного, который на этот раз
руководил тушением загоревшихся в результате аварии машин.
— Папа прав, — вздохнул Оливер. — Мне всегда достается брать
интервью у пожарных, что бы вокруг ни происходило.
Я хмыкнула:
— Но у этого по крайней мере хоть фамилия не Ковальский.
Оливер захохотал:
— Эта профессия, конечно, не профессия моей мечты. — Он стал снова
серьезным. — Но я совсем не амбициозный человек. И мне совершенно не
хочется вести репортажи из каких-либо кризисных точек нашей планеты. А
политика мне до смерти неинтересна.
— Но ты же хороший репортер, — сказала я. — У тебя совсем не
такое слащаво-сытое лицо, как у многих твоих коллег. Будет жаль, если ты
сменишь профессию. А на свете есть много чего более интересного, чем
интервью с пожарными, и совсем нескучного.
— Конечно, — ответил Оливер. — Но я хочу заниматься этим, не
только стоя перед камерой. С большим удовольствием я готовил бы собственную
программу. И при этом совсем не обязательно находиться в кадре. У меня уже
давно зреет идея, и я думаю, что она может воплотиться в жизнь. И тебе это
наверняка будет интересно. Речь идет о садоводстве и о растениях вообще.
— Передача о растительном мире, — сказала я. — Да, эта
область срочно нуждается в обновлении, потому что большинство из того, что
показывают на эту тему сейчас, действительно смертельно скучно.
— В Англии есть шоу, которое можно назвать по-настоящему живым:
владельцы какого-нибудь запущенного до безобразия участка или подворья
запираются в своих владениях вместе со съемочной группой на неделю и не
выходят оттуда до тех пор, пока не создадут из помойки настоящий рай. При
этом все это, естественно, снимается на пленку.
— Некое
До — после
— шоу для садоводов, — воодушевленно
произнесла я. — Здорово.
— Да, — сказал Оливер. — Потрясающая идея, правда? Но наш
директор несправедливо полагает, что у англичан совершенно иное отношение к
своим участкам, чем у нас, немцев. Те немцы, которые могут рассматриваться
как потенциальные участники такой передачи, скорее всего не захотят что-то
менять на своих участках. И всегда будут считать, что состояние их садов до
программы было лучше, чем после. Кроме того, директор считает, что мы должны
заниматься проблемами более молодых немцев, а их проблемы скорее всего очень
далеки от садоводства. И лишь когда он узнал, что моей идеей
заинтересовались ряд частных студий, то перестал так скептически относиться
к этому замыслу. Но он хочет более свежей, чем у англичан, концепции. Над
этим я сейчас и работаю.
— Но такая программа могла бы стать совершенно потрясающей, —
заметила я. — Я уже сейчас готова назвать дюжину мест, срочно требующих
переустройства. Тебе необходимо как можно скорее подготовить свою концепцию,
иначе кто-нибудь обойдет тебя и уведет идею прямо из-под носа.
Оливер улыбнулся:
— Честно говоря, я как раз и думал над тем, чтобы немного озадачить
этим и тебя, Блуменкёльхен. Ведь среди нас ты — самый главный эксперт по
садоводству.
— Я охотно тебе помогу, — польщенно произнесла я. — А если
дело с программой выгорит, то вы сможете весь необходимый материал и
растения брать у нас — это позволило бы резко пойти в гору и нашему бизнесу.
Оливер достал из холодильника десерт. Домашний ванильный пудинг! Мы
принялись поглощать лакомство, запивая его вином и продолжая рассуждать о
перспективах новой передачи Оливера. Все вокруг было вполне уютно. После
второго бокала вина я позволила себе даже подтянуть под себя ноги и
откинуться на спинку маленькой белой софы. В конце концов, мне еще очень
долго предстояло чувствовать себя здесь как дома. Оливер ухмыльнулся.
— Это уже хорошо, — произнес он. — Эвелин тоже всегда так
делает. Если хочешь, я помассирую тебе ступни.
— Нет, спасибо, — ответила я, не столько из-за того, что не
нуждалась в массаже, сколько из-за страха, что мои носки окажутся не совсем
свежими. — Мне и так хорошо, очень хорошо у тебя, Блуменколь. Уже давно
у меня не было такого приятного ощущения в желудке.
— У меня тоже, — произнес Оливер. — Может быть, у нас будет
еще что-то общее и милое вдвоем, как ты думаешь?
— Гм, да, — ответила я покладисто.
Только ощущение того, что в это время в моих руинах было также уютно, не
давало мне покоя. Не забудет ли Штефан перед сном надеть футболку? Я очень
на это надеялась.
А Эвелин? Она может совсем не вспомнить обо мне и спокойно надеть на ночь
какой-нибудь из своих прозрачных пеньюаров с вышивкой.
Я вздохнула.
— Что с тобой, Блуменкёльхен? — спросил Оливер. — Тоска по
дому?
— Нет, — быстро ответила я и похоронила в себе вопрос относительно ночных нарядов Эвелин.
Зачем я буду портить вечер еще и ему?
Глава 7
Я удивительно хорошо спала в эту первую ночь в чужом доме. Диван оказался
очень удобным, а шум, доносившийся с улицы через открытое окно, совсем не
мешал. Может быть, причиной такого хорошего сна стало красное вино. Перед
сном я лишь очень короткое время посвятила тому, чтобы еще раз поразмыслить
о первом совместном вечере Штефана и Эвелин. Вероятно, и Штефан припас на
этот случай бутылку вина. Я, словно наяву, представила его себе. С бутылкой
вина в одной руке, со штопором в другой, широкая улыбка а-ля Брэд Питт на
губах. Вероятно, от этой улыбки колени у Эвелин в тот же миг затряслись. От
такой улыбки у всех женщин появляется дрожь в коленках. Я не знала, стоит ли
мне посочувствовать ей или позавидовать. Но прежде чем я представила, как
поведет себя Штефан, получив ответный взгляд Эвелин, я уже спала. Иногда сон
— лучшее, что может позволить себе человек в такой ситуации.
Впрочем, особенно увлекаться этим не рекомендуется. Посредине
восхитительного сна о каких-то невиданных деревьях я внезапно осознала, что
проспала. И, даже не сказав деревьям до свидания, я распахнула глаза и
вперилась взглядом в наручные часы, лежавшие на полу рядом с диваном.
— Черт, черт, черт! — закричала я.
Я снова слишком понадеялась на свой внутренний будильник, который всегда
срабатывал, когда рассветало. Зимой — слишком поздно, летом — слишком рано.
Как у петуха, всегда говорил Штефан. Я была дитя природы, только в городе
это срабатывало совсем некстати. Уже минуло восемь часов утра, и с улицы
доносился шум вовсю работавшего городского транспорта. При этом я еще хотела
сегодня попробовать добраться до сада на автобусе. А это было связано с
пересадкой и десятиминутной прогулкой пешком — совершенно точно, я
опаздывала. Время, которое я с запасом отводила себе на все путешествие,
было безнадежно упущено.
Стремясь скорее оказаться под струей холодной воды, которая вернула бы моей
голове способность соображать, я бросилась в направлении ванной прямо в
своей замечательной футболке
Мне уже исполнилось тридцать...
. Первое, что
я позволила себе там сделать, это опуститься на сиденье унитаза.
— Ты, глупая гусыня! Неужели трудно было завести будильник? — зло
сказала я сама себе.
Именно в этот момент открылась дверца душевой кабины, и оттуда вышел
абсолютно голый мужчина.
— Аааааааааа! — как резаная заорала я.
Не столько потому, что думала, что нахожусь в квартире одна. А потому, что
уже хорошо сидела на унитазе, спустив трусы до самых пяток! Ничего лучшего,
чем оценить фигуру мужчины, стоявшего передо мной, мне в голову не пришло.
Продолжая орать, я подняла глаза от мускулистых и довольно волосатых мужских
ног до довольно волосатой же груди. Ты, Боже мой...
— Пффф, — произнесла я, чтобы наконец набрать в рот воздуха.
— Это же всего лишь я, — произнес голый мужчина, выглядевший,
впрочем, не менее обескураженно, чем я. Это был. Оливер, кто же еще.
Я поспешила спрыгнуть с унитаза и резко натянула трусы.
— Ты... ты... — бормотала я. — Я... я... — Я чувствовала
себя словно ученица монастырской школы, впервые увидевшая голого мужчину. С
большим удовольствием я сама исхлестала бы себя по щекам. — Я не знала,
что ты здесь.
— Мне очень жаль, но я хотел бы закончить, — сказал Оливер.
Он взял полотенце и принялся спокойно вытирать свое тело. Очевидно, у
мужчины были крепкие нервы. Я опустила глаза к полу, рассматривая плитку.
— Я проспала, ты тоже?
— Да нет, — ответил Оливер. — Мне надо быть в телецентре к
десяти часам.
Он был уже сухой. Но вместо того чтобы хотя бы обмотаться полотенцем, Оливер
бросил его на край ванны и принялся спокойно наносить на лицо пену для
бритья. Что еще готовил мне сегодняшний день?
Я снова уставилась в пол, подходя ко второму умывальнику и доставая зубную
щетку из стаканчика. Конечно, я с большим удовольствием покинула бы ванную,
но это стало бы вершиной неумения владеть собой.
— Первый автобус уже ушел, — сказала я. Только почему мой голос
так дрожит? — Я безбожно опаздываю.
— К счастью для тебя, ты сама шеф, — ответил Оливер. — Но ты
можешь воспользоваться
ситроеном
, если хочешь. А я поеду на метро.
— Это была бы неплохая идея.
От долгого напряжения мой голос никак не хотел звучать нормально. Зубная
паста не хотела выдавливаться на щетку. Постепенно я стала приходить в
ярость от себя самой. Соберись же наконец! Это же всего лишь голый мужчина,
ничего больше. Только Оливер. Добрый старина Блуменколь. Он же не виноват,
что застал тебя за пи-пи. Это совершенно житейская ситуация.
И все же это было ненормально.
Никто, в том числе и Штефан, никогда не видел меня сидящей на унитазе за
этим занятием. Предстать перед кем-нибудь в таком виде считалось в моем
понимании одним из десяти смертных грехов. Так я была воспитана. Моя
приемная мать всегда считала, что человек, делающий пи-пи на виду у других,
достоин оказаться в самой горячей преисподней. А когда я выходила замуж, она
еще раз очень твердо напомнила мне, что мой брак только тогда будет крепким
и долгим, если я буду следовать трем главным правилам. Во-первых: никогда не
позволяй своему мужу присутствовать при родах (но до этого пока не доходило,
потому что с детьми мы не спешили); во-вторых: никогда не ложись в постель,
не сняв бигуди (ха-ха, мои волосы и бигуди — примерно то же самое, что Наоми
Кэмпбелл и расплетенные косы!); и в-третьих: никому и никогда не позволяй
видеть, как ты отправляешь свои естественные потребности.
Про меня можно говорить что угодно, но этим правилам я всегда следовала
неукоснительно.
До сегодняшнего дня.
Я почувствовала, что ко всему прочему мое лицо начинает наливаться краской
стыда. При всем при этом Оливер даже не был моим мужем, а всего лишь его
братом. Срам!
Оливер, к счастью, похоже, не замечал моего конфуза, во всяком случае, не
показал этого. Он совершенно спокойно продолжал бриться, непринужденно
болтая со мной о том о сем (честное слово, не знаю о чем!), а затем не спеша
покинул ванную. Все еще голый. Неужели никто не приучил человека к манерам?
Когда я через десять минут появилась на кухне, он выглядел как ни в чем не
бывало. Только успел одеться.
Впрочем, его лицо было скрыто газетой. И это хорошо, потому что сегодня
утром я уже была не в состоянии просто посмотреть ему в глаза. Ведь он
видел, как я делаю пи-пи, — ужасно!
Газета предложила мне выпить чашку кофе и съесть круассан.
— Где ты успел все это взять?
— Кондитер напротив всегда оставляет, — произнесла газета. —
Но у меня постоянно имеются в холодильнике замороженные, на всякий случай.
Может, ты еще что-нибудь хочешь?
— Нет, спасибо. Я действительно очень опаздываю. Можно я съем круассан
на ходу?
— Конечно, — ответила газета и передала мне связку ключей. —
Зеленый — от лифта, маленький — от двери квартиры, большой — от двери
подъезда. А вот этот смешной — от подземного гаража. Тебе надо будет при
выезде вставить его в специальный паз в стене, и ворота откроются.
— Ну, тогда, — сказала я газете, — до вечера.
— А трусики, которые были на тебе утром, очень симпатичные, —
произнесла газета в ответ.
Я пулей вылетела из квартиры, сразу перепутав все ключи. А когда наконец
уселась в машину, она не захотела заводиться.
— Пожалуйста, пожалуйста, не надо мне больше катастроф, — умоляла
я.
Достаточно того, что я проспала, а мой зять увидел меня сидящей на унитазе.
В трусиках с желтыми и голубыми цветочками!
Я сделала вторую попытку завести машину. На этот раз мотор астматически
кашлянул.
— Уже лучше, — поддержала я его. — Пожалуйста, пожалуйста,
заводись. Я. уже достаточно натерпелась сегодня утром и совсем не хочу
подниматься в квартиру и просить Оливера о помощи. Я уже сыта по горло тем,
что произошло сегодня утром. Я вообще не думала, что у этого мужчины есть
некоторые части тела.
Ситроен
еще раз недоверчиво чихнул.
— Да, я знаю, это звучит странно. Но я была совершенно сбита с толку. В
шоке, можно сказать. Может быть, он этого не заметил. Иначе он начнет
считать меня совершенно закомплексованной.
На этот раз чиханье мотора переросло в болезненное тарахтение — машина,
очевидно, проявила ко мне сочувствие, и мы наконец тронулись.
— Боже, ты выглядишь ужасно, — сказала Петра, когда через полчаса
я вошла в двери нашего магазинчика.
Ах, как я любила эти моменты: приходить на работу и нос к носу сталкиваться
с Петром. Сегодня она заколола полосы множеством розовых заколок и надела
подходящий по цвету свободный топ разносчика спагетти и узкие пестрые
брючки. Работай мы в каком-нибудь портовом ресторанчике, я была бы очень
довольна ее формой одежды.
— И ты довольно поздно, — строго взглянув на меня, добавила она.
— Да, я знаю, — сконфуженно ответила я. — Прошу меня
простить. — Но затем я вспомнила, что сказал мне сегодня утром Оливер,
и довольно твердо добавила: — К счастью, начальник здесь пока я.
— И это уже хорошо, — ответила Петра. Похоже, правда, что часть
фразы про начальника она пропустила мимо ушей. — Эта раскрашенная коза
уже снова побывала здесь. И хотела, между прочим, знать, где ты. Пришлось
ответить ей, что я не справочное бюро.
— Какая коза? — спросила я, наполняясь страхом.
Придется, видимо, просить эту особу учиться соблюдать правила приличия.
Иначе она распугает всех наших клиентов. Во всяком случае, женского пола.
— Откуда же я знаю, как ее зовут? — заносчиво ответила Петра.
Я собрала в кулак всю силу воли.
— Послушай, Петра, не могла бы ты заставить себя быть по отношению к
клиентам чуть вежливее?
И по отношению ко мне тоже, хотела добавить я, но мое сердце уже и без того
билось как бешеное. Я, видимо, не была рождена для всякого рода пикировок.
Ситуации даже вроде этой приводили меня в такое волнение, что ладони
мгновенно становились мокрыми от пота.
— Если человек орет, словно в лесу, то о какой вежливости может идти
речь? — ничуть не смутившись, ответила Петра. — Ах, вот она снова
идет!
Вышеназванной козой оказалась Эвелин. Было почти радостно снова видеть ее.
— Доброе утро, — сказала я.
— Ну наконец, — ответила Эвелин. — Машина не заводилась?
— Откуда ты знаешь?
Эвелин кивнула:
— Это происходит каждое утро. И с этим определенно ничего не поделаешь.
Как ты думаешь, почему я так люблю
Z4
?
— Гм-гм. — Петра вся превратилась во внимание и слух.
— Ах да, — сказала я. — Я так и не успела вас познакомить.
Эвелин, это Петра Шмидтке, наша продавщица. Эвелин Гертнер — моя невестка.
— А что ей здесь надо? — весьма невежливо осведомилась Петра.
— Она, э... — Я запнулась.
Да, действительно, что ей здесь надо? Она теперь будет толкаться в оранжерее
целыми днями?
— С сегодняшнего дня я здесь работаю, — произнесла Эвелин. —
Естественно, не продавщицей. Я не так взыскательна.
— Нет? — еле промолвила я.
— Нет, — твердо сказала Эвелин. — Мы со Штефаном сошлись во
мнении, что я сама лучше определю для себя поле деятельности. Вчера за
бокалом вина мы оговорили эту возможность очень подробно.
Ага, точно так, как я и думала. Я пристально посмотрела на Эвелин. Но
никаких признаков смущения не обнаружила.
— В конце концов, я же смогу где-нибудь быть полезна? — сказала
она. — У меня уже есть кое-какие мысли.
— В самом деле? — с тревогой спросила я.
Я думаю, Эвелин могла бы стать превосходным экскурсоводом по магазинам
верхней женской одежды, но в озеленении и растениях она понимала еще меньше,
чем Петра. Вполне возможно, намного меньше.
— У тебя что же, нет нормальной работы? — осведомилась Петра.
— Я не могу постоянно вам напоминать о том, что на ты мы не
переходили, — холодно возразила Эвелин. У нее определенно не было бы
никаких проблем с персоналом, стань она какой-нибудь шефиней. В данном
контексте случай Петры даже не рассматривался бы. — Кстати, в настоящее
время у меня нет нормальной работы. У меня как раз наступил шаббат.
Петра выпучила глаза. Держу пари, она не знала, что такое шаббат, и хотела
сказать что-то умное. К счастью, в этот момент в магазин вошел покупатель,
и, к счастью, это был мужчина, так что Петра с любезной улыбкой направилась
ему навстречу, повиливая задом.
— Я уже еле сдерживаю кул
...Закладка в соц.сетях
