Жанр: Любовные романы
Жертва всесожжения
...кует магию, не
любит сошедших с нарезки одиночек. Они нам всем портят репутацию. В
последний раз в этой стране сожгли ведьму заживо в 1953 году, звали ее Агнес
Симпсон. Я видела черно-белые фотографии момента ее смерти. Всякий, кто
изучал что-нибудь противоестественное, хоть в одном учебнике да видел ее
фотографию. Мне попалась та, где лицо ее еще было нетронутым, хотя даже на
расстоянии был виден охвативший ее ужас. Длинные темные волосы развевались в
потоке жара, но еще не занялись, загорелась только ночная рубашка. Женщина
закинула голову назад, вопя от ужаса и боли. Фотография получила
Пулитцеровскую премию. Все прочие фотографии встречались реже. На них были
показаны последовательные этапы, как она горит, обугливается и погибает.
Как можно было стоять и снимать, я не знаю. Может быть, Пулитцеровская
премия помогает от кошмаров. Но может, и нет — кто знает?
25
Я заехала на стоянку возле дома, где находилась подпольная больница. Было
почти пять утра. Рассвет будто холодной рукой останавливал ветер. Небо
посерело, зависнув между светом и тьмой. Неуловимая грань, когда вампиры еще
активны и тебе могут перервать горло через секунды после восхода.
Перед домом остановилось такси, оттуда вышла высокая блондинка с очень
коротко остриженными волосами, в мини-юбке и кожаном жакете, босая. За ней
вылез Зейн. Кто-то внес за него залог, и это была не я, а значит, он
находился на нежном попечении Мастера Зверей. Ему просто повезло, что его не
включили в программу пыток Сильвии. Откажись он, ему досталось бы куда
сильнее, чем сейчас было заметно. Согласись он, мне пришлось бы его убить, и
я оказалась бы в очень неловком положении.
Зейн увидел, что я иду к ним. Я снова надела то же длинное пальто со всем
вооружением. Леопард махнул мне рукой и улыбнулся. На нем были только
блестящие черные виниловые штаны в обтяжку и сапоги. Да, и еще кольцо в
соске. Не стоит забывать украшения.
Женщина смотрела на меня и явно мне не радовалась. Смотрела не враждебно, но
и не дружелюбно. Водитель такси что-то сказал, женщина вынула из кармана
пригоршню банкнот и сунула ему.
Такси отъехало. Вивиан, игрушка Мастера Зверей на время его пребывания в
городе, из машины не вышла. Грегори, брата Стивена с его возрожденной
совестью, тоже не было. По крайней мере на двух леопардов-оборотней меня
обсчитали. В чем дело?
Зейн подошел ко мне, будто мы старые друзья.
— Я же тебе говорил, Черри, что она наша альфа, наш leoparde lionne. Я
же говорил, что она нас выручит.
Он упал передо мной на колени. Правая рука у меня была в кармане и сжимала
браунинг, так что ему пришлось удовлетвориться левой. Я достаточно общалась
с вервольфами и знала, что положение альфы связано с касаниями и
ощупываниями. Оборотни, как животные (которыми они иногда бывают), нуждаются
в прикосновениях для уверенности. Так что сопротивляться я не стала, но
браунинг с предохранителя сняла.
Зейн взял меня за руку осторожно, даже почтительно. Прижался щекой к
костяшкам пальцев, покатался лицом по руке, как кот, оставляющий метку
подбородком. Медленно он лизнул мне тыльную сторону ладони, и я осторожно
убрала руку. Больших усилий мне стоило не вытереть ее о пальто.
Высокая — Черри, насколько я поняла, — просто смотрела на меня.
— Она спасла не всех нас.
Поразительно низким было ее контральто. Она даже в человеческом виде
мурлыкала.
— Где Вивиан и Грегори? — спросила я.
Она показала в ту сторону, откуда они приехали.
— Там. Все еще там.
— Была договоренность, что моих отпустят всех.
Зейн вскочил на ноги так быстро, что у меня сердце замерло, и палец
соскользнул со скобы на спусковой крючок. Поставив браунинг на
предохранитель, я вынула руку из кармана. Если Зейн будет вокруг меня
прыгать, как панковская версия Тигры из
Винни-Пуха
, ничего не случится, а
так я случайно могла бы спустить курок. Обычно у меня нервы получше.
— Мастер Зверей сказал, что всякий, кто хочет признать твое господство,
может уйти, если способен ходить. Но сначала он постарался, чтобы Вивиан и
Грегори ходить не могли.
У меня в животе сжался холодный ком.
— То есть?
— Когда мы уходили, Вивиан была без сознания. — Черри уставилась в
землю. — Грегори пытался за нами ползти, но был сильно ранен. —
Она подняла глаза, полные слез. — Он кричал нам вслед. Молил его не
бросать. — Сердитым движением она смахнула слезы. — Но я его
бросила. Бросила его вопить, потому что больше всего на свете хотела оттуда
уйти, даже если это значило бросить своих друзей на пытки, смерть и насилие.
Закрыв лицо руками, она зарыдала.
Зейн подошел сзади и обнял ее.
— Габриэль тоже нас бы не спас. Она сделала что могла.
— Черта с два, — сказала я.
Зейн посмотрел на меня, потерся щекой о шею Черри, но глаза его были
серьезны. Он радовался, что остался жив, но сейчас он не хотел, чтобы я их
бросила.
— Мне надо позвонить.
Я вошла в дом, и они, помедлив, пошли за мной. Я позвонила Жан-Клоду по тому
же номеру. До истинного рассвета оставалось всего несколько секунд, и отсчет
уже шел.
Жан-Клод снял трубку, будто ждал моего звонка.
— Oui, ma petite?
— Грегори и Вивиан не выбрались. Я думала, ты о них договорился.
— Спутники Падмы вынудили его согласиться, но он поставил условие:
всякий, кто хочет уйти, должен выйти своими ногами. Я знал, что он
собирается сделать, но ничего лучшего добиться не мог. Пожалуйста, поверь
мне.
— Хорошо, но я их не брошу. Если они хотят заниматься крючкотворством,
мы это умеем не хуже.
— Что ты хочешь сделать, ma petite?
— Я хочу поехать туда и помочь им выйти. Падма не говорил ведь, что они
должны выйти без помощи?
— Нет. — Жан-Клод вздохнул глубоко и протяжно. — Ma petite,
рассвет уже опасно близко. Если тебе необходимо это сделать, подожди хотя бы
два часа. Этого времени достаточно, чтобы даже самые сильные из нас заснули,
но не стоит ждать дольше. Я не знаю, сколько сна нужно членам совета. Они
могут проснуться очень рано.
— Я подожду два часа.
— Я пошлю с тобой кого-нибудь из волков. Если Падма будет спать, они
могут быть тебе полезны.
— Отлично.
— Мне пора.
Телефон затих, и я почувствовала, что солнце вырвалось из-за горизонта. Оно
ощущалось огромной тяжестью, и на миг мне стало трудно дышать, и тело стало
весить будто несколько тонн. Ощущение тут же прошло, и я знала, что Жан-Клод
ушел на дневной отдых. Даже с тремя моими метками раньше я ничего подобного
не ощущала. Я знала, что Жан-Клод защищает меня от того, что могла бы
заставить меня почувствовать третья метка. Он даже Ричарда защищал. Из нас
троих больше всех знал о метках Жан-Клод. Знал, как их использовать и не
использовать, знал, что они на самом деле значат. Уже несколько месяцев ходя
с метками, я не много задавала вопросов. Иногда я думала, что мне не хочется
знать ответов. Не хотел их знать и Ричард, если верить Жан-Клоду. Вампир был
с нами терпелив, как родитель с упрямым ребенком.
Черри прислонилась к стене, сложив на животе руки. Под кожаным жакетом у нее
ничего не было. Глаза ее были насторожены, будто ее часто и неприятно
разочаровывали.
— Ты собираешься за ними. Почему?
Зейн сидел у ее ног спиной к стене.
— Потому что она — наша альфа.
Черри покачала головой:
— Ты рискуешь собой ради тех, кого ты даже не знаешь? Я признала твое
господство, потому что хотела вырваться оттуда, но я в него не верю. Зачем
тебе туда возвращаться?
Я не знала, как ей объяснить.
— Они надеются, что я их спасу.
— И что?
— И то, что я попытаюсь.
— Зачем?
Я вздохнула.
— Затем... затем, что помню молящие глаза Вивиан и ее избитое тело.
Затем, что Грегори кричал и молил вас его не бросать. Затем, что Падма их
еще сильнее будет мучить, думая, что, делая больно им, он делает больно
мне. — Я встряхнула головой. — Сейчас я хочу найти койку и часа
два поспать. Вам советую сделать то же самое. Но со мной вы ехать не
обязаны. Это дело сугубо добровольное.
— Я не хочу туда возвращаться, — сказала она.
— Тогда не надо, — ответила я.
— А я поеду, — сказал Зейн.
Я почти улыбнулась в ответ.
— Почему-то я знала, что ты так и поступишь.
Я лежала на узкой больничной койке в пустой палате, вечернее платье было
сложено на единственном стуле, ножка которого была просунута в ручку двери.
Слабоватый замок. Если кто-то всерьез решит войти в комнату, стул его не
остановит, но даст мне пару секунд, чтобы прицелиться. Я успела принять душ
и выбросить окровавленные колготки и сейчас лежала только в трусах. Даже
больничной рубашки мне не дали. В непривычной кровати простыни прилипали к
голой груди, под подушкой лежал
файрстар
. Автомат валялся под кроватью. Не
то чтобы я думала, будто он понадобится, но куда еще было его девать?
Мне снился сон. Будто я заблудилась в заброшенном доме, где ищу котят.
Котята плакали, и в темноте шипели змеи, которые их пожирали. Чтоб
истолковать такой сон, Фрейдом быть не надо. Как только я поняла, что это —
сон, и сообразила, что он значит, сон меня оставил. Я бодрствовала, глядя в
потолок. Простыни сползли, я лежала в темноте почти голая.
И чувствовала, как пульсирует тело. Будто бежишь во сне. Под грудями
выступила испарина. Что-то здесь было не так.
Я села, натянув на себя простыню, хотя мне не было холодно. В детстве я
думала, что чудовища в шкафу и под кроватью меня не тронут, если я накроюсь.
И всегда, просыпаясь от кошмара, я первым делом хватаюсь за простыню, даже
если очень жарко. Конечно, сейчас я была в подвале, где работал кондиционер,
и жарко не было. Так чего же мое тело почти в горячке?
Засунув руку под подушку, я вытащила
файрстар
. Зажав его в руке, я
почувствовала себя лучше. Но если меня просто напугал сон, я буду
чувствовать себя дурой.
Я сидела в темноте, пытаясь что-нибудь услышать, до того как включить свет.
Если в коридоре кто-то есть, он увидит свет из-под двери. Если меня хотят
захватить врасплох, свет показывать не надо. Пока не надо.
Что-то двигалось по коридору в мою сторону. Вал энергии, тепла прошел по
моему телу огромной ладонью. Будто на меня надвигалась буря, и от молний
воздух насытился колющим электричеством. Я отщелкнула предохранитель
файрстара
и вдруг поняла, кто это. Ко мне решительными шагами шел Ричард.
Ричард, надвигающийся как буря.
Я щелкнула предохранителем, ставя его на место, но не отложила пистолет.
Ричард был в бешенстве, и я это ощущала. Когда-то он на моих глазах,
разозлившись, метнул, как картонку, двуспальную кровать из цельного дуба. И
я оставила пистолет в руке — просто на всякий случай. Сама себя за это
презирала, но моральных терзаний было недостаточно, чтобы я его убрала.
Я щелкнула выключателем и заморгала, как сова на солнце. В животе
сворачивался тугой ком. Не хотела я видеть Ричарда. С той ночи, когда я
впервые переспала с Жан-Клодом, я не знала, что ему сказать. В ту ночь я
убежала от Ричарда, от такого, каким он стал при полной луне. Убежала от
вида его зверя.
Босиком прошлепав к стулу, я собрала свою одежду и уже с трудом натягивала
лифчик без бретелек (пистолет рядом на кровати), когда учуяла запах лосьона
Ричарда. Из-под двери потянуло воздухом, и я знала, что это тело Ричарда
нарушило течение воздушных потоков. И вдруг поняла, будто мне это шепнули
прямо в ухо, что Ричард чует мой запах через дверь и знает, что духами
Оскар де ла Рента
я надушилась для Жан-Клода.
Я ощутила, как прижались к двери кончики его пальцев, будто в отжиме, как он
втянул в себя воздух с ароматом моего тела.
Что за черт? Мы связаны уже два месяца, и за все это время я ничего
подобного не ощущала — ни с Ричардом, ни с Жан-Клодом.
И до боли знакомый голос Ричарда:
— Анита, нам надо поговорить.
В голосе его ощущалась злость, в теле его — ярость. Будто гром, прижатый к
двери.
— Я одеваюсь, — ответила я.
Из-за двери раздался его голос:
— Знаю. Я тебя ощущаю через дверь. Что с нами происходит?
Уж если и бывают на свете многозначительные вопросы, то этот такой и был.
Интересно, чувствует ли он мои руки, как я чувствовала его секунду назад?
— Ни разу мы не были на рассвете так близко друг от друга, как сейчас,
с тех пор, как стали связаны. И здесь нет Жан-Клода, чтобы служить буфером.
Я надеялась, что так оно и есть. Иначе оставался один вариант — то есть
совет что-то сотворил с нашими метками. Но это вряд ли. Хотя точно знать
нельзя, пока не спросим Жан-Клода. Вот черт!
Ричард подергал ручку двери:
— Отчего так долго?
— Я почти готова, — ответила я, натягивая платье. На самом деле из
всей моей одежды его легче всего было надеть. Туфли без колготок непривычно
терли ноги, но босиком я чувствовала бы себя еще более... как бы это
сказать... не готовой. В туфлях почему-то было лучше.
Я убрала стул и отперла дверь. Потом отступила назад — слишком поспешно
пожалуй — и оказалась у дальней стены. Руки я завела за спину, так и не
отложив пистолет. Вряд ли Ричард на меня нападет, но никогда я его таким не
ощущала. Его гнев будто камнем улегся у меня под ложечкой.
Ричард осторожно открыл дверь, будто тщательно обдумывая каждое движение.
Его самообладание было зыбкой границей между мной и его гневом.
Шесть футов один дюйм, широкоплечий, с отлично вылепленными скулами и
широким мягким ртом. На подбородке ямочка, и весь он даже слишком красив.
Глаза — потрясающие шоколадно-карие, как всегда, только выражение муки в них
было новым. Волосы густой волной спадали на плечи, каштановые, с такой
примесью меди и золота, что надо бы для этого цвета придумать отдельное
слово. Каштановые — слишком тусклое слово, а волосы у Ричарда тусклыми не
были. Когда-то я любила перебирать их, захватывать горстями, когда мы
целовались.
На Ричарде была кровавого цвета майка, открывавшая мускулистые плечи и руки.
Я знала, что каждый видимый дюйм его тела — и каждый невидимый — были золотисто-
загорелые. Но это не был загар, просто натуральный цвет его кожи.
Сердце у меня забилось в горле, но не от страха.
Ричард оглядывал меня в черном вечернем платье. Косметику я с лица стерла,
волосы растрепались, и я ощутила, как реагирует на меня его тело. Будто меня
самое свело судорогой желания. Мне пришлось закрыть глаза, чтобы не смотреть
на его джинсы и не видеть того, что я и так чувствовала.
Я открыла глаза. Ричард не двинулся с места. Он просто стоял посреди
комнаты, сжав руки в кулаки, дыша чуть сильнее обычного. Глаза у него были
дикие, слишком большими стали их белки, как у лошади, которая вот-вот
понесет.
Я первой обрела голос.
— Ты сказал, что нам надо поговорить. Вот и говори.
Сказала я это так, будто у меня перехватило дыхание. Будто я ощущала биение
сердца Ричарда, подъем и опускание его груди, как свои собственные. Такое у
меня бывало с Жан-Клодом, но с Ричардом — никогда. Если бы мы продолжали
видеться, это было бы заманчиво. Сейчас это только смущало.
Он разжал кулаки, согнул пальцы, борясь с желанием сжать их снова.
— Жан-Клод говорил, что защищает нас друг от друга. Чтобы мы не сошлись
слишком близко, пока не будем готовы. До этой минуты я ему не верил.
Я кивнула:
— Да, это очень неудобно.
Он улыбнулся и покачал головой, но улыбка не убрала злости из его глаз.
— Неудобно? И это все, Анита? Всего лишь неудобно?
— Ричард, ты сам ощущаешь, что я сейчас чувствую. И сам можешь ответить
на свой дурацкий вопрос.
Он закрыл глаза и соединил руки перед грудью, сдвинул ладони с такой силой,
что плечи у него задрожали и мышцы натянулись как тросы.
Я почувствовала, как он от меня отодвигается, хотя это слово и не передает
ощущения полностью. Было так, будто он воздвигает между нами стену. Кто-то
из нас должен был это сделать, а я об этом не подумала. Вид Ричарда,
ментальное ощущение его превратило меня в пульсирующий сосуд гормонов. Нет,
словами это не передать.
На моих глазах напряжение отпускало его, мышцу за мышцей, медленно, почти
как во сне, тело его стало спокойным, умиротворенным. Я никогда не владела
медитацией в такой степени.
Он опустил руки и посмотрел на меня:
— Так лучше?
— Да, спасибо.
Он покачал головой.
— "Спасибо" здесь ни при чем. Либо я взял бы себя в руки,
либо убежал бы с воем.
Мы стояли, глядя друг на друга, и молчание повисло тяжелой пеленой.
— Чего ты хочешь, Ричард?
Он засмеялся придушенным смехом, от которого краска бросилась мне в лицо.
— Не надо, ты понял, что я имею в виду.
— Да, — сказал он. — Я знаю, что ты имеешь в виду. Ты
сослалась на свое положение лупы, пока меня не было в городе.
— Ты насчет зашиты Стивена?
Он кивнул.
— У тебя нет права выступать против явно высказанных приказов Сильвии.
Я оставил командовать ее, а не тебя.
— Она сняла с него защиту стаи. Ты знаешь, что это значит?
— Знаю лучше тебя. Без защиты доминанта он добыча каждого, кто его
захочет. Как леопарды после того, как ты убила Габриэля.
Я отвалилась от стены.
— Если бы ты мне сказал, Ричард, что с ними произойдет, я бы им
помогла.
— Правда? — спросил он, показывая на мой пистолет. — Или ты
бы просто их поубивала?
— Нет. Этого хотела Сильвия, а не я.
Но я стояла с пистолетом в руке и не знала способа, чтобы отложить его
непринужденно.
— Я знаю, Анита, как ты ненавидишь оборотней. Я думал, что тебе глубоко
на них плевать, и все так думали, иначе бы кто-нибудь тебе об этом сказал.
Все считали, что тебе все равно. Думали, что, раз ты могла отвергнуть
любимого лишь потому, что он превратился в монстра, что ж тогда говорить о
чужаках?
Он был намеренно жесток. Никогда я не видела, чтобы он специально делал кому-
нибудь больно — вот так всадить нож и еще повернуть, чтобы было больнее. Это
было мелочно, а мелочным Ричард не был никогда.
— Ты знаешь, что это было не так.
— Правда? — Он сел на кровать, зачерпнув горстями простыню. Поднес
к лицу и сделал глубокий вдох, при этом его злобные глаза не выпускали
меня. — Твой запах все еще волнует меня, как наркотик, и я ненавижу
тебя за это.
— Не забудь, я только что провела пару минут у тебя в голове, Ричард.
Ты не ненавидишь меня. Иначе тебе было бы легче.
Он скомкал простыню у себя на коленях, пальцы туго сжались в кулаки.
— Любовь побеждает не все? — спросил он.
— Нет, не все. — Я покачала головой.
Он встал почти свирепым рывком, заходил по комнате узкими кругами. Подошел
ко мне.
Магии
не было, просто двое стояли лицом друг к другу. И все равно
было трудно находиться так близко от него. Трудно знать, что больше мне не
дозволено его коснуться. Черт возьми, не должно было быть так тяжело! Я же
сделала выбор.
— Ты не была моей любовницей, ты даже не была моей подругой. Ты не
оборотень. Ты не можешь быть лупой.
— Ты действительно сердишься на меня за то, что я защитила Стивена?
— Ты приказала членам стаи защищать его и того леопарда. Ты пригрозила,
что убьешь их, если они ослушаются. У тебя не было на это права.
— Ты дал мне это право, когда сделал меня лупой. — Я подняла руку,
чтобы он меня не перебил. — И нравится тебе это или нет, хорошо
получилось, что у меня было влияние, которое я смогла бросить на весы. Если
бы не оказалась на месте, Стивен мог бы сейчас быть мертв. А Зейн устроил бы
в больнице побоище. Ликантропам не нужна лишняя плохая пресса.
— Анита, мы монстры. У монстров хорошей прессы не бывает.
— Ты сам в это не веришь.
— Ты веришь, что мы монстры, Анита. Ты это доказала. Для тебя лучше
спать с трупом, чем терпеть мое прикосновение.
— Что ты хочешь от меня услышать, Ричард? Что я сожалею, что не могла с
собой справиться? Я сожалею. И мне до сих пор неловко, что я побежала в
постель Жан-Клода? Неловко. Что я стала о себе худшего мнения, когда не
смогла любить тебя, увидев, как ты съел Маркуса?
— Ты хотела, чтобы я его убил.
— Если бы ты этого не сделал, он бы убил тебя. Так что — да, я хотела,
чтобы ты убил Маркуса. Но есть его я тебе не приказывала.
— Когда член стаи погибает в борьбе за господство, пируют все. Это
способ воспринять его энергию. Маркус и Райна не исчезнут совсем, пока жива
стая.
— Вы и Райну съели?
— А как ты думаешь, куда девались тела? Ты же не считаешь, что твои
друзья из полиции их спрятали?
— Я думал, это устроил Жан-Клод.
— Так и было, но грязную работу сделала стая. Вампиры не интересуются
телом, если оно уже остыло. Если нет теплой крови, они его не захотят.
Я чуть не спросила, предпочитает он теплое мясо или холодное, но не
спросила. Не хотела слышать ответ. Весь разговор ушел куда-то не туда, куда
бы мне хотелось. Я посмотрела на часы:
— Ричард, мне пора.
— Пора выручать своих леопардов?
Я посмотрела прямо ему в глаза:
— Да.
— Потому-то я и здесь. Я и есть твоя подмога.
— Это была идея Жан-Клода?
— Сильвия сказала мне, что Грегори отказался ее мучить. Что бы они ни
делали, когда жив был Габриэль, они — ликантропы, а мы помогаем своим, даже
если они не ликои.
— А у оборотней-леопардов тоже есть самоназвание? — спросила я.
Ричард кивнул:
— Они называют себя пардами. Вервольфы — ликои, вер-леопарды — парды.
Я протиснулась мимо него, задев плечом его голую руку. От этого
прикосновения у меня волосы на теле зашевелились, будто я коснулась чего-то
куда более интимного. Но я привыкну. Я сделала выбор, и какое бы ни
творилось во мне смятение чувств, выбор определял все. Да, я все еще хочу
Ричарда, даже люблю его. Но я выбрала вампира, а сохранить одновременно
вампира и вервольфа невозможно.
Я вытащила автомат из-под кровати и набросила ремень поперек груди.
— Жан-Клод сказал, что мы не собираемся никого убивать, — заметил
Ричард.
— Он знал, что ты идешь сюда? — спросила я.
Он кивнул. Я улыбнулась, но улыбка была безрадостной.
— Он тебе не сказал?
— Нет.
Мы снова поглядели друг на друга.
— Ему нельзя доверять, Анита, ты это знаешь.
— Это ведь ты по доброй воле позволил ему поставить на себя первую
метку. То, что сделала я, Ричард, было сделано для спасения вашей жизни. И
его, и твоей. Если ты действительно считал, что он так чертовски ненадежен,
зачем ты привязал нас к нему?
Ричард отвернулся и сказал очень тихо:
— Я не думал, что потеряю тебя.
— Выйди и подожди в коридоре, Ричард.
— Зачем?
— Мне надо закончить одеваться.
Он опустил взгляд на мои ноги, очень белые на фоне черного платья и черных
туфель.
— Колготки, — тихо сказал он.
— На самом деле еще одна кобура. Колготки этой ночью приведены в
негодность. А теперь выйди, пожалуйста.
Он вышел, даже не оставив за собой последнего слова, и это было хорошо с его
стороны. Я села на кровать, хотя и не собиралась этого делать. Возвращаться
за леопардами — не слишком удачная мысль. Иметь с собой Ричарда в качестве
поддержки — еще хуже. Но так и будет, я не могу приказать ему остаться дома.
К тому же поддержка мне нужна. Как бы ни было мне трудно в его присутствии,
он был одним из самых сильных оборотней, которых я только знала. Если бы не
грызущая его совесть размером со штат Род-Айленд, он был бы опасен. Конечно,
Маркус мог бы сказать, что он и так достаточно опасен. И был бы прав.
Ричард гнал свой внедорожник к
Цирку
, я сидела рядом, но с тем же успехом
могла быть где угодно. Он даже не смотрел на меня, тем более не заговаривал.
Но тело его было достаточно напряжено. Он знал, что я здесь. Черри и Зейн
ехали на заднем сипенье. Когда Черри влезла в машину, я даже удивилась.
Белки глаз ее сверкали, веки дергались в нервном тике. Будто она вот-вот
упадет в обморок. Зейн вел себя как обычно: улыбался, глаза хитрые. Как
обычно? Почти смешно, я знаю его меньше суток. И не знаю, что для него
обычно
.
Черри погрузилась в сиденье, обхватив себя руками за плечи, медленно
сворачиваясь в шар. Ее я знала еще
...Закладка в соц.сетях
