Жанр: Любовные романы
Судьба Лилиан Хорн
...— Господин Тоглер... Фройляйн Хорн! — они сдержанно поздоровались
друг с другом.
Однако Лилиан Хорн почувствовала, как ослабели вдруг ее ноги, и была рада,
что могла, наконец, сесть. Она чувствовала себя несчастной. Не раз рисовала
она себе в воображении встречу с Хубертом Тоглером. Но она не могла себе
представить, что эта встреча так взволнует ее. Испытываемая боль при виде
Хуберта напомнила ей, что эту страницу своей жизни сердцем она еще не
пережила.
Хуберт Тоглер болтал с Рут. Он не должен был заметить ее смятение. Лилиан
демонстративно повернулась к Шмитту и попыталась завязать разговор, но была
настольно выбита из колеи, что смысл его слов ускользал от нее, и она с
трудом поддерживала разговор.
Только торопливо выпив в два-три глотка аперитив, она почувствовала себя
несколько лучше.
— Повторить? — спросил Шмитт с улыбкой.
Лилиан не заметила предостерегающего взгляда Керста.
— Да, с удовольствием.
Второй аперитив она выпила мгновенно. И тут же почувствовала, как уголки губ
скривились в улыбке, а лица вокруг расплылись, словно в тумане.
Я пьяна!
— подумала она с ужасом. Лилиан поднялась, прилагая усилия, чтобы
не покачнуться, и сказала, стараясь справиться с непослушным языком:
— Извините меня, пожалуйста...
— Лилиан, вам нехорошо? — спросил Керст.
Она ответила вымученной улыбкой.
— Нет, нет, я сейчас вернусь... — Рут хотела встать, но она
отмахнулась. — Пожалуйста, не надо!
Покинув кабинет на несгибающихся ногах, она намеревалась выйти в сад, но
неожиданно для себя оказалась на улице.
Она заставила себя глубоко дышать, но это только усилило тошноту и
головокружение. Больше всего ей хотелось броситься ничком на поросший травой
откос вдоль шоссе, обхватить голову руками и завыть.
Но, подчиняясь внутренней дисциплине, она, пошатываясь, шла вперед,
механически переставляя ноги.
Когда Лилиан вернулась, оставленная ею компания уже принялась за закуски.
Она протрезвела и выглядела бодрой и уверенной в себе, и ни одна черточка ее
лица не выдавала, что творилось у нее на душе.
Никто не проронил ни слова по поводу ее отсутствия.
— Я заказала для тебя тоже, — сказала Рут Фибиг, — надеюсь,
ты будешь довольна.
— Ну, конечно, спасибо тебе. Ты ведь знаешь мой вкус.
Лилиан ела с аппетитом, пила же только сухое белое вино, заказанное Шмиттом.
В этот вечер она была душой компании, искусно поддерживая забавными
историями всеобщее веселье.
Когда после десерта все было убрано со стола, хозяин застолья спросил дам,
не желают ли они кофе. Рут согласилась выпить чашечку, а Лилиан сказала:
— Нет, спасибо. Если позволительно высказать просьбу, то я хочу
танцевать!
И при этом посмотрела прямо в глаза Хуберту Тоглеру.
Тот поднялся, и они стали пробираться между столиками на террасу.
Джаз-бэнд играл
Лунную реку
. Лилиан — легкую как перышко — Тоглер почти не
чувствовал в объятиях. Он танцевал очень скованно, напряженно. Она
улыбнулась, взглянув на него.
— Ты что, боишься меня?
— Ты — опасная женщина.
— Если бы это было так, ты бы не улизнул от меня тогда.
— Я знал, что ты упрекнешь меня этим.
— А что же ты думал, что я когда-нибудь это забуду?
— Лилиан! — Он произнес это слишком громко, и ему пришлось сделать
усилие, чтобы говорить тише. — Я тебя любил... честно...
Она насмешливо вскинула брови.
— И какие же результаты?
— Я не мог жениться на тебе, Лилиан, я боролся с собой, но, клянусь
Богом, не мог этого сделать! Я жил в маленьком городке, можно сказать, почти
в деревне, где так сильны католические традиции... Как ты думаешь, что было
бы, если бы я привез туда женщину, по чьей вине уже состоялся развод?
— Не знаю. Небезынтересно было бы узнать. — Она коснулась пальцами
его губ, когда он собрался возразить ей. — Тс-с-с, не надо
оправдываться. Все давным-давно быльем поросло. Я не собираюсь тебя
упрекать, хочу только лишь окончательно прояснить наши отношения. Так,
значит, ты больше не живешь в той католической деревушке?
— Нет. Я переехал в Мюнхен. Занимаюсь оптовыми поставками для
супермаркетов. За это время женился. Моя жена ждет ребенка.
— Тогда мне остается только поздравить тебя! — Она подняла к нему
свое улыбающееся лицо, а сердце ее мучительно сжалось.
4
Двадцать минут одиннадцатого сестра Элиза возвратилась на виллу Кайзеров.
Она тут же прошла к себе в комнату — бывшую маленькую гостиную, примыкавшую
непосредственно к превращенной в больничную палату столовой.
Она тихонько приоткрыла дверь, заглянула в щелочку и удивилась, что внутри
темно — погашен всегда включенный ночник. Но больная, обычно просыпавшаяся
при малейшем шорохе, не окликнула ее, и Элиза предположила, что та наконец-
то крепко уснула.
Сестра Элиза бесшумно разделась в темноте, проскользнула в туалет для
гостей, умылась и приготовилась ко сну, поворочалась на своей кушетке и
вскоре заснула.
Она пробудилась от ощущения, что что-то не так, как обычно. Вслушалась в
темноту. Ни звука. Сквозь щелки в задернутых шторах пробивался слабый
предутренний свет.
И тут сестра Элиза поняла, что казалось ей необычным: прошла ночь, а фрау
Кайзер ни разу не побеспокоила ее. Она бросила взгляд на светящийся
циферблат будильника, всегда стоявшего на одном месте — было без двух минут
пять. Она вскочила, сунула ноги в шлепанцы, накинула халатик и поспешила к
двери, соединявшей обе комнаты и всегда неплотно затворенной. Она толкнула
дверь.
Первые лучи солнца осветили большую комнату — дверь на террасу была открыта.
Ирена Кайзер лежала в неестественной позе. Правая рука свисала с кровати,
пальцы касались шкуры степной овцы, лежавшей на полу.
Сестра Элиза испугалась.
— Фрау Кайзер, — крикнула она, — что случилось? — Ее
голос прозвучал очень громко, разносясь по тихой пустой вилле.
Она подбежала ближе и только тогда увидела, что ночная рубашка, ковер,
одеяло — все было пропитано темно-коричневой, уже запекшейся кровью.
Превозмогая страх и отвращение, сестра Элиза склонилась над кроватью. Горло
Ирены Кайзер было чудовищным образом перерезано. Голова запрокинута назад,
открытые глаза застыли, невидящим взглядом уставясь в потолок.
Она услышала душераздирающий вопль, и ей показалось, что он исходит из
страшной зияющей раны на шее Ирены Кайзер — словно это был ее второй рот.
Прошло несколько секунд, прежде чем она осознала, что кричит она сама и что
все никак не может остановиться.
Она в панике бросилась сначала в прихожую, потом в кабинет хозяина, где на
письменном столе стоял телефон. У нее даже не возникло мысли воспользоваться
аппаратом на тумбочке возле кровати погибшей — она больше не хотела туда
возвращаться.
Не задумываясь, она набрала номер полиции:
— Убийство... фрау Кайзер... перерезано горло... все кругом в
крови, — говорила она, заикаясь, — да, да, я звоню из этого
дома... Рейналле 127... быстрее, пожалуйста, приезжайте быстрее!
Она положила трубку и села в кресло, пытаясь успокоиться и собраться с
мыслями.
Сдерживая непрекращающуюся дрожь, она позвонила домашнему врачу Кайзеров —
господину Кобленцу.
— Пожалуйста, приходите немедленно... Фрау Кайзер мертва. Я уже вызвала
полицию.
— Вот этого не надо было делать, — сказал врач хриплым со сна
голосом.
— Но... кругом кровь... она... ее убили!
— Не вам судить, сестра. Не впадайте в истерику. Успокойтесь и ни к
чему не прикасайтесь. Я сейчас буду.
Но врача Кобленца опередила группа по расследованию дел об убийстве. На
место преступления прибыл целый отряд полицейских.
Сестра Элиза услышала визг тормозов, хлопанье дверцами автомашин на улице,
голоса и распахнула входную дверь, не дожидаясь звонка.
Высокий тощий юноша с фотокамерой на груди ворвался первым и закричал:
— Где это? Где?
Сестра Элиза молча указала на открытую дверь в глубине прихожей.
Молодой человек кинулся туда.
Приземистый мужчина, неряшливо одетый, со сбившимся набок галстуком, со
щетиной на подбородке и в лоснящейся шляпе подошел к сестре Элизе.
— Я — инспектор криминальной полиции Крамер. Это вы звонили в полицию?
Сестра Элиза только кивнула, голос не слушался ее.
— Ну, сначала успокойтесь, — сказал инспектор, — мы осмотрим
место преступления. Туда? Спасибо. Вам необязательно присутствовать при
этом. Может, вы пока оденетесь? И сварите, пожалуйста, побольше кофе — нам
всем это не помешает.
Он прошел со своими людьми дальше, а сестра Элиза так и осталась стоять, не
в силах последовать доброму совету инспектора.
Вдруг она услышала, как он ругается в комнате, где произошло убийство:
— Вы! Опять вы! Кто вас сюда пустил? А-а, ясно, подслушиваете
телефонные звонки в полицию... Ну, а теперь немедленно убирайтесь, или я
конфискую вашу проклятую камеру!
Тощий молодой человек вышел из комнаты. Вид у него был ничуть не огорченный,
наоборот, он самодовольно ухмылялся.
— Вечно эти репортеры! — неслась ему вслед ругань инспектора
Крамера.
Газетчик разминулся в дверях с господином Кобленцем.
Врач бросил на медсестру укоризненный взгляд.
— Нечего сказать, заварили кашу!
И он степенно прошагал через прихожую. Полицейские, чтобы не уничтожить
следов, держались на приличном расстоянии от кровати.
— Доброе утро! — господин Кобленц приподнял шляпу, собираясь бросить ее на одно из кресел.
Инспектор полиции Крамер остановил его жестом.
— Лучше не надо, вы ведь знаете, что пока не поработали эксперты, надо
сохранить место преступления в первоначальном виде.
Врачу пришлось вновь надеть шляпу.
— Ах, да, верно, — сказал он рассеянно, — господа, я сожалею,
что вас потревожили. Вряд ли речь идет здесь о преступлении.
— Вашими бы устами, господин доктор, — сказал один из
экспертов, — вы даже не представляете, как мы обожаем такую работенку.
Особенно в уик-энд.
— Фрау Кайзер ведь моя... или, вернее сказать... была моей пациенткой.
Очень тяжелый случай. Она часто говорила о своем желании покончить с
собой, — рассказывал врач.
— Нам постоянно приходилось держать таблетки в таком месте, чтобы она
не могла их достать. Я совершенно уверен, что она... — Он
откашлялся. — Что на сей раз, она осуществила свое намерение. Я очень
сожалею, что не смог воспрепятствовать этому.
— Каким заболеванием она страдала? — спросил инспектор Крамер.
— Рассеянный склероз.
Члены группы по расследованию дел об убийстве отнеслись к словам врача с
пониманием.
— Мучительная болезнь, — добавил господин Кобленц совершенно без
надобности, — и неизлечимая.
— Она ведь сопровождается парезами, — задумчиво произнес
инспектор, — и вы думаете, что у нее хватило бы сил перерезать самой
себе горло?
— Да, бесспорно. Парез наступает не повсеместно. И носит спастический
характер.
Господин Кобленц подошел к кровати, споткнулся о край овечьей шкуры и
нервным движением ноги задвинул ее под кровать.
Как только в темноте резко зазвонил телефон, Михаэль Штурм тут же нащупал
трубку, снял ее, выслушал сообщение и сказал:
— Все понял. Выезжаю.
В комнате с зашторенными окнами было темно.
Он включил ночник. Его невеста, Ева, лежала рядом с ним, свернувшись
калачиком, как ребенок, разметав по подушке темные локоны, покрасневшие,
вспухшие веки выдавали ее недавние слезы. Он с любовью поглядел на нее.
Известие, что из долгожданного вызова в Киль, приближающего день желанной
свадьбы, пока ничего не выйдет, сильно огорчило ее. Она вышла из себя и
выкрикивала нему в лицо несправедливые упреки. Как обычно, они сильно
поссорились и также бурно помирились.
Наверное, ей снился хороший сон, потому что иногда она улыбалась.
Ему было жаль ее будить и возвращать, таким образом, к грубой реальности.
Может быть, ему встать потихоньку и дать ей выспаться здесь? Его мать, хотя
ничего и не говорила, но наверняка давно догадывалась, что он иногда
приводит ее сюда. Он был уверен, что она отнесется к возникшей ситуации с
пониманием. А вдруг так будет даже лучше, что женщины неожиданно встретятся
ранним утром в его отсутствие! Может, напряжение в их отношениях исчезнет?
Он осторожно перевалился на край кровати.
Ева тут же проснулась или, вернее, почти проснулась.
— Что случилось? — пробормотала она.
Он склонился к ней.
— Ничего, — шепнул он, — спи дальше. Еще очень рано, —
выдохнул он ей в ухо и мягко выскользнул из ее объятий.
Она тут же открыла по-детски наивные голубые глаза, удивленно заморгала
ресницами и спросила:
— Почему ты встал?
— Мне надо уходить, Ева. — Он быстро поцеловал ее. — Не
сердись, меня только что вызвали по телефону.
Она мгновенно села, прямая, как свечка, прикрывая грудь одеялом.
— И ты хочешь оставить меня здесь одну?!
— Мне было жаль будить тебя, любимая.
— Ничего себе, хорош кавалер! И как же, по-твоему, я должна была выйти
из квартиры?
— Через дверь. — Оправдываясь и отвечая на ее вопросы, он быстро,
заученными движениями одевался.
— И прямо тепленькой попасть в объятия твоей мамочки!
— Ну, не волнуйся так, — сказал он, завязывая галстук, — что
бы такого случилось? Моя мать совсем не такая, как ты. Спорю, она не сказала
бы ни слова.
— Но подумала бы обо мне черт знает что! — Ева одним прыжком
выскочила из постели. — Подожди меня, пожалуйста, я сейчас оденусь!
Он оглядел себя в зеркале при слабом свете ночника и лишний раз убедился,
что иметь бородку весьма практично в случаях вроде сегодняшнего, когда тебя
выдергивают из постели и бриться абсолютно некогда.
— Я всегда чувствую себя ужасно, — выговаривала ему Ева, —
когда приходится ночью красться к тебе на цыпочках! И после этого ты
способен поставить меня в такое унизительное положение! Просто невероятно!
Выходит, тебе все равно, что твоя мать подумает обо мне?
— Ты ей очень нравишься.
— Ты сам в это не веришь! Для нее было бы настоящим праздником
застукать меня здесь с тобой! — Она натягивала через голову яркое
платье в горошек.
— Если ты и дальше будешь так орать, — сказал он, — она
наверняка придет сюда!
В ответ она поджала губы и бросила на него гневный взгляд.
Он подхватил сумку с инструментами и направился через прихожую к двери.
Когда он снимал цепочку, та легонько звякнула.
— Михаэль! — тут же раздался голос матери.
Он умоляюще посмотрел на Еву, бесшумно следовавшую за ним по пятам, и,
приблизившись к закрытой двери в спальню, отозвался: — Да, мама!
— Тебя снова вызвали, Михаэль?
— Да, мама.
— Убийство?
— Еще не знаю. Не беспокойся. Спи.
Он поспешил к двери, отпер ее и выпустил Еву. Когда они вместе сбегали по
лестнице, Ева неожиданно рассмеялась.
— От твоей матери ничего не ускользнет, а?
— У нее чуткий сон.
— Мне бы следовало знать об этом раньше. Во всяком случае, тебе удалось
заманить меня сюда в последний раз.
Он обнял ее за плечи и подтолкнул к выходу на улицу. И удивился, как было
светло. Фонарь, под которым он поставил свой
фольксваген
, уже не горел.
— Если ты воображаешь, что втянешь меня в очередное препирательство, то
твое дело — дрянь, — сказал он добродушно, — отложи это занятие на
вторую половину дня.
Его близость, тепло, исходившее от него, настроили ее миролюбивее.
— Так ты думаешь, что мы все-таки сможем поехать на Бальденейзе? —
Она потерлась головой о его плечо.
— Я сделаю все возможное, — пообещал он.
Ровно через двадцать минут после звонка из полиции судебно-медицинский
эксперт Михаэль Штурм прибыл на Рейналле 127. Свою невесту он высадил по
дороге недалеко от родительского дома. Было шесть часов утра, когда он вошел
в комнату, где лежала мертвая Ирена Кайзер.
— Ах, это вы, эксперт Штурм, — приветствовал его инспектор
полиции, однажды уже работавший вместе с молодым врачом из Института
судебной медицины, — возможно, вас напрасно потревожили — господин
Кобленц, домашний врач умершей, убежден, что речь идет о самоубийстве.
— Это было бы лучше для всех нас. — Михаэль Штурм открыл свою
сумку, вынул оттуда резиновые перчатки и натянул их. — Мне бы не
хотелось стереть следы. Вы уже сфотографировали?
— Пару раз.
Штурм, не торопясь, осмотрел залитое кровью белье, ковер, наполовину
задвинутую под кровать овечью шкуру на полу. Потом подошел поближе и откинул
одеяло, чтобы было удобнее исследовать рану.
Разрез шел прямо по набухшей кровью кашемировой шали — виден был
зигзагообразный рваный след.
Михаэль Штурм выпрямился.
— Самоубийцы не тратят сил на сражение с собственной одеждой, —
сказал он, — мне очень жаль, господа... однако это, скорее всего,
убийство.
Несколько секунд царило напряженное молчание.
Беспечное пение птиц, доносившееся в комнату умершей из еще покрытого
утренней росой сада через широко распахнутую на террасу дверь, вдруг
показалось неуместно громким.
Заключение врача Института судебной медицины определило дальнейшие действия
группы по расследованию дел об убийстве. Их надежда, что фрау Кайзер сама
лишила себя жизни и им здесь делать нечего, растаяла как туман. Все поняли,
что на уик-энд им придется напряженно работать.
Инспектор полиции Крамер с трудом подавил вздох.
Только старый домашний врач все еще не хотел сдаваться.
— Убийство? — повторил господин Кобленц. — Коллега, как вы
можете так уверенно говорить об этом?
— Согласен, в профессиональном отношении я выразился не совсем
корректно. — Эксперт Михаэль Штурм выпрямился и, как бы извиняясь,
улыбнулся, однако выражение его ясных глаз осталось серьезным, а лицо как
будто бы сразу повзрослело от внезапно навалившейся на него
ответственности. — Мне следовало бы сказать — насильственная смерть.
Он опять склонился над телом, откинул в сторону пропитанную кровью
кашемировую шаль и установил, что на коже отсутствуют те пробные
поверхностные порезы, столь характерные, как его учили, для самоубийства.
— Суицид исключается, — заявил он твердым голосом.
Он четко представлял, как было осуществлено преступление — глубокая рана на
шее, с перерезанной наружной сонной артерией.
— Пожалуйста, обдумайте хорошенько свои слова! — предостерег его
господин Кобленц. — Я врачую семью Кайзеров уже много лет, это
высокоуважаемые люди, такой скандал...
— Ну-ну, дорогой доктор, — вмешался инспектор криминальной
полиции, — вы так ставите вопрос, как будто убийство может произойти
только среди сомнительных личностей!
— Но вы же видите по выражению ее лица... по положению тела, что она
даже не пыталась сопротивляться! — отстаивал свою точку зрения
врач. — Если это насильственная смерть, то тогда, значит, убийца был ей
знаком... — Он огляделся в просторной комнате. — На ограбление не
похоже и поэтому...
— Дорогой доктор, — обратился к нему инспектор криминальной
полиции, — вы забегаете далеко вперед, предвосхищая расследование. Кто
ее убил и почему, это нам еще только предстоит выяснить. В данный момент
важно только, что она не сделала этого сама, а это судебно-медицинский
эксперт Штурм дал нам недвусмысленно понять. — Он деликатно стал
теснить домашнего врача, стараясь выдворить его из комнаты.
Господин Кобленц продолжал настаивать на своем.
— Умоляю, не торопитесь с выводами, здесь не должно быть ошибок, —
бормотал он, — не слишком ли молод мой коллега? Не следовало бы в
данном случае профессору самому...
— Не беспокойтесь! Эксперт Штурм — добросовестный и старательный
человек, он хорошо знает свое дело. Не задерживайтесь, доктор, нам надо
работать! До свидания! — Инспектор Крамер энергично захлопнул дверь за
доктором Кобленцем и позволил себе наконец-то свободно вздохнуть. —
Некоторые люди, похоже, считают, что мы выдумываем преступления, чтобы иметь
работу. Как будто нам не может прийти в голову что-нибудь получше.
— Особенно в такой день, — поддакнул ему Михаэль Штурм и с тоской
посмотрел поверх неподвижного тела в сад с цветущими розами.
Но отвлекся он всего лишь на мгновение, затем вновь склонился над трупом.
— Вот, смотрите, наверняка это орудие убийства, — сказал Михаэль
Штурм и высоко поднял лезвие безопасной бритвы, лежавшее на груди убитой в
лужице свернувшейся крови. — Вряд ли удастся найти следы, но, тем не
менее, взять его надо.
Один из полицейских протянул раскрытый пластиковый пакет, и Михаэль Штурм
бросил туда лезвие.
— Значит, это было лезвие, — задумчиво сказал инспектор
криминальной полиции и сдвинул шляпу на затылок, — для этого нужно кое-
что еще. Преступник обладал недюжинной силой... так?
— Не обязательно, если лезвие было достаточно острым, а я полагаю, что
именно из этого и следует исходить. Оружие настолько маленькое, что можно
пронести его абсолютно незаметно. — Михаэль Штурм достал из своей сумки
лупу и осмотрел правую руку покойной.
— Никаких порезов, — сказал он. — Жаль, что не могу показать
этого тому недоверчивому старому господину.
Крамер кивнул.
— Невозможно сделать такой глубокий разрез острым лезвием, не
поранившись самому.
— Во всяком случае, без перчаток. — Штурм снял с руки убитой два
длинных белых волоса. — Пожалуйста, еще один пакет.
— Если бы они навели нас хоть на какой-нибудь след, — сказал
инспектор скептически. — Это было бы слишком хорошо, чтобы поверить в
это.
— Как знать. Они, конечно, могут быть и с этой шкуры. Пришлите мне ее
тоже в Институт. — Он указал на шкуру степной овцы, наполовину
выглядывавшую из-под кровати, и стал рассматривать в лупу левую руку
покойной. — Ничего. — Он поднял глаза на инспектора.
— Можете ли вы нам сказать, когда она была убита?
— Попробую. — Штурм поднял руки убитой — они уже одеревенели, ноги
еще сгибались.
— Ну?
— Минуточку. — Михаэль Штурм перевернул тело на бок, задрал ночную
рубашку и обследовал спину — кожа приобрела равномерный фиолетовый оттенок.
— Примерно восемь-девять часов назад, — сказал он, — точнее
можно будет определить только при вскрытии. Но пока приблизительно так.
Распорядитесь найти остатки пищи. Если необходимо, пусть выскребут из
мусорного ведра. И еще спросите сиделку, что ела умершая вчера
вечером. — Он смутился. — Зачем я вам все это говорю? Вы сами
знаете, что надо делать. — Он снял резиновые перчатки.
На бледном, резко очерченном лице инспектора Крамера застыло бесстрастное
выражение.
— Никогда не мешает напомнить о самом очевидном. И на старуху бывает
проруха, — сказал он. — В нашем деле никогда нельзя думать, что
все знаешь лучше всех. Спасибо, господин Штурм!
Резкое дребезжание звонка прервало сон Лилиан Хорн. Еще не проснувшись
окончательно, она вспомнила, что сегодня суббота и ей некуда торопиться. Она
схватила будильничек и нажала на кнопку. Но звонки не прекращались. Лилиан
Хорн укрылась с головой пуховым одеялом и постаралась снова заснуть. Но
ничего не помогало, — она уже окончательно проснулась.
С проклятиями Лилиан села и попыталась сообразить, кто бы это мог так
настойчиво ее добиваться. Возможно, какой-нибудь пьяный или мальчишка,
нажимавший внизу у входа в
башню
все кнопки домофона п
...Закладка в соц.сетях
