Жанр: Любовные романы
Мадам в сенате
...од одеяла, столкнул с брошенной на полу одежды
велосипедный насос и начал одеваться. Ксавьера натянула свое бикини и
отправилась в ванную — причесаться и подкраситься. Когда она вернулась,
Калли застегивал рубашку.
Он широко распахнул перед Ксавьерой дверь в кабинет.
— Эй, Линда, здесь одна твоя знакомая!
Девушка с угрюмым, донельзя усталым выражением лица сидела в кресле перед
телевизором. Увидев Ксавьеру, она издала истошный вопль и заметалась по
комнате в поисках запасного выхода.
— Линда! — строго окликнула ее Ксавьера и, улыбнувшись, протянула
руку. — Иди сюда.
Какое-то время надежда в душе Линды боролась с недоверием. Она была на грани
истерики.
— О нет!.. Нет!..
— Иди сюда.
Девушка не выдержала, бросилась к Ксавьере и разрыдалась у нее на груди.
— Ксавьера! Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня?
Та ласково погладила Линду по волосам.
— Дело не в этом, а в том, сможешь ли ты сама простить себя, дорогая.
Только ты сможешь ответить на этот вопрос. Но я хочу, чтобы ты знала: в
любом случае я остаюсь твоим другом.
— Ох, Ксавьера! Во всем мире...
— Ну-ну, — пробормотала Ксавьера. — Садись-ка на диван. Нам
нужно много наверстать и решить, что делать дальше. Я не стану осыпать тебя
упреками за то, что ты не попыталась связаться со мной, хотя, конечно, меня
обидело твое недоверие.
— Видит Бог, Ксавьера, я так запуталась! Откуда мне было знать, что ты
захочешь иметь со мной дело? Нет, мне бы это следовало знать!
— Вот именно, — усаживаясь рядом с ней на диван, ответила
Ксавьера. — Но не будем сейчас говорить об этом. В первую очередь меня
беспокоит то, что я сегодня узнала; ты меня сильно огорчила. Калли нуждался
в твоей помощи, а ты не оправдала его надежды.
Линда захныкала.
— Прости, Ксавьера! Конечно, это моя вина, но я была так напугана всей
этой историей...
Калли смущенно откашлялся.
— Да ладно, Ксавьера, не стоит ее ругать.
Ксавьера смерила его холодным взглядом, но потом, смягчившись, выдавила из
себя улыбку.
— Конечно, откуда тебе знать о нашей профессиональной чести? Но это
исключительно важно, и Линда понимает всю тяжесть своей вины.
— Да-да, Ксавьера! — всхлипывала та. Ксавьера взяла ее за
подбородок.
— Но мы попробуем исправить положение, не так ли?
— Господи, ну конечно! Он у меня еще попрыгает! Только не бросай меня,
Ксавьера!
— Разумеется, дорогая. Об этом не беспокойся. Калли оживился.
— Уж не значит ли это...
— Значит, — усмехнулась Ксавьера. — Сходи-ка в ресторан и
закажи себе дюжину устриц. Да прихвати из спальни велосипедный насос.
Остальное добудем у прислуги.
Калли опрометью бросился к двери. Ксавьера легонько встряхнула Линду.
— Выбрось все это из головы, дорогая. В первую очередь мы позаботимся о
Калли. А потом я хочу потолковать с тобой о сенаторе Ролингсе. Он поставил
меня в гнусное положение, и ты должна помочь мне вернуться домой.
— Все, что в моих силах, Ксавьера, все, что в моих силах!
— Хорошо-хорошо, но сначала о главном. Позвони горничной, пусть
принесет все, что может понадобиться для позиций 2-16 и 6-40-2-Б.
Линда вытерла глаза тыльной стороной ладони и направилась к телефону.
— 2-16 и 6-40... Кажется, в чулане я видела мухобойку, только железную.
Ксавьера ухмыльнулась.
— Ты что, собираешься его изувечить? Попроси горничную сходить в
магазин и купить пластмассовую.
— Так, значит, смеситель, плойка средних размеров, земляничный джем...
А какую картину?
Ксавьера задумалась. Через несколько секунд ее лицо просветлело.
— Поинтересуйся, может, у них есть
Железное копыто, чудо-конь с Дикого
Запада
?
Линда моргнула и вдруг развеселилась.
— Прекрасно! Значит,
Железное копыто...
? Ну-ну, посмотрим, что у них
имеется!
Глава четырнадцатая
— Но я имею право знать, Ксавьера, — кипятился Уорд. — Я твой
адвокат.
Она терпеливо вздохнула и перевела взгляд с него на Линду, а затем в окно.
Такси мчало их по вашингтонским улицам.
— Пойми, Уорд, это сейчас неважно.
— Да? Тогда скажи — что ты считаешь важным? Сначала тебя бросают в
тюрьму за неуважение к властям, а потом, когда мне удается добиться
постановления о незаконности твоего ареста, ты попросту исчезаешь, и ни одна
живая душа не знает, где тебя искать. Проходит два дня, и ты вдруг звонишь
мне из городской тюрьмы, чтобы я приехал и забрал тебя оттуда. И в
довершение всего отказываешься сказать, где пропадала.
— В Майами.
— В Майами? — поразился Уорд. — Как же ты там оказалась? Кто
тебя?.. Почему?.. Давай, Ксавьера, расскажи все по порядку. Начни с того
момента, когда тебя вывели из зала заседаний.
— Некогда Уорд. Мы почти приехали.
— Да, и чуть-чуть не опоздали, — он отогнул манжет и посмотрел на
часы. — Но все равно прежде, чем начнутся слушания, нам необходимо
поговорить. В любом случае — держи себя в руках. Думаю, на этот раз мы без
труда отведем предъявленное тебе обвинение.
— Справимся! — уверенно заявила Ксавьера.
— Но объясни — что все это значит?
— Ничего. — Ксавьера перегнулась через него и поправила на Линде
шарф. Та сидела в пальто с поднятым воротником и в темных очках, закрывающих
большую часть лица. Ксавьера обратилась к ней: — Запомни, войдешь через
боковую дверь и встанешь рядом, или у стены, лишь бы тебе было слышно, когда
я начну говорить.
Линда потрогала внушительную папку бумаг у себя под мышкой и молча кивнула.
Уорд подозрительно уставился на Ксавьеру.
— Что вы задумали?
— Так, ничего особенного, — ухмыльнулась Ксавьера. Ей вдруг пришло
в голову, что она еще не попробовала на нем свой трофей. Вынув приборчик из
кармана, женщина направила его на Уорда. — О Господи!
— В чем дело?
Ксавьера спрятала свою новую игрушку.
— Так, пустяки.
Уорд обиженно поджал губы.
— Ксавьера, я твой адвокат. Ты должна быть со мной откровенной. Я не могу работать в потемках.
— Ладно, не будем выключать свет.
— Что?
— Приехали.
Он глубоко вздохнул и тронул водителя за плечо.
— Остановитесь за перекрестком.
Такси подъехало к стоянке. Линда крепко прижала к себе заветные листки и
выпрыгнула из машины. Ксавьера последовала за ней.
Уорд расплатился с водителем, и все трое пошли по тротуару.
Из-за рева машин и сутолоки они не сразу уловили шум перед зданием
конгресса, однако стоило завернуть за угол, как он послышался совершенно
отчетливо. Ксавьера благодарно улыбнулась.
— Снова те ребята. Ах, что за молодцы!
— Наверное, прочли о твоем аресте и о том, что сегодня ты в последний
раз даешь показания. Они любят тебя, Ксавьера.
— Дорогие мои ребята!
Они еще раз завернули за угол и увидели демонстрантов, которых на этот раз
оказалось гораздо больше — очевидно, они привели с собой подкрепление и
теперь маршировали взад-вперед с транспарантами в руках.
Какой-то человек с мегафоном взобрался по ступенькам и проповедовал возврат к первозданной природе.
Ксавьере на какой-то миг стало досадно, словно он украл
ее
демонстрацию.
Но, приглядевшись, она увидела среди тех, кто нес плакаты с требованием ее
немедленного освобождения, нескольких хиппи и поняла, что, наоборот, этот
человек
одолжил
ей своих сторонников.
Ее заметили, и вся рокочущая, скандирующая толпа, сметая с тротуара
прохожих, устремилась к ней. Оттеснив в сторону Уорда, демонстранты взяли
Ксавьеру в плотное кольцо. Она обнимала и целовала их, в ее глазах стояли
слезы.
Толпа понесла ее вверх по ступеням — размахивая лозунгами, приплясывая и
требуя, чтобы она произнесла маленькую речь.
Ксавьера была слишком взволнована, чтобы говорить, зато человек с мегафоном
воспользовался наступившей тишиной и призвал собравшихся осознать, какой
непоправимый вред наносит арктическим синицам нефтепровод на Аляске.
Несколько минут его зычный голос перекрывал все остальные. Потом кто-то
крикнул:
Кончайте базар!
— и вся толпа восторженно подхватила:
Кончайте!
Кончайте!
И долго еще этот фривольный призыв реял над площадью.
Ксавьера мигом оказалась возле самых дверей, тогда как Уорду пришлось с
огромным трудом прокладывать себе дорогу.
Человек с мегафоном остался в одиночестве и, очевидно, утешался тем, что
главное — высказаться, а услышат тебя или нет — дело десятое.
Из здания высыпали полицейские в касках. Они вовсю размахивали дубинками,
стремясь не допустить демонстрантов внутрь.
Уорд прорвался наконец к Ксавьере и потащил ее вперед, а она беспрестанно
оглядывалась, махала рукой и посылала воздушные поцелуи. Толпа схлынула со
ступеней возобновила скандирование.
Ксавьера несколько раз хлюпнула носом и стала рыться в сумочке в поисках
носового платка. Потом осторожно промокнула глаза.
— Милые, милые ребята!
— Все так, Ксавьера, но вряд ли их преданность поможет тебе на
слушаниях. Наоборот, это еще больше настроит против тебя членов подкомитета.
Лица, облеченные властью, болезненно реагируют на всякие демонстрации.
— У них такая короткая память?
— Что ты имеешь в виду?
— Они забывают, кому и чем обязаны своими должностями.
— В самом деле?
— Вспомни
Чаепитие в Бостоне
.
— Что-то мне не приходит в голову... Ладно, оставим это. Слушай,
Ксавьера, нам не хватает только опоздать — это вконец обозлит сенаторов.
В зале, где проходили слушания, негде было упасть яблоку. Опоздавшие
толпились в холле. Люди узнавали Ксавьеру и бурно выражали свои чувства, а
она расточала во все стороны улыбки и одновременно искала взглядом Линду.
Когда Ксавьера появилась в дверях, зал приветствовал ее стоя. Проход был
забит зрителями.
Ксавьера поймала взгляд матери и радостно помахала ей. В следующее мгновение
она увидела стоявшую у стены Линду. Должно быть, той пришлось побороться за
это место — ее прическа была растрепана, из очков выбито одно стекло. И все-
таки ее по-прежнему нельзя было узнать.
Она храбро улыбнулась Ксавьере.
Полицейские с дубинками не сразу пропустили Уорда и Ксавьеру на
свидетельские места, у них не оказалось пропусков. К счастью, вмешались
ребята с телевидения, и они смогли наконец пробраться к своему столу. Уорд
принялся выкладывать на стол бумаги, одновременно наставляя Ксавьеру:
— Прежде всего — не теряй самообладания. Не давай им в руки оружие
против тебя.
— Не волнуйся. Все будет в полном порядке.
— Ты все утро твердишь одно и то же. Скажи наконец — что у тебя на уме?
Ксавьера достала волшебный приборчик, навела на Уорда и снова убрала в
карман.
— Не сейчас. Сначала уладим это дело с сенаторами.
— Что ты хочешь сказать?
— Так, ничего. Не обращай внимания.
Наконец появились члены подкомитета. Зрители засвистели и зашикали.
Сенатор Ролингс грозно свел брови. Мисс Гудбоди подарила Ксавьере
дружелюбную улыбку. Советника Питерсдорфа словно подменили — он казался
очень бледным и рассеянным, точно его что-то грызло. Под сенаторами
заскрипели кресла. Ролингс ударил молотком по столу.
— Тишина в зале! — Он презрительно посмотрел на Ксавьеру. —
Мисс Холландер, надеюсь, вы извлекли урок из недавнего инцидента и проявите
больше уважения к конгрессу Соединенных Штатов.
— Ну, для этого потребуется средство посильнее.
— Это еще что такое? — взвился сенатор Ролингс. —
Предупреждаю, мисс Холландер, я этого так не оставлю. Требую безоговорочного
уважения к членам подкомитета! Хочу напомнить, что конгресс Соединенных
Штатов является законодательным органом величайшей державы мира!
— С этим трудно не согласиться. И главным доказательством ее величия
служит тот факт, что она завоевала этот титул вопреки непрекращающимся
попыткам конгресса выставить державу на посмешище!
Лицо сенатора Ролингса приняло мертвенно-бледный оттенок. Он выразительно
посмотрел на Питерсдорфа, но тот безучастно разглядывал свой неоткрытый
портфель. Председательствующий откашлялся и снова нацелил испепеляющий
взгляд на Ксавьеру.
— Еще одна подобная реплика — и вы будете обвинены в неуважении к
власти, мисс Холландер. Это последнее предупреждение.
Ксавьера покосилась на Уорда, и в уголках ее губ запорхала обворожительная
улыбка. Но ей нужно было довести до конца дело с сенатором Ролингсом.
— Прекрасно, сенатор. Я располагаю дополнительной информацией, которую
хотела бы довести до сведения подкомитета.
— Какого рода информацией? К чему относящейся?
— К проблеме нравственности. Разве не это — предмет настоящего
разбирательства?
Сенатор Ролингс насторожился.
— Ну-ну... Хорошо, говорите.
Ксавьера резко отодвинула свой стул, выпрямилась во весь рост и повернулась
лицом к зрительному залу.
— Линда!
Девушка отделилась от стены, сорвала с себя шарф и темные очки и шагнула к
столу для свидетелей. Стражи порядка вопросительно смотрели на сенатора
Ролингса, а тот, разинув рот, пялился на Линду, словно на пришелицу с того
света.
Она вышла вперед и обвиняющим жестом ткнула пальцем в сенатора Ролингса.
— Он меня похитил!
Аудитория загалдела. Зрители повскакивали с мест и смешались в единую
грохочущую толпу, хлынувшую вперед, чтобы получше разглядеть Линду.
Полицейские предпринимали героические усилия, чтобы сдержать их. Отовсюду
слышались возбужденные голоса.
— Линда!
— Какая Линда? Неужели та самая Линда?
— Черт побери, конечно же, та самая! Быстро давайте камеру!
— Линда, где вы пропадали? Расскажите, что произошло?
— Он меня похитил!
Не в силах больше сдерживать напор толпы, полицейские пустили в ход дубинки.
В это время демонстранты прорвали заграждение у входных дверей и теперь
напирали на зрителей сзади, продолжая скандировать и размахивать
транспарантами. Репортеры, отталкивая друг друга, атаковали Линду;
беспрерывно мигали блицы. Сенатор Ролингс по-прежнему обалдело пялился на
девушку, а остальные члены подкомитета — на сенатора Ролингса.
В воздухе пахло грандиозным скандалом.
Стоя под прицелом видеокамер, Линда начала свой рассказ. Более того, достала
из-под мышки и разбросала по залу листки — размноженные на ксероксе текст
своего повествования.
Уорд вцепился в Ксавьеру, яростно требуя, чтобы она ввела его в курс дела.
Она не успела открыть рот, как в поле ее зрения оказался советник
Питерсдорф. Гримаса острой душевной боли исказила его черты. Он полностью
утратил контроль над собой и, казалось, был готов в любую минуту
расплакаться.
Их взгляды встретились; он вдруг сорвался с места и, ценой нечеловеческих
усилий пробившись сквозь толпу, рухнул перед Ксавьерой на колени и обхватил
руками ее ноги.
— Э, послушайте! — изумленно воскликнула она. — Я понимаю,
карьера и все такое — но зачем же вот так, перед всеми?..
— Нет! Нет! Вы не понимаете! Я больше не могу! Скажите, что мне делать?
О, скажите мне, мисс Холландер!
Она соболезнующе улыбнулась и, склонившись, погладила его по голове.
— Ну-ну, не раскисайте. Будет еще у вас другой подкомитет. Не дайте
этому сломать себя.
— Я не о том, мисс Холландер. — Он захлебывался, давился словами,
по щекам градом катились слезы, челюсть вздрагивала. Наконец ему удалось
выдавить из себя: — Я больше не могу носить в себе этот позор!
Ксавьера понимающе улыбнулась и потрепала его по плечу.
— Ах, вот в чем дело. Ты мучаешься, глупыш, и некому дать тебе совет?
— Да! Да! Да!
Ксавьера наклонилась еще ниже и поцеловала его в лоб.
— Бедняжка! В любом случае — сделай это! Дай себе волю! Борись за свои
права... э... личности! Сделай это!
Губы Питерсдорфа тронула неуверенная улыбка, и он принялся лихорадочно
вытирать слезы.
— Вы в самом деле так считаете?
— Ну конечно же! Сделай это, малыш! Питерсдорф издал радостный визг,
вскочил и рванул к выходу. Ксавьера проводила его почти материнской улыбкой.
Тем времени репортеры продолжали терзать Линду расспросами о высших
должностных лицах, и она выложила все!
— Ну, это же всем известно. Его так и прозвали —
фунт печенки
. Вы
представляете, они даже держали в штате специального сотрудника, чьей
единственной обязанностью было четырежды в день наведываться на рынок за
фунтом свежей печенки.
Зрители смяли полицейский кордон и, связав стражей порядка их же
собственными ремнями, побросали их штабелями в угол. Телевизионщики орали на
демонстрантов, путавшихся в проводах.
Сенатор Ролингс сел, положил голову на руки и беззвучно плакал. Мисс Гудбоди
непринужденно болтала с одним из сенаторов; в конце концов тот обнял ее за
талию и повел к служебному выходу. За ними потянулись остальные члены
подкомитета. Мать Ксавьеры с трудом протиснулась к дочери и стиснула ее в
объятиях.
Шум в зале начал понемногу стихать. Одни устали и присели отдохнуть, другие
вспомнили о других слушаниях, проходящих в этом здании, а демонстранты,
убедившись в том, что конфликт исчерпан, собрались в кучку, чтобы выработать
дальнейший план действий и развернуть другие лозунги. Репортеры спешили
обработать полученную информацию; их место занимали только что прибывшие, и
Линде приходилось вновь и вновь распространяться о своих злоключениях.
Ксавьера также держала отчет — перед матерью и Уордом.
Зал потихоньку пустел. Вот уже и мать Ксавьеры вспомнила об очередной
распродаже. Уорд с Ксавьерой двинулись в противоположном направлении.
Поскольку репортеры разобрали все такси, они отправились в отель пешком,
рука об руку. У Ксавьеры словно камень свалился с души.
Солнце светило ярче, воздух казался свежее, а прохожие — дружелюбнее.
На перекрестке собралась небольшая толпа, и они подошли посмотреть, что там
такое. Их взорам открылось незабываемое зрелище: советник Питерсдорф, в
розовом неглиже и с боа из перьев, вихляющей походкой разгуливал по
тротуару. За ним следовали двое полицейских с угрюмыми лицами, а он слегка
поигрывал кончиком боа и отчаянно флиртовал с ними.
— Я не уверен, что ты дала ему правильный совет, — вздохнул Уорд.
— Это первоначальное опьянение свободой. Оно скоро пройдет.
Ксавьера вспомнила о магическом устройстве и, вынув из кармана, посмотрела
через него на Уорда. Потом водворила приборчик на место и крепче прижалась к
своему спутнику.
— Давай-ка поспешим в отель.
— Согласен. А что это у тебя? Увеличительное стекло?
— Надеюсь, что нет.
— Не понял?
— Так, ничего. Идем скорее!
Закладка в соц.сетях
