Жанр: Любовные романы
Судьба Лилиан Хорн
...изнаться в ошибке профессору Фаберу, хотя предвидел, что
разговор будет не из легких.
Уик-энд прошел спокойно, без новых уголовных преступлений, так что молодой
человек увиделся с шефом только в понедельник утром.
Разговор состоялся в кабинете профессора Фабера.
Седовласый профессор выслушал его, ни на секунду не теряя самообладания. Он
сидел, полуприкрыв глаза, за письменным столом, опершись на него локтями и
задумчиво касаясь кончиками пальцев тонких губ.
Михаэль Штурм не мог спокойно усидеть на месте — он шагал по большому
кабинету взад-вперед и энергично жестикулировал в такт своим словам.
— Да, мой дорогой коллега, — произнес, наконец, профессор
Фабер, — конечно, очень, даже очень неприятная история, и я отлично
понимаю, что она вас беспокоит, но... — он откинулся назад, —
прошлого не вернешь, изменить сейчас ничего уже нельзя и поэтому я думаю...
Михаэль Штурм прервал его.
— Нет! Кое-что можно сделать! Исследовать пятна на шкуре степной овцы!
— Смотрите, не обожгитесь! — предостерег его профессор.
Штурм не обратил внимания на его слова.
— В свое время я распорядился приобщить шкуру к вещественным
доказательствам, поскольку ее собирались использовать в качестве улики для
доказательства вины. По всей вероятности, она до сих пор хранится в
Управлении полиции среди других вещественных доказательств по уголовным
делам.
— И там, мой дорогой, — вежливо, но решительно изрек профессор
Фабер, — она и останется.
Михаэль Штурм уставился на него, не веря своим ушам.
— Вы не можете говорить такое серьезно! Нам достаточно только провести
экспертизу капель крови на шкуре и установить, идентична ли их группа с
группой крови Лилиан Хорн, чтобы с уверенностью утверждать действительно ли
она убийца.
— Мы и сегодня это знаем. Лилиан Хорн осуждена с соблюдением требований
закона.
— Но осуждена только потому, что мы допустили логическую ошибку! —
Михаэль Штурм почти выкрикнул эти слова.
— Вы, мой дорогой, а не мы, — поправил его профессор
холодно, — надеюсь, вы помните, что именно вы составляли заключение! Вы
в свое время так гордились этим, и вам очень хотелось лично обнародовать его
на процессе.
— Чему вы сумели воспрепятствовать, профессор! И посему разделяете со
мной ответственность!
— Вы совершенно справедливо оцениваете ситуацию, мой дорогой, —
сказал профессор Фабер, и на его тонких губах заиграла слабая улыбка, —
а теперь давайте внесем полную ясность; я не подумаю подставлять свою голову
ради ваших глупостей. Вы ведь скоро сами станете руководителем одного из
Институтов судебной медицины. Вот тогда и поступайте, как сочтете
нужным, — пишите заключение, опровергайте его, если вам так угодно.
Боюсь только, что, действуя подобным образом, вы не задержитесь надолго на
своем посту с подобающим тому достоинством и честью!
— Пусть вас не тревожит моя карьера! Речь идет о другом: о конкретном деле, о судьбе человека!
Профессор Фабер слегка покачал головой.
— Не только. Речь идет о пагубном влиянии ваших признаний на авторитет
судебной медицины как науки, а для меня как служителя этой науки нет ничего
более важного на свете.
— Не пудрите мне мозги. — Михаэль Штурм так разозлился, что больше
не выбирал слов. — На самом деле для вас важно только одно — ваша
собственная репутация! — Он сам испугался, выпалив это.
Профессор Фабер молча выслушал его дерзкую тираду.
— Я не отказываюсь от этого, мой дорогой. Было бы противоестественно,
если бы я вел себя иначе. Всю жизнь я работал, исследовал, брал на себя
ответственность ради того, чтобы сделать себе имя. Вы не можете ожидать от
меня, чтобы я сам уничтожил его своими руками ради ваших безумных идей!
— Нет! Это неправда! — Михаэль Штурм уперся кулаками в крышку
стола, нависая над профессором Фабером. — Невозможно, чтобы вы были
начисто лишены совести! Вы обманываете себя, профессор! Вы не сможете спать
ни одной ночи спокойно, если будете постоянно думать о том, что кто-то
невинный сидит пожизненно в каторжной тюрьме только из-за того, что вы
струсили сознаться в допущенной ошибке!
Профессор Фабер вздохнул.
— Ни вы, ни я... мы не отвечаем за приговор, мой дорогой, —
пояснил он терпеливо, — а исключительно суд. Трое профессиональных
судей и шестеро присяжных вынесли обвинительный приговор.
— Но только потому, что мы ошиблись!
— Не только. Тут сошлось много других моментов — плохое впечатление,
произведенное в суде Лилиан Хорн, фальшивое алиби, которое она себе
состряпала, чрезвычайно убедительный мотив преступления. Мы же составили
свое заключение добросовестно и честно. Мы выполнили свой долг и больше не
несем никаких обязательств. И все так и останется без изменений в этом
вопросе, какие бы сомнения ни одолевали вас в данный момент.
Михаэль Штурм сделал глубокий вдох, чтобы не утратить самообладания и не
оскорбить ненароком профессора Фабера, — он только хотел убедить его в
необходимости исправить ошибку следствия.
— Это больше чем сомнения. Я установил, что существует возможность
доказать виновность или невиновность Лилиан Хорн, ведь в конце концов суд
остался в долгу — он так и не добыл доказательств ее вины. Согласен, все
улики были против нее, но этого недостаточно.
Профессор Фабер поднялся.
— Вот это как раз и есть то, о чем я говорил. Я так и знал, что мы
придем к единому мнению. Обвинительный приговор не был достаточно подкреплен
вещественными доказательствами — частично он даже явился следствием
предубежденности суда, но за это нельзя возлагать ответственность на
судебную медицину!
— Нельзя? Теперь я вообще ничего не понимаю!
— Ах, прошу вас. — Профессор Фабер положил ему руку на
плечо. — Вы упрекаете себя, что не подумали о том, что и убийца могла
оставить там следы своей крови. Но разве вы были там единственным, кто
должен был сделать такое логическое заключение? Да, да, я знаю, и я в ваших
глазах был не на высоте. А что же тогда сказать про защитника Лилиан Хорн?
Разве не он должен был поднять этот вопрос? Он задумывался об этом также
мало, как и мы. И ни один из трех судей не обратил на это внимания, и даже
прокурор, и тот нет. Так что ни вам, ни мне — нет, нет! — определенно
не грозят бессонные ночи.
— Господин профессор, разрешите мне затребовать шкуру степной овцы...
— Нет!
— А вдруг выяснится, что капли крови действительно принадлежат Лилиан
Хорн! Тогда вовсе не обязательно будет кому-то даже знать об этом, но с
нашей совести груз спадет!
— Не беспокойтесь о моей совести. Я себя хорошо знаю, а также то, что я
могу на себя взять, а что нет. Но для вас, мой юный коллега, это хороший
урок. Будьте в будущем более внимательны при составлении ваших заключений,
чем до сих пор. Вы сейчас приобрели новый жизненный опыт и знаете теперь,
что может случиться, когда делаешь поспешные выводы. — Он открыл дверь
в коридор, выпроваживая его.
Михаэль Штурм, стоя в дверях, предпринял последнюю попытку добиться своего.
— Очень жаль, господин профессор, что мне не удалось убедить вас.
Однако прошу вас — помогите мне! Иначе вы вынудите меня действовать по
собственному усмотрению!
Но его последние слова только окончательно испортили дело.
— Хорошо, что вы меня предупредили, — холодно произнес профессор
Фабер, — я немедленно распоряжусь, чтобы вам ни в коем случае не
выдавали шкуры степной овцы!
И он захлопнул дверь перед носом своего ассистента.
29
После произошедшего конфликта Михаэль Штурм не мог заниматься своими
повседневными делами. Он был настолько взвинчен, что это обязательно
бросилось бы в глаза коллегам, и, кроме того, ему не хотелось общаться с Джо
Кулике.
Убедившись, что ключи от машины лежат в кармане пиджака, он покинул
Институт, даже не зайдя в свой кабинет и не отмечаясь в журнале, как
предписывала инструкция.
Он наивно полагал, что профессор Фабер с распростертыми объятиями примет его
признание и сделает все, чтобы вернуть дело для нового рассмотрения. А
вместо этого он вообще ничего не добился, напротив, закрыл сам себе дорогу,
поскольку полицейские чиновники, работавшие в отделе, где хранились
вещественные доказательства, ни за что бы не выдали ему шкуру степной овцы,
нарушив категорический запрет профессора Фабера.
Но, может, есть и другая возможность исследовать сомнительные капли — ведь
они попали и на ковер, на котором лежала шкура. Комнату наверняка тщательно
убрали, но он хорошо знал, как трудно выводятся пятна крови, особенно если
она впиталась в ткань. Может, ему немного повезет, и он сможет соскрести
остатки засохших капель и отправить их на анализ.
Михаэль Штурм сел в свой
фольксваген
и поехал на Рейналле 127.
Внешне ничего не изменилось. Уютной и приветливой казалась белая двухэтажная
вилла среди ухоженного сада. Для цветущих роз было еще рано в этом году. Они
цвели вовсю, когда он приезжал на место преступления, а сейчас клумбы
пестрели тюльпанами всех цветов, и оттенков, изящными и стройными на своих
высоких ножках, с еще наполовину закрытыми чашечками. Газон был такой же
ухоженный, коротко подстриженный, каким он и остался в его воспоминании.
Калитка в сад была заперта, но Михаэль Штурм обнаружил домофон, появившийся
здесь уже после его последнего визита. Он позвонил и только теперь
задумался, как объяснить причину своего прихода на виллу. Представляться судебно-
медицинским экспертом показалось ему нецелесообразным — ведь у него не было
никаких оснований для официального визита.
— Да, слушаю вас, — послышался в маленьком динамике женский голос.
— Телефонный узел, — объявил он и быстренько сдернул с себя
галстук, засунул его в медицинский саквояж, который, как всегда, был с ним,
и расстегнул верхнюю пуговицу голубой рубашки.
Загудел зуммер, и он толкнул калитку. Пока он шел к дому, дверь уже открыли,
и на ступеньках появилась молоденькая девушка в простом синем передничке.
— Добрый день, фройляйн, — сказал он, подойдя к ней, — я с
телефонной станции.
— А что такое? У нас все в порядке.
— Это мы сейчас проверим.
Напористость Михаэля Штурма имела успех. Девушка, вероятно, горничная,
впустила его в дом.
Он уверенно прошел прямо через прихожую и открыл дверь в комнату, где умерла
Ирена Кайзер. Он остановился на пороге, пораженный. Если бы он не знал, где
находится, то никогда не узнал бы этой комнаты. Только дверь на террасу да
вид в прекрасный сад остались прежними — все остальное полностью изменилось.
Пол был выложен каменными плитками кирпичного цвета, место серванта из
белого клена занимал теперь массивный белый буфет с золотыми разводами в
стиле рококо. Кровать — как он и предполагал — исчезла, а изящная
стилизованная мебель, покрытая белым лаком, придавала комнате совершенно
иной облик.
Прежним остался только телефон, и, вспомнив, под каким предлогом он проник
сюда, Михаэль направился к аппарату.
— Здесь все было по-другому, — сказал он.
Девушка стояла рядом.
— А вы бывали здесь и раньше? — поинтересовалась она лишь из
любопытства, чтобы поддержать разговор с симпатичным молодым человеком.
— Да. Когда еще фрау Кайзер была жива.
— Это было до меня.
— Я знаю. — Он приветливо улыбнулся. — Иначе я обязательно бы
помнил вас. У меня отличная память. Особенно на таких хорошеньких девушек.
— Ну, вы даете! — Горничная попыталась состроить сердитое и
одновременно смущенное личико, но не сумела скрыть, насколько ей приятен его
комплимент.
— А куда делась отсюда вся обстановка? Среди прочего барахла здесь была
парочка прелестных вещиц, — сказал он. — Или это случилось тоже до
вас, и вы не в курсе, куда все убрали?
— Точно. Но я знаю, что они с этим сделали. Господин директор
распорядился сжечь все, что здесь было, все до последней нитки. Можно,
конечно, понять его, после того, что здесь произошло... да и денег у него
достаточно, чтобы позволить себе такое.
Михаэль Штурм почувствовал, что она не прочь поболтать с ним об убийстве, но
он предпочел избежать этой темы. С трубкой в руке он нагнулся, посмотрел
номер телефона на аппарате, а затем набрал свой собственный номер.
— Алло! — ответила его мать по привычке, которую он терпеть не
мог, пытался отучить ее от этого, но сейчас эта привычка была ему на руку.
— Говорит Штурм, — сказал он быстро, — номер пять два один
восемь семь три... линия, похоже, в полном порядке... Направляюсь в соседний
дом. Конец связи! — Прежде чем его мать успела что-то сказать или хотя
бы понять, что происходит, он положил трубку.
— Простите за вторжение, фройляйн, — сказал он с улыбкой, —
на сей раз, это доставило мне особое удовольствие.
— У нас есть еще один аппарат. В спальне. — Девушке, по всему, не
хотелось так быстро лишать себя удовольствия побыть в мужском
обществе. — Раньше он стоял в кабинете.
— Да, я знаю. Отводная трубка не может быть причиной поломки.
На тумбочке около кровати стояло большое цветное фото в серебряной рамке,
изображавшее изящную молодую женщину, — он невольно протянул руку.
— Не надо! — попросила горничная. — Пожалуйста, не
трогайте... а то мне придется заново чистить серебро.
— Это ваша хозяйка?
Девушка состроила гримасу.
— Ей ужасно хочется стать ею. Но еще далеко не известно, будет так или
нет. Они постоянно цапаются — она и господин директор.
— Недурна, — сказал он с видом знатока.
— Да, этого у нее не отнять. Но, кроме внешности, больше ничего нет.
Холодная такая, как снежная королева, если вас интересует мое мнение.
И тут до него дошло, что потрясло его в облике молодой женщины на фото —
конечно, глаза зеленые, а белокурые волосы уложены по-старомодному, не так,
как тогда у Лилиан Хорн, однако сходство было поразительное. У обеих женщин
одинаково высокие скулы, узкое лицо и слегка раскосые глаза. Их можно было
бы легко спутать, особенно на некотором расстоянии.
— По ней заметно, — произнес он, — что она уже давненько
вышла из детского возраста...
— Ей двадцать четыре.
— Так я и думал... уже не для меня. — Он многозначительно
улыбнулся девушке.
— Меня зовут Кете.
— А меня Вилли. Может, зайду как-нибудь. Вечерком. Я только что
поссорился со своей невестой, так что если не наладится...
— Вы помолвлены? — спросила она разочарованно.
— В данный момент мы в ссоре, я же сказал, моя невеста швырнула мне
кольцо в голову. Как вам это нравится?
— Значит, у нее были на то причины.
Он взял ее за подбородок и заглянул в глаза.
— Вы бы такого никогда не сделали, а?
— Кто знает.
— Ну, тогда, значит, я попаду с вами из огня да в полымя? Пока, Кете,
мне надо идти. Мне уже давно пора снова выходить на связь. — И он
заторопился к выходу.
Она не отставала от него.
— Но мы еще увидимся?
— Все может быть.
Идя к калитке, он обернулся. Как он и ожидал, она стояла в дверях и смотрела
ему вслед.
Все еще чувствуя спиной ее взгляд, он открыл дверцу
фольксвагена
, и вдруг
почувствовал, как его прошиб холодный пот, — машина у него была синяя,
а не желтая, как полагалось для работников связи.
Но он быстро успокоился. Кете была не слишком сообразительной девушкой и
вряд ли догадается, что тут что-то не так. Но она наверняка ни слова не
скажет о его визите ни господину Кайзеру, ни его подружке, чтобы не вызвать
их недовольства.
И вообще нет причин для волнений. Если директор Кайзер узнает, что какой-то
незнакомец задавал его горничной странные вопросы, то это заставит его,
возможно, немножко понервничать, да и то лишь, если совесть у него нечиста.
А тогда это ему не повредит.
Хуже было то, что своим посещением виллы Кайзеров он ничего не добился.
Только выяснилось, что без шкуры степной овцы ему не обойтись, как бы трудно
это ни было.
Если Кете утверждает, что старый ковер сожжен, это наверняка так и есть. У
него не было повода сомневаться в ее словах.
Когда адвокат ван Борг около трех вернулся из суда в контору, там его уже
ожидало несколько клиентов, и у него не оставалось даже времени, чтобы
пообедать. Он убрал шляпу и пальто в стенной шкаф, вынул из портфеля папки,
которые брал с собой, положил их справа от себя на письменный стол и только
после этого тщательно вымыл руки.
Он подмигнул своему отражению в зеркале и подумал, что не мешало бы
побриться, ведь вечером они собирались с женой в театр, затем снял
телефонную трубку и сказал:
— Итак, с божьей помощью, Луиза, давайте сюда первого!
— Минуточку, господин адвокат, — ответила из приемной
секретарша, — тут вас как раз спрашивают по телефону!
— Сейчас не могу.
— Это господин Штурм. Он уже звонил несколько раз.
— Отделайтесь от него или назначьте ему время. — Зажав трубку
между плечом и ухом, адвокат закурил.
— Но доктор Штурм говорит, что он по очень важному делу!
— Детка! — Доктор ван Борг снова взял трубку в руку. — Вы уже
столько работаете у меня и все еще не усвоили, что каждый, кто что-то хочет
от меня, считает свое дело наиважнейшим! Так, вот, значит...
Но секретарша не сдавалась.
— Он говорит, речь идет о деле Лилиан Хорн!
Адвокат ван Борг на секунду умолк. Лилиан Хорн!
Он никак не мог забыть эту клиентку и часто упрекал себя, что не верил в ее
невиновность и не отдавал ее защите все свои силы.
— Соедините, — сказал он и присел на край стола. — Да,
слушаю, доктор ван Борг у телефона, чем могу служить?
— Мне нужна ваша помощь, — сказал Михаэль Штурм, звонивший из
автомата напротив Института судебной медицины, — я нашел возможность
окончательно выяснить, виновна или нет Лилиан Хорн. Но, похоже, это уже
никого не интересует.
— Звучит несколько фантастично, — сказал адвокат, —
объяснитесь чуть подробнее.
— Не могу, во всяком случае, по телефону. Вы должны поверить на слово,
что у меня есть на то основания. Я — судебно-медицинский эксперт, первый
ассистент профессора Фабера, в свое время именно я производил осмотр трупа
Ирены Кайзер на месте преступления.
— Ах, вот как! — Доктор ван Борг продолжал затягиваться, не
замечая, пока не обжег губы, что между пальцами зажат крошечный окурок.
Выбросив его в пепельницу, он начал нервно разминать его. — Звучит
действительно крайне интересно.
— Когда я смог бы встретиться с вами?
— К сожалению, в ближайшие дни я загружен до отказа, но, подождите, а
что если вы придете завтра вечером ко мне домой? Скажем, около восьми.
Граббеплац, девятнадцать...
Положив трубку, он еще некоторое время задумчиво посидел на краешке стола,
потом снова снял трубку и попросил:
— Луиза, будьте так добры, попытайтесь разыскать господина Керна. Вы
знаете, Томас Керн, бывший муж Лилиан Хорн. Мне необходимо с ним поговорить.
— Что это была за странная шутка сегодня утром? — спросила фрау
Штурм, не дав сыну даже снять пальто. — Ведь это же ты говорил по
телефону, да? Я узнала тебя по голосу!
— Ну, ты у меня настоящий детектив! — Он засмеялся, глядя на нее с
высоты своего роста. — На редкость трудная задача, особенно после того
как я назвал себя.
— Не смейся надо мной! Лучше расскажи, что все это значит! Я чуть не
позвонила в ответ, да только не смогла так быстро запомнить номер.
— Счастье, что ты этого не сделала. У меня могли бы возникнуть
сложности!
— Ну, рассказывай! Не тяни!
— Но ведь любопытство явно не твой порок!
— Я просто интересуюсь, — оправдывалась мать, — а это совсем
другое дело. — Она поспешила на кухню и принесла оттуда два стакана с
мартини, которые заранее приготовила и поставила в холодильник.
Он прекрасно понимал, что этот аперитив перед ужином предназначен для того,
чтобы развязать ему язык.
— Похоже, ты по всем правилам разработала тактику ведения боя! —
поддразнил он ее.
— Попробуй сначала, может, что не так? Он отпил глоток и похвалил мать:
— Превосходно!
Она удобно устроилась на софе напротив него и закурила.
— Ну, давай выкладывай!
Михаэль рассказал ей о своем визите на виллу Кайзеров.
— Значит, ты изображал представителя телефонной компании? —
удивилась она. — Бот это да! Я даже не подозревала в тебе актерского
таланта.
— Я тоже... до сегодняшнего дня.
— Значит, ты все еще занимаешься делом Лилиан Хорн? Почему?
— Даже не знаю, как сказать... Меня стали мучить сомнения, а вдруг она
все-таки невиновна? Ее упорное отрицание вины...
— Михаэль! Посмотри на меня! Действительно только это?
— Нет, мама, — сознался он.
— Эта женщина что-то значит для тебя, да?
— Она импонирует мне, — признался он, — и мне жалко ее.
— Из-за нее у вас и произошел разрыв с Евой?
— Не только, мама. Там было много всего. Знаешь, я был влюблен в Еву,
но по-настоящему мы никогда не понимали друг друга.
— А с этой женщиной, ты думаешь, найдешь взаимопонимание?
— Но это ведь чисто риторический вопрос, мама! Она отбывает пожизненное
заключение в каторжной тюрьме.
— Откуда ты хочешь ее вызволить.
— Ты говоришь так, словно я пытаюсь подтасовать факты!
— Нет, Михаэль, такого ты никогда не сделаешь. Я в этом уверена.
Прости, если это так прозвучало. — Фрау Штурм загасила сигарету. —
Давай, рассказывай все по порядку.
Он поведал ей все, что пережил, и она задумчиво выслушала его.
— Ну конечно, — сказала она, наконец, — то, что Кайзер
захотел уничтожить все вещи, напоминающие об убийстве своей супруги, вполне
понятно. В этом его никак нельзя винить.
— Я и не собираюсь. Но поразительное сходство между его любовницей и
Лилиан Хорн — нет ли тут какой связи?
— Может, он питает слабость к такому типу женщин!
— Преступление, однако, могло быть спланировано ими обоими. Ведь Курт
Кайзер мог вполне сознательно скомпрометировать тогда Лилиан Хорн тем
пресловутым разговором в своем кабинете.
— Ты думаешь, он специально включил селектор? — спросила мать, не
пропускавшая в свое время ни одного репортажа из зала суда.
— Вполне может быть. Я не хочу утверждать, что он непременно хотел
подставить Лилиан Хорн. Его устроило бы больше всего, если бы прошла версия
самоубийства Ирены Кайзер. Но на случай, если это не пройдет, и дела примут
неприятный поворот, и если его возлюбленную кто-нибудь видел в ночь убийства
вблизи его дома, свидетель с чистой совестью поклялся бы, что узнал Лилиан
Хорн. Была сделана ставка на поразительное сходство женщин.
— Значит, знаменитый телефонный звонок тоже был фиктивным?
— Да. Это было легче всего. Любая особа с голосом без акцента или каких-
либо других особенностей речи, могла выдать себя по телефону за Лилиан Хорн.
— Гм, гм, — задумчиво протянула фрау Штурм, — не так уж и
глупо. Ведь все знали, что убитая ненавидела Лилиан Хорн.
— Можно даже пойти дальше и представить, что Кайзер сознательно
направлял ревность своей больной жены в этом направлении.
— Твоя версия выглядит притянутой за уши, — сказала мать.
— Ничуть, — возразил он.
— Тебе, конечно, лучше знать! — Она заставила себя
улыбнуться. — Но разумно ли будет, что именно ты...
— Ум это не самое главное в жизни,&
...Закладка в соц.сетях
