Жанр: Любовные романы
Мадам в сенате
...поднялась и
направилась к Колмену и Кэнди. Девушку по-прежнему не было видно из-под
пальто.
— Прошу прощения, — Ксавьера легонько похлопала Колмена по
плечу, — если вы снимете пальто, будет гораздо удобнее.
— Я не имею права снимать пальто.
— Да? А что в нем такого особенного?
Он отпустил Кэнди и, порывшись в карманах, вынул из одного какое-то
удостоверение, а из другого сложенный вчетверо листок бумаги.
Стоя на четвереньках, Кэнди выглянула из под полы.
— Что там, Ксавьера? Какой-нибудь рецепт? Та тяжело вздохнула.
— Нет, Кэнди, это не рецепт.
— А что же?
— Вызов на сенатские слушания. Этот человек — судебный исполнитель. Он
явился, чтобы вручить мне повестку подкомитета по расследованию
злоупотреблений сексом.
— Не рецепт? — Кэнди возмущенно отодвинулась от незадачливого
любовника. — Так ты не врач?
— Э, подожди. — Он поспешно схватил ее за ягодицы и снова привлек
к себе. Потом умоляюще взглянул на Ксавьеру. — Могу я закончить, с
вашего позволения?
— Вы совершили подлость. Явиться на оргию под фальшивым предлогом, имея
при себе повестку от подкомитета по борьбе с оргиями, — это верх
низости. Так дело не пойдет.
— А как насчет моего обследования? — заверещала Кэнди. — Я-то
думала, ты врач, а ты просто получал удовольствие. О таких, как ты, моя
преподавательница хороших манер говорит, что у них задница с односторонним
движением. Все только себе...
— Но ты же млела!..
— Это не имеет значения. Ты гнусно обманул меня. И потом, Ксавьера —
моя подруга.
— Мне очень жаль. — Бедняга переводил взгляд с одной на
другую. — Я стыжусь того, что пришлось действовать таким манером. Но у
меня не было денег на два визита. У меня затекли ноги. Пожалуйста, позвольте
мне кончить!
Ксавьера холодно кивнула.
— Ладно. Только сними пальто, рубашку и галстук — чтобы всем было
видно.
— Да-да, — засуетился он.
Ксавьера вернулась к столу и тяжело опустилась в кресло. Потом снова
посмотрела на Кэнди и Колмена: мужчина был теперь абсолютно гол и продолжал
трудиться. По тому, как напряглись руки и ноги девушки, Ксавьера поняла, что
Кэнди близка к экстазу. Ксавьера полюбовалась этим зрелищем и, вздохнув,
набрала номер Уорда.
Глава третья
Аэропорт гудел, как потревоженный улей. Люди носились взад-вперед;
носильщики катили ручные тележки с кладью; плакали маленькие дети;
влюбленные пары встречались, ссорились и бурно прощались. Уорд с Ксавьерой
заняли очередь в кассу. Наконец им удалось купить билеты и сдать багаж. В
спешке они не успели позавтракать и решили заглянуть в кафетерий. Там тоже
был настоящий бедлам: сновали официантки; пассажиры забегали, чтобы схватить
бутерброд и мчаться дальше; справочная служба вносила свою лепту,
громогласно объявляя прибытие и отправление самолетов. Ксавьера и Уорд
заняли столик и подождали измученную официантку. Адвокат заказал бутерброд с
сыром, а Ксавьера — сосиски, запеченные в тесте, и порцию маринованного
укропа.
— Плохо, что этому человеку удалось до тебя добраться.
Ксавьера вздохнула и положила в рот веточку укропа.
— Что поделаешь, пришлось смириться. Но сборы отняли у меня все
силы... — Она неожиданно сменила тему разговора. — Хорошо, что мы
живем в свободной стране и восприимчивы к различным нововведениям, таким как
метрическая система мер. Интересно, если бы назначили референдум, многие ли
высказались бы
за
? Бедной маме придется заново учить размеры одежды...
Уорд задумчиво кивнул и откусил кусочек от своего бутерброда.
— Это вопрос времени... Ксавьера, как твой адвокат, считаю своим долгом
довести до твоего сведения всю серьезность положения.
— Ну и насколько же оно серьезно, это положение? Уорд слегка
нахмурился.
— Весьма. После Уотергейта и прочих подобных скандалов граждане рвутся
в бой с аморальными явлениями.
— Причем тут секс? Что, эти самые граждане перестали трахаться?
— В их представлении все увязано друг с другом. У тех самых сенаторов,
которые прислали тебе повестку, земля горит под ногами, и они непременно
постараются отвлечь от себя общественное мнение, подставив кого-нибудь
другого.
— Ищут козла отпущения?
— Вот именно.
— Кого-нибудь извне?
— Не в бровь, а в глаз!
— Меня?
— В яблочко! — от восхищения Уорд повысил голос. — Ты
представляешь, до чего тонкий расчет?
Официантка на другом конце зала расслышала конец фразы и в тот же миг
подлетела к ним.
— Пожалуйста, сэр.
Уорд тупо уставился на предложенный ему счет.
— Спасибо, пока не нужно. Принесите, пожалуйста, два кофе.
Девушка нервно вскинула голову и устремилась прочь. Уорд проводил ее
недоуменным взглядом и повернулся к Ксавьере.
— Какой-то у нее помятый вид. Как ты думаешь, почему?
— Боюсь, что дела обстоят как раз наоборот: ее давно хорошенько не
мяли.
— Ты хочешь сказать?..
Ксавьера сделала утвердительный жест головой.
— Как психотерапевт со стажем, могу сказать, что мне давно не попадался
столь запущенный случай. Ее могут спасти лишь регулярные инъекции протеина.
Уорд усмехнулся и продолжил:
— Вернемся к нашей собственной ситуации. Я считаю, что тебе следовало
бы...
— Послушай, Уорд. Я бесконечно тронута твоей заботой, но вряд ли я могу
представлять для них какую-нибудь ценность. Наверняка это простая
формальность. Америке угрожают вещи посерьезнее того, чем я занимаюсь. И
потом, я приношу пользу. В стране энергетический кризис. Чем больше времени
люди проводят в постели, тем реже они пользуются электрическими чайниками,
тостерами, электрооткрывателями консервов, микроволновыми печами и Бог знает
чем еще! Они также меньше раскатывают на автомобилях... Не будем говорить об
исключительных случаях. Поэтому я убеждена, что им нет до меня никакого
дела. Я всего лишь честный предприниматель, и все, что мне нужно, это чтобы
меня не трогали.
Уорд решительно покачал головой.
— Ксавьера, тебе не откажешь в логическом мышлении, и все сказанное
тобой — продукт здравых рассуждений. Но мы же говорим о Вашингтоне, а там
законы логики бессильны.
— Но что они могут мне сделать?
— Что? Ну, к примеру, примут новый закон, по которому ты лишишься
средств к существованию.
— Запрет на секс? Гм... Пробирочное зачатие... А знаешь, это не так уж
плохо. Но в таком случае они рубят сук, на котором сидят. Лет через двадцать
— двадцать пять в этой стране не останется граждан и некому будет платить
налоги.
Уорд хотел что-то сказать, но в этот момент официантка подала кофе. Ставя
чашки на стол, она бросила демонстративно нежный взгляд на Ксавьеру и
уничтожающий — на Уорда. Тот изумленно проводил ее взглядом.
— Не могу понять эту женщину.
— А я могу. В прошлый раз я допустила ошибку. По-видимому, она считает,
что ты — из враждебного лагеря. Так что ты хотел сказать?
— Думаю, нам не грозит тотальный запрет на секс. Супружеским парам
будет выдаваться лицензия. И уж конечно, для самих сенаторов охотничий сезон
будет длиться круглый год. Я имел в виду цензуру и соответствующую поправку
к конституции. Если будет введена цензура, тогда все, чем ты занимаешься,
подпадает под статью уголовного кодекса — все, а не какая-нибудь одна
сторона твоей деятельности. Книги, фильмы, журналы... Как ты думаешь сводить
концы с концами, выпуская журнал
Интерьер вашего дома
?
— Разве сейчас я не занимаюсь тем же самым? Каждый номер содержит по
меньшей мере четыре цветных вкладки с интерьерами, специально подобранными
для резвящихся блондинок, брюнеток, рыжих...
— А если изъять резвящихся красоток?
Ксавьера положила в рот последнюю веточку укропа и принялась задумчиво
жевать, одновременно помешивая ложечкой кофе. Потом сокрушенно покачала
головой.
— Нет, без красоток мне не обойтись. И потом, Рэнди не такой уж мастак
по части архитектуры. Но, мне кажется, ты слишком далеко заходишь в
предположениях.
— Да? А ты знаешь, что на днях один актер был задержан, когда пересекал
границу штата, и брошен в тюрьму по обвинению в преступном сговоре с целью
распространения порнографии — только за то, что в свое время снялся в
эротическом фильме?
Ксавьера сделала глоток и поставила чашку на стол.
— Да, я слышала. Возможно, то, что ты говоришь, и не лишено смысла. Но
почему они выбрали именно меня?
— Да потому, что ты стала чуть ли не национальной героиней. Люди узнают
тебя на улицах. Ты для них —
Мадам
, символ жизненного успеха. Это же будет
конфетка, а не процесс! Уж они постараются превратить тебя в символ неудачи!
— Каким образом?
— Например, вышлют из страны.
Ксавьера будто окаменела, ее зрачки расширились.
— Вышлют из страны?
— Именно! — припечатал Уорд. Потом повернул голову и прислушался.
Справочная как раз объявляла посадку на их рейс. Он поискал глазами
официантку и помахал рукой. — Счет!
Девушка бросила на него безумный взгляд, оскорбленно шмыгнула носом и
повернулась к Уорду спиной. Он изумленно посмотрел на Ксавьеру, как бы ища
поддержки. Потом снова крикнул:
— Счет!
Официантка смерила его через плечо презрительным взглядом и пошла прочь. Из
динамика послышалось повторное объявление о посадке.
— Вы не могли бы принести счет? — крикнула Ксавьера.
Девушка обернулась и, расплывшись в улыбке, подошла к их столику.
— Разумеется, куколка. — Она положила листок на стол. — Какая
на вас чудная шляпка! Но вы ее затмеваете.
— Спасибо. — Ксавьера лучезарно улыбнулась и попыталась встать.
Уорд поспешно вскочил на ноги, чтобы помочь ей отодвинуть стул. Но
официантка оттерла его плечом и сама помогла Ксавьере выйти из-за стола.
Уорд машинально взял счет и понес в кассу, на ходу вынимая бумажник.
Выйдя из кафетерия, Ксавьера с Уордом устремились туда, где пассажиры
выстроились в очередь перед металлической аркой. Какая-то симпатичная,
хорошо одетая дама лет пятидесяти пяти узнала Ксавьеру и улыбнулась, как
хорошо знакомому человеку.
— Вы Ксавьера Холландер, не правда ли?
— Да.
— Я — Мона Хиршфилд.
— Приятно познакомиться, Мона. Они обменялись рукопожатием.
— Мне тоже очень приятно. Могу я называть вас Ксавьерой?
— Разумеется!
— Большое спасибо. Нет, это ж надо — стоять в одной очереди с самой
Ксавьерой Холландер! Все наши выпадут в осадок. Сын должен встречать меня в
аэропорту. Он просто опупеет от счастья. Ксавьера улыбнулась.
— Он мой поклонник?
— Ну... — Мона замялась, а потом слегка наклонила голову. —
Можно сказать, что в некотором роде — да. Он президент филиала Движения в
защиту прав гомосексуалистов в Бронксе.
— В каком-то смысле вам повезло, — вежливо заметила
Ксавьера. — Должно быть, у вас с сыном много общего.
Женщина уставилась в пол, немного подумала и подняла на Ксавьеру сияющие
глаза.
— Я как-то об этом не думала, но вы, по-видимому, правы. Видите ли, он
мой первенец, я родила его в пятнадцать лет. Из-за небольшой разницы в
возрасте мы всегда были больше похожи на брата и сестру, чем на мать с
сыном. Даю голову на отсечение, никто не способен так понять нас, как вы.
Молодая женщина потрепала Мону по руке.
— Дело в том, что я принимаю людей такими, какие они есть. Сама живу и
даю жить другим.
— О, как я вас понимаю! — с жаром произнесла Мона. — И я
такая же. Немногие матери могли бы правильно отнестись к тому, что Роберта
стала приводить домой дружков, но я позволила им пользоваться спальней и
вообще развлекаться когда, где и как Бог на душу положит. Что они и делают.
— Вы сказали Роберта? — удивилась Ксавьера.
— Мы назвали его Робертом, но после того, как в пятнадцатилетнем
возрасте проявились его наклонности, я стала звать его Робертой.
Ксавьера понимающе улыбнулась.
— Ну что ж, это не лишено смысла. А как себя чувствует его отец?
— Превосходно. Правда, недавно он подхватил у себя в одиночке вирус
гриппа, но сейчас он почти совсем здоров.
— Приятно слышать. А как остальные члены семьи?
— Мы не очень-то общаемся. Особенно с единственным братом Херберта.
Херберт — имя моего мужа. Это настоящий фашист. Они с женой поселились
этажом выше и постоянно покупают импортный апельсиновый сок в банках. Только
представьте: этот садист вечно оставляет использованные банки на нашей
лестничной площадке, чтобы поддразнить Роберту. А его жена уверяет, что на
последних выборах он голосовал за республиканцев. Чего можно ожидать после
этого?
Ксавьера поцокала языком и снова потрепала Мону по руке.
— О, как я вас понимаю!
Но тут как раз подошла их очередь. Ксавьера поставила сумку на ленту
конвейера и жестом показала Уорду, чтобы он шел первым. Тот благополучно
миновал арку. Настала очередь Ксавьеры. Один охранник глянул на нее
маслеными глазками, в которых откровенно читалась похоть. Он слегка толкнул
локтем своего напарника. Тот моментально понял, что от него требуется, и
незаметно нажал на контрольную кнопку. Детектор загудел. Ксавьера вздохнула:
вечно одна и та же история!
— Придется вас проверить, мадам, — осклабился охранник, нацеливая
на Ксавьеру ручной металлоискатель.
— С удовольствием, — ответила она и подмигнула Уорду.
Тот смерил охранника негодующим взглядом, подмигнул в свою очередь Ксавьере,
отошел на несколько шагов в сторону и вынул из кармана миниатюрный
фотоаппарат.
— Эй, что за шуточки? — насторожился второй охранник.
— Мой друг решил запечатлеть на прощание мой светлый образ, —
объяснила Ксавьера. — И если вы позволите себе лишнее, ваше начальство
и ваши жены получат снимки. Так что, пожалуйста, без рук!
Охранники неохотно оставили добычу. Мона была в неописуемом восторге.
— Блеск да и только! Как красиво вы это проделали! Все трое подошли к
выходу на взлетно-посадочную полосу.
— Глядя на витрину овощной лавки, — сказала Ксавьера, — кто-
нибудь может подумать, будто хозяин выстраивает фрукты и овощи пирамидкой,
чтобы они радовали глаз, тогда как на самом деле он заботится только о своей
выгоде. Так легче заметить, если кто-нибудь осмелится стащить плод. Так что
для него это — не проявление любви к прекрасному, а средство самозащиты.
— Все равно это было незабываемое зрелище, — не унималась
Мона. — Настоящий спектакль. Я горжусь знакомством с вами, Ксавьера.
Погодите, я еще расскажу вам о моей дочери.
— У вас есть дочь?
— Ее зовут Синтия. Она работает в системе социального обеспечения и
втюрилась в человека из Пуэрто-Рико.
— В парня или девушку?
— Парня. Но у них нет будущего. Его доход составляет только тысячу
двести долларов в неделю.
Брови Ксавьеры поползли вверх!
—
Только
? По-моему, это вполне приличный заработок. Чем же он
занимается?
— Он безработный и платит алименты. Так они и познакомились. Дочери
пришлось обследовать условия жизни его семерых жен. Они сошлись, и дочь
устроила ему инвалидную пенсию. Но что такое тысяча двести долларов, если их
разделить на семерых жен и десяток отпрысков? Правда, это постоянный доход,
ничего не скажешь.
— Ну, деньги — еще не главное. Только бы они были счастливы.
— Вы совершенно правы, Ксавьера. Я так и сказала Херберту, когда
навещала его в кутузке на прошлой неделе.
— В кутузке? Ах да, вы говорили, что он подхватил вирус в одиночке. И
давно его посадили?
— Он провел там большую часть жизни. В 1952 году застрелил охранника и
пытался бежать. С тех пор и сидит в одиночке.
Ксавьера сочувственно пожала руку Моны.
— Это ужасно!
— Да нет, там не так уж плохо! Не нужно платить налоги. И ему позволяют
тренировать волейбольную команду. Последние пару лет он ведет себя так, что
я теперь понимаю, от кого Роберта унаследовала свои наклонности.
Они поднялись по трапу и заняли свои места в серебристом лайнере. Ксавьера
очутилась в центре, а по обеим сторонам от нее — Мона с Уордом. По проходу
сновали шустрые стюардессы. Мерно жужжали вентиляторы. Мона придвинулась к
своей новой знакомой.
— Вы знаете, я работаю в магазине уцененных товаров, там иногда удается
реализовать то, что мне перепадает от органов соцобеспечения...
— Наверное, это интересная работа? Все время среди людей...
— Да, но хотелось бы быть к ним еще поближе, если вы понимаете, что я
имею в виду.
— Неужели...
В глазах Моны светилась надежда.
— Считаете, для меня уже поздно?..
— Вовсе нет, — тепло ответила Ксавьера. — Вы вольны делать
все, что доставляет вам удовольствие.
— Но это незаконно...
Ксавьера жестом бессильного отчаяния воздела руки к потолку.
— Увы, Мона, вот как раз это до меня и не доходит. Вы существуете за
счет государства, в то время как вполне могли бы сами себя содержать. Вы
привлекательная женщина и могли бы дарить людям радость. Ваш муж находится в
тюрьме и, пожалуй, вот-вот сменит имя
Херберт
на женское
Хедер
, а вы
лишены возможности выполнять — и, может быть, даже перевыполнять — свою
главную жизненную функцию. У меня просто нет слов.
Мона угрюмо кивнула.
— И вдобавок ко всему меня жутко укачивает в самолете.
— Держитесь за меня, вам будет легче.
Последние пассажиры заняли свои места. Взревели двигатели, и самолет
тронулся с места. Мона судорожно вцепилась в рукав Ксавьеры. Самолет
несколько раз качнуло, потом он плавно побежал по бетонной дорожке и наконец
взмыл в небо. Мона отпустила руку Ксавьеры и благодарно улыбнулась. Чуть
впереди них, через проход, сидел араб в тюрбане и европейском костюме
делового человека. Светловолосой стюардессе приходилось то и дело подбегать
к нему: то он требовал подушку, то прохладительный напиток, то просто хотел
поболтать. Он явно положил на девушку глаз и широко улыбался, демонстрируя
ослепительно белые зубы, контрастирующие с темной бородой и смуглой кожей.
Авиалайнер набрал высоту; пассажиры начали сновать взад-вперед по салону.
Ксавьера отстегнула ремень безопасности и поглядела на Уорда, который успел
открыть свой дипломат и углубиться в чтение.
— Да брось ты эти бумаги, — посоветовала Ксавьера. — Отдохни
немного.
— Отдохну, когда все будет позади. Видишь ли, Ксавьера, я только что
подумал вот о чем. В Лос-Анджелесе есть шарлатаны, которые, не имея
лицензии, позволяют себе давать населению юридические советы в
бракоразводных делах. Дипломированные юристы, вроде меня, возбудили против
них уголовное дело и вынудили свернуть незаконную деятельность. А то
развелось слишком много конкурентов.
Ксавьера задумалась. Беленькая стюардесса по-прежнему заигрывала с арабом.
На лице Ксавьеры появилось кислое выражение.
— Да, Уорд. Любители всюду теснят профессионалов.
Сенатор Мартин Ролингс посмотрел на настенные часы в совещательной комнате и
беспокойно заерзал в кресле. Потом достал пачку сигарет, вытряхнул одну и
щелкнул золотой зажигалкой. Стенографистка мисс Тоби Гудбоди мельком
взглянула на него, положила ногу на ногу и продолжала полировать ногти.
Сенатор Ролингс — плотный здоровяк пятидесяти лет с суровым, властным лицом,
побагровевшим от возмущения. Что же касается мисс Гудбоди, то это была
двадцатичетырехлетняя блондинка, обладательница превосходной фигуры.
Стильное платье не доходило до колен, а поскольку она сидела напротив
сенатора, то ему хорошо были видны эти соблазнительные женские коленки. По-
видимому, упомянутое зрелище вызвало в сенаторе бурю противоположных чувств,
ибо он снова бросил взгляд на часы и сердито поджал губы.
Открылась дверь, и в комнату вошел советник Рэнден Питерсдорф, загорелый
молодой атлет с портфелем под мышкой. Он скользнул равнодушным взглядом по
мисс Гудбоди, которая также не прореагировала на его появление, поздоровался
с сенатором Ролингсом и заверил:
— Остальные будут здесь через несколько минут.
— Давно пора, — проворчал сенатор. — Почему они опаздывают?
Все уже в сборе: и телевизионщики, и репортеры, и зрители, нет только членов
подкомитета. В чем, собственно, дело?
Питерсдорф послал ему смущенную, умиротворяющую улыбку, пересек комнату по
диагонали и, опустившись в одно из кресел, расстегнул портфель.
— Может, обговорим пока нашу стратегию, сенатор? Председатель
подкомитета глубоко затянулся и небрежно потряс головой.
— Подождем остальных. Если, конечно, они соизволят явиться.
Питерсдорф кивнул в знак согласия и зашуршал бумагами. Наконец он извлек то,
что ему было нужно, и, откашлявшись, нерешительно посмотрел вначале на
сенатора, а затем на мисс Гудбоди.
— Есть одно дело, которое следовало бы обсудить до их прихода. Так
сказать, частного порядка.
Сенатор Ролингс недовольно пожал плечами, словно говоря:
Одной проблемой
больше, одной меньше... Ну, так в чем дело?
Питерсдорф заглянул в документ,
который держал в руке.
— Свидетельница Холландер должна быть уличена в неуважении к верховной
власти.
Сенатор Ролингс еще больше помрачнел и, сделав новую затяжку, возразил:
— Да? А если она не даст повода? Откуда вы вообще это взяли?
Питерсдорф поднялся с места и, оставив на сиденье портфель, приблизился к
Ролингсу, чтобы показать бумагу. Мисс Гудбоди продолжала как ни в чем не
бывало заниматься своими ногтями. Сенатор Ролингс прочитал документ, и
недовольная мина на его лице сменилась выражением полной удовлетворенности.
— Похоже, что наверху нашим слушаниям придается большое значение.
Питерсдорф выразительно кивнул.
— Да. Это в наших общих интересах.
Сенатор затянулся, выпустил кольцо дыма и, прищурившись, перечитал документ.
— Как вы думаете, что за этим стоит? Питерсдорф загадочно улыбнулся.
— Не знаю, но с меня достаточно этой подписи.
— С меня тоже. — Сенатор в последний раз посмотрел на бумагу и
вернул ее владельцу. — Однако придется потянуть время, чтобы нас не
обвинили в предвзятости.
Питерсдорф жестом объявил согласие, вернулся на свое место и схоронил бумагу
на дне портфеля.
— Да, сэр, это единственный верный способ. Пожалуй, стоило бы для
отвода глаз быть построже к первому свидетелю.
— Отлично придумано, — одобрил сенатор Ролингс, бросая в урну
окурок.
Снова открылась дверь, и появился сенатор Фриц Краузе, дородный мужчина лет
пятидесяти пяти, с вызывающе вздернутым подбородком и коротким ежиком седых
волос. За ним следовал сенатор Уинстон Стурдж, высохший старичок под
восемьдесят, со слуховым аппаратом и тросточкой.
— Наконец-то, — проворчал сенатор Ролингс. Сенатор Краузе
безучастно глянул на него, затем — долгим, задумчивым взглядом — на мисс
Гудбоди и тяжело опустился в кресло.
— Мне пришлось задержаться. Доброе утро, мисс Гудбоди.
Девушка улыбнулась, стрельнула глазом в сторону сенатора Ролингса и,
заметив, как у того ревниво вздернулась бровь, пробормотала:
— Доброе утро.
Сенатор Стурдж почему-то забеспокоился:
— А? Что?
— Садитесь, Стурдж, — прорычал сенатор Ролингс, снова берясь за
сигареты.
— А?
— Садитесь!
— Доброе утро, — закивал сенатор Стурдж. При этом лязгнули его
металлические зубы. Опираясь на трость, он проковылял к мисс Гудбоди и
опустился в соседнее кресло.
— Приветствую вас, дитя мое. Пришли посмотреть, как наш конгресс вершит
судьбы нации?
— Нет, сенатор, я здесь работаю.
— Из Миннесоты? Что вы говорите! А я из Вермонта. У вас там не слишком
холодно?
Девушка вздохнула и смирилась.
— Нет.
— Что?
— Нет!
— Вам бы следовало сменить место жительств
...Закладка в соц.сетях
