Жанр: Любовные романы
Серебряные ночи
...ла руки. - Позаботься о своем господине!
- После этого схватил Софью за
волосы и рывком поставил на ноги. - А ты убирайся наверх, в свою спальню, вместе
со своим ублюдком, шлюха!
Чуть не упав от сильного толчка, Софья судорожно прижала к себе младенца,
а свободной рукой ухватилась за перила.
Он толкнул ее еще раз. Спотыкаясь, она пошла наверх, кусая губы, чтобы не
разрыдаться в голос.
Когда они поднялись на площадку, из соседней комнаты с яростным криком
выскочила Татьяна. В то же мгновение
могучий удар Дмитриевского кулака в голову свалил ее с ног.
Боже милостивый, взмолилась про себя Софья. Не дай ему причинить зла
ребенку! Мне все равно, что он со мной
сделает, только не позволь ему мучить младенца! От очередного жестокого удара в
спину она влетела в свою спальню и
упала на пол. Дмитриев стоял над ней, наблюдая, как она пытается подняться на
колени, прижимая к себе малыша. Он увидел
в глазах ее ужас. На лице его появилось презрительное выражение, смешанное с
глубоким удовлетворением.
- Вот теперь, дорогая, мы можем подвести некоторые итоги. Вы - шлюха, моя
гулящая жена. - Неуловимым
движением он нагнулся и выхватил у нее ребенка, успев оттолкнуть ее так, что
Софи потеряла равновесие.
- Нет! - вскочила она на ноги с горящими от ярости глазами и бросилась
отнимать дитя. Дмитриев хлестнул ее по
лицу тыльной стороной ладони. Она покачнулась. Перстень рассек ей губу, но она
едва ли обратила внимание на горячую
струйку крови. Она снова бросилась на него. На этот раз удар свалил се с ног.
Она зарыдала от боли и ужаса.
- Не двигайся и слушай меня! - прежним ледяным тоном произнес Дмитриев.
Софи взмолилась, подавляя рыдания.
- Тихо! - добавил он.
В отчаянии она умолкла.
- Я признаю твоего ублюдка своим. - Какой холод, какой смертельный
холод... Словно в жилах у этого негодяя
течет змеиная кровь... - Он вырастет моим наследником, но будет испытывать
отвращение при одном упоминании имени
его матери. Его ждут страдания, и он будет четко знать, что страдает из-за
шлюхи, которая произвела его на свет.
Софи затрясло. Эти дьявольские слова резали душу как острые льдинки.
Детский плач становился все громче. В ответ
из груди начало сочиться молоко.
Дмитриев мерзко выругался. Шагнув к двери, он крикнул одного из своих
людей. Тот прибежал запыхавшись.
- Забери это отродье! - почти кинул он заливающегося криком малыша на руки
мужику. - Найди какую-нибудь
бабу-кормилицу. Она поедет с нами в Петербург.
- Слушаюсь, барин. - Мужик перехватил поудобнее красное, вопящее, мокрое
маленькое существо и вышел из
комнаты.
Когда вопли младенца затихли, Софи съежилась, обхватив руками истекающую
молоком грудь. После того как от нее
оторвали сына, силы оставили ее окончательно. Она не могла шевельнуть пальцем;
сознание отказывалось воспринимать
этот дьявольский кошмар. Нет, это ужасный сон, сейчас она проснется - и все
кончится.
- Вставай! - Очередной рывок за волосы, от которого загорелась кожа на
голове, поднял ее на ноги. Лицо опухло от
удара. - Где Данилевский?
Она покачала головой; Дмитриев снова рванул за волосы и хлестнул ее по
лицу.
- Где он?
- Не знаю, - выдавила она, едва шевеля разбитыми, кровоточащими губами. -
Он уехал в Могилев. - Софи сама
не понимала, почему солгала, разве что из-за слабой надежды на то, что если
Дмитриев убедится в отсутствии здесь Адама,
ему не удастся обвинить его в прелюбодеянии. Без очевидных доказательств
подобные обвинения недействительны.
- Впрочем, это дело не срочное, - пожал плечами князь. - В данный момент
это не имеет значения. - Он холодно
взглянул ей в лицо с таким брезгливым выражением, словно перед ним было какое-то
отвратительное существо. - Что же
касается вас, моя вероломная жена...
- Зачем? Зачем вы взяли меня в жены? - не выдержав, перебила его Софья.
Этот вопрос преследовал ее с первой
брачной ночи, когда он так оскорбительно ясно дал понять, что она его
разочаровала, а она совершенно искренне не могла
понять почему. Разочарование переросло в явное отвращение; она до сих пор
оставалась в полном неведении, что она могла
такого совершить, чтобы вызвать у него подобные чувства. Вот и сейчас он смотрел
на нее с тем же хорошо знакомым
отвращением. Сознавая, что всему тому, что называлось счастьем, пришел конец,
она могла задать этот вопрос с
удивительным спокойствием. Ответ не имел особого значения, но, по крайней мере,
на пороге смерти она хотела бы
разрешить эту загадку. - Зачем вы ухаживали за мной, шли со мной под венец,
Павел, и когда вы поняли, что я вас
разочаровала?
- На самом деле, - кисло усмехнулся Дмитриев, - я разочаровался в вас в
первый момент, как вас увидел, -
здоровую, наглую, с дурными манерами, без единого намека на утонченность и
красоту вашей матери. Я ожидал, что возьму
в жены дочь Софьи Ивановны...
- Зачем? - опять повторила она, горя желанием наконец узнать правду,
несмотря на боль в лице, звон в ушах и
истерзанную душу.
Взгляд его прозрачных, почти белых глаз устремился куда-то сквозь нее.
- Мне была нужна ваша мать, и я бы добился своего, если бы не вы. Вы убили
ее, - Теперь Дмитриев смотрел ей
прямо в глаза. - И тогда я решил, что вместо матери возьму ее дочь. - И
вскрикнул, рванув ее за волосы: - А что получил!
- От ярости, прозвучавшей в голосе, она съежилась, ожидая нового удара. -
Мерзкую, бесчестную шлюху!
- Убейте меня, - сказала Софья. - Вы отняли у меня сына, что вам еще от
меня надо?
- О, я еще даже не приступал, - легкий блеск оживил его ледяной взгляд. -
Возмездие еще впереди. Вам придется
отвечать за всех Голицыных. И я очень надеюсь, что жить вы будете долго. - От
очередного рывка за волосы на се глазах
выступили слезы. - Я отрекусь от вас, - прошипел Дмитриев. - Я имею полное право
так поступить с бесчестной женой,
которая родила ублюдка. Я отправлю вас замаливать грехи в Успенский монастырь. -
Он удовлетворенно усмехнулся.
Фанатичный блеск появился в его глазах. - Вы будете каяться как последняя шлюха,
остриженная наголо, босая, в рубище...
Все это будет передано настоятельницам монастыря вместе с подробным изложением
того, за что я отрекся от вас. - На
губах мелькнула тонкая улыбка. - Вам очень долго придется расплачиваться, Софья
Алексеевна, и за свое преступление, и
за все то унижение, которого я натерпелся от ваших родителей. И не надейтесь на
сострадание - у этого монастыря суровый
и безжалостный устав, там грешники каются, искупая свою вину постом и
неустанными молитвами. - Каждое тщательно и с
наслаждением выговариваемое им слово было словно облито ядом,
Софи почти не слушала его. Собственная судьба ее больше не волновала. Все
ее мысли сосредоточились на
чудовищном будущем, которое грозило ее сыну, маленькому существу, которое было
ей дороже всего на свете. Расти в этой
гробнице, ощущая на себе постоянную ненависть жестокого деспота... И его ведь
никто не остановит! Если Дмитриев
объявит его своим сыном, своим наследником, все будут только приветствовать
столь благородный поступок. Он отречется
от жены, что будет совершенно справедливо перед лицом церкви и общества, но
позаботится о невинном младенце. Что за
дьявольски изощренная месть! Она сама заплатила и еще будет расплачиваться за
неведомые ей раны и обиды, якобы
нанесенные ее родителями Павлу Дмитриеву в молодости; теперь и ее сыну суждено
расплачиваться за грехи собственной
матери. Каждый прожитый день будет для нее днем, полным страданий от сознания
того, что страдает сын.
Ее отрешенный вид, полное отсутствие страха на лице перед всей
неотвратимостью предстоящего наказания словно
пробудили зверя в этом человеке, обуреваемом жаждой мести. Ярость жаром ударила
в голову. Взгляд его заметался по
комнате и упал на ножницы, лежащие на туалетном столике.
- Вероятно, вы не до конца поняли то, что я вам сказал! - Схватив Софи за
волосы, он подтащил ее к зеркалу. -
Сейчас я начну то, что довершат монахини, может, это наконец поможет вам
представить все, что вас ожидает.
И прежде чем она поняла, что происходит, генерал принялся отхватывать
ножницами длинные пряди. Не веря своим
глазам, она уставилась в зеркало; изображение поплыло от навернувшихся слез.
Густые локоны падали на плечи и
соскальзывали вниз, образуя под ногами сияющий темно-каштановый ковер. В глазах
его горел тот же фанатичный блеск;
ножницы щелкали, больно натягивая волосы. Слезы текли по щекам, смешивались с
солоноватой кровью из разбитых губ, но
она уже не видела перед собой ничего, медленно погружаясь во мрак. Колени
подогнулись, но он ухватил ее за остатки волос
и с силой швырнул на кровать. Софи упала вниз лицом. В следующее мгновение он
вывернул ей руки за спину и начал
крепко скручивать веревкой запястья. От боли и неожиданности она вскрикнула, но
тут же впилась зубами в стеганое одеяло.
Дверь громко хлопнула, возвещая о его уходе. Потом проскрежетал
поворачивающийся ключ. Софи лежала ничком,
стараясь собрать остатки сил хотя бы для того, чтобы перевернуться. Когда же ей
удалось это, боль в стянутых за спиной
руках оказалась невыносимой; Софи почувствовала полную невозможность подняться
на ноги без помощи рук. Судорожно
вздохнув, она опять перекатилась на живот.
Она провела всю ночь, теряясь в догадках о том, что происходит в доме, -
жив ли дед, спит ли сынишка, оказавшись
в чужих руках, пришла ли в сознание Татьяна. Генеральский отряд оккупировал весь
дом; всем в Берхольском было
известно, что приехал муж княгини и что он вправе, если захочет, забрать жену с
собой. Не имея в своих рядах достойного
вожака, они покорно склонили головы перед волей вторгшегося чужака.
На рассвете дверь отворилась. Со столь же бесстрастным выражением на лице,
что и накануне, в комнату вошел князь
Дмитриев.
- Надеюсь, вы хорошо выспались, - прозвучал над головой холодный голос,
словно на нее вылили ушат ледяной
воды. Он перевернул ее и привел в сидячее положение. - Пора отправляться в
дорогу. Встать!
Софи подчинилась. Рук своих она уже не чувствовала; кофточка заскорузла,
пропитавшись грудным молоком; лицо
стянуло от засохших слез и крови, ныли ссадины.
Дмитриев окинул ее полным отвращения взором. Накинув плащ, он толкнул ее к
выходу. Они спустились по лестнице
и вышли на крыльцо. Софи не увидела ни одного знакомого лица, вокруг были только
каменные физиономии людей ее мужа.
Все прятали взгляды. На дорожке перед домом стояли две кареты. Около одной она
увидела крестьянку в черной шали со
свертком на руках.
- Сашенька! - Софи спотыкаясь бросилась к женщине, но муж успел схватить
ее.
- Вы в последний раз видите своего ублюдка!
Дмитриев толкнул ее к другой карете. Ее швырнули внутрь. Дверца
захлопнулась. Медленно, превозмогая боль, Софи
поднялась на колени и села на скамью. В это же время колеса заскрипели, карета
покачнулась и покатила вперед. Скоро
подступит неотвратимая тошнота. Но какое это теперь имеет значение?
В течение нескончаемо долгой ночи Софи постепенно смирилась со своей
участью. Слабость способствовала этому
смирению. Ей даже стало в каком-то смысле легче, поскольку сопротивление могло
принести лишь новые душевные и
телесные страдания. На спасение надежды нет. Никто не узнает, куда ее повезут. К
тому времени когда Адам вернется в
Берхольское, она уже окажется далеко. Соблазнителю чужой жены будет весьма
затруднительно потребовать объяснений, а
тем более удовлетворения от законного супруга. И он ничего не сможет сделать для
своего сына. Даже не сможет сказать,
что это его сын, и Дмитриев, упрятав ребенка от всего мира, даст волю своей
мстительности.
Ее лишили всего, лишили последних остатков человеческого достоинства. Она
уже начала ощущать себя не
человеком, а оскверненной, дрожащей тварью, которая еще каким-то образом
пытается сохранить человеческий облик.
Прошло то время, когда она могла радоваться солнцу, любить и быть любимой,
наслаждаться счастьем рождения ребенка.
Глаза закрылись, и Софи погрузилась в благодатный мир воспоминаний.
Глава 21
Первый толчок дурного предчувствия Адам ощутил на рассвете. Нахмурившись,
он попытался разобраться в своих
неприятных ощущениях. Такое уже не раз с ним случалось при мыслях о Софье, но
каждый раз оказывалось, что он
беспокоится напрасно. Пожав плечами, он взобрался в седло. Похоже, любовные узы
связали его по рукам и ногам, если
даже во время краткой разлуки на него накатывает волна страха и отчаяния.
Они продолжали свой путь по следам волчьей стаи, четко отпечатавшимся на
заиндевевшей за ночь траве, когда в
груди что-то стиснуло с такой силой, что он чуть не задохнулся. Адам охнул как
от удара. Борис Михайлов, едущий рядом,
бросил на него внимательный взгляд.
- Что такое, барин?
- Не знаю, - ответил Адам, чувствуя, как покрывается холодным потом. - Но
произошло что-то ужасное, Борис.
- С Софьей Алексеевной? - уточнил мужик, хотя и без утвердительного кивка
Адама уже понял, что так оно и есть.
- Ты можешь считать меня как угодно мнительным, но я просто чувствую, -
медленно произнес Адам.
- Это не мнительность, - ответил Борис. - Такие предчувствия трудно
объяснить, но сердце не обманет. За шесть
часов мы можем добраться до Берхольского.
После неистовой гонки к полудню они увидели впереди тополиную аллею. За
все это время Адам не проронил ни
слова. Его лицо застыло в жесткой, напряженной гримасе, взгляд был устремлен к
усадьбе, куда он изо всех сил торопил
своего коня. Борис держатся рядом, тоже храня молчание; четверо крестьян
тянулись далеко позади.
Поместье казалось вымершим. Ни звука пилы или топора, ни единого движения
в саду или на конюшне. Это была
оглушительная тишина. Владения смерти. Двое мужчин, уже не скрывая овладевшего
ими страшного предчувствия, отчаянно
нахлестывали несущихся во весь опор коней.
Адам выругался, натягивая поводья, заметив что-то странное на толстом суку
одного из ближайших к усадьбе
деревьев. Это был сторож Григорий; его подвесили за руки, вся спина исполосована
ударами кнута.
Борис уже спрыгнул с лошади и побежал, доставая на ходу нож, к неподвижной
фигуре. Перерезав веревку, он
бережно опустил на землю тело и потрогал сонную артерию.
- Он жив, граф. Просто сильно замерз. Видимо, давно висел так.
- Дмитриев, - произнес Адам.
- Его рук дело, - согласился мужик и взвалил бесчувственное тело на плечо.
- Возьмите мою лошадь, граф. Я
лучше дойду пешком.
Адам кивнул и хлестнул своего коня, беря с места в карьер. Вскоре он уже
был на дорожке перед домом. Закрытые
двери и ставни оставляли впечатление полного разорения. Он вылетел из седла. От
первого же удара в дверь та распахнулась.
На ватных ногах он вошел в прихожую. Внутри стояла такая же гробовая тишина. Ни
единого признака жизни. Набрав
полные легкие воздуха, он закинул голову и издал вопль, которым можно было
разбудить мертвых.
На вопль из кухни показалась бледная, заплаканная Анна, закрывающая лицо
передником.
- Ох, барин, это вы, - выдохнула она и зашлась в беззвучных рыданиях.
- Где князь Голицын?
Адам не стал спрашивать, где Софья. И так было ясно, что ее нет в доме.
- В постели, барин. Он ранен. Григорий пытался помешать им, а они...
- Я уже знаю, - перебил Адам, кладя руку ей на плечо. - Борис сейчас
принесет его. Позаботься о нем, Анна.
- Он жив? - Искорка надежды, первый признак возвращающейся жизни,
затеплилась в старушечьих глазах. - Мы
даже не знали, где его искать, когда... когда они уехали...
Адам хорошо понимал состояние полной подавленности и безнадежности,
охватившей их здесь после пережитого
потрясения. Кивнув, он продолжил:
- Борис сказал, что он жив, но ему срочно нужна помощь. Оставив женщину,
он прыжками взлетел вверх по лестнице
и толчком распахнул дверь в спальню графа. Татьяна, которая стояла на коленях у
кровати, вскочила, испуганно вскрикнув.
Но, разглядев, кто перед ней, тут же с рыданиями опустилась обратно на пол.
- Тихо, Татьяна, успокойся, - поднял ее Адам. - Это тоже Дмитриев? -
спросил он, увидев на виске свежую
ссадину.
- И своей саблей ранил князя в плечо, - кивнула она, стараясь взять себя в
руки. Адам склонился над постелью.
Голицын лежал в забытьи, бледный, но спокойный, укрытый простыней. Из-под нижней
сорочки виднелось плотно
забинтованное белыми узкими полосами ткани плечо. Видимо, он очень ослаб от
потери крови, но, тем не менее, был жив.
- Рана очень серьезная?
- Для молодого человека не было бы ничего страшного, барин, - ответила
Татьяна, за считанные секунды
восстановившая свою обычную деловитость. - Надеюсь, поправится с Божьей помощью.
- Что с Софьей Алексеевной? - Адам с трудом заставил себя задать этот
вопрос, боясь услышать ответ.
- Он увез ее с собой, барин, - покачала головой Татьяна. - И ее, и
младенца. И еще одну женщину из деревни как
кормилицу. Уехали в каретах. Старик Петр все видел с чердака. Княгиня - в одной,
кормилица с дитем - в другой Нас всех
заперли в кухне. Никто ее не видел, барин... с тех пор как вчера он утащил ее
наверх, в спальню... Вот только Петр из окошка
на чердаке. Ее бросили в карету, барин. Она же не выносит карет... - Нянька
принялась утирать передником снова
хлынувшие слезы. - Зачем он отнял у нее ребенка?
- Почему бы и нет? - задумчиво спросил Адам, обращаясь больше к себе, чем
к Татьяне. - Примерно через час я
уезжаю. Если князь придет в себя, позови меня.
Выйдя из спальни, Адам сбежал с лестницы, непроизвольно отметив, что дом
постепенно начал оживать, гробовая
тишина немного рассеялась, словно его прибытие вывело всех из оцепенения и
заронило в души надежду.
- Что с барином? - вопросом встретил его в прихожей Борис.
- Татьяна не отчаивается, - ответил Адам, но глаза его были мрачны. - Он
пожилой человек, Борис, чтобы легко
пережить такую трагедию, да еще и большую потерю крови.
Лицо Бориса окаменело.
- Я отправил двоих в деревню, - глухо сообщил он, - узнать, не видел ли
кто, куда направился генерал.
- Нам понадобятся свежие лошади, - кивнул Адам.
Князь Голицын очнулся незадолго до их отъезда. Его усталым глазам
предстало твердое, решительное лицо Адама,
который был уже готов к самому худшему, но оно, слава Богу, миновало.
- Я ждал тебя, - дрогнувшим голосом произнес старик. - Я был уверен, что
ты почувствуешь... Ты должен
освободить ее.
- Клянусь, - ответил Адам, держа обеими руками его слабую кисть. - Я верну
ее к вам... Вместе с моим сыном.
Голицын удовлетворенно и устало уронил голову на подушку. Глаза его опять
закрылись.
- Возьмите меня с собой, барин, - умоляюще взяла Адама за локоть Татьяна.
- Ей понадобится моя помощь,
когда...
- Я не могу взять тебя, Таня, - мягко возразил Адам, накрывая ладонью
натруженную руку. - Мы должны
торопиться. Ты нас будешь задерживать.
Татьяна потупилась и отвернулась к кровати.
Борис уже ждал его на дорожке перед домом, держа за уздечки двух отборных,
сильных коней. С появлением Адама
из-за дома, из-за деревьев начали показываться мужики. Они шли уверенной
походкой, каждый держал в руках оружие -
кто нож, кто пистолет. Адам прикинул, что их было не меньше двадцати. Не говоря
ни слова, они выстроились перед ним.
- Они знают Софью Алексеевну с тех пор, как я привез ее в Берхольское, -
негромко заговорил Борис. - Ей тогда
было не больше, чем вашему сыну. Они готовы сражаться за своего господина.
- Так дай им лошадей! - воскликнул Адам. - У нас будет целая армия против
Дмитриева!
- Значит, я раздам всем оружие, - добавил Борис. - Это не займет много
времени. - Он направился к конюшне.
Мужики последовали за ним. Через полчаса Адам, оглядев свою пеструю армию,
испытал такое же удовлетворение, как если
бы перед ним были опытные, хорошо обученные и дисциплинированные солдаты
императорской гвардии. Решительная
сосредоточенность была написана на лице каждого; они твердо и прямо восседали в
седлах на разномастных крепких
лошадях, выведенных Борисом из голицынских конюшен. Все были готовы сражаться за
дело, которое считали правым. Эта
готовность, как хорошо было известно Адаму, имела в бою гораздо большее
значение, чем вся муштра и суровая армейская
дисциплина, приверженцем которой были генерал Дмитриев и ему подобные. Вскочив в
седло, он направился в сторону
тополиной аллеи. Маленькая армия двинулась за ним следом. Целиком отдавшись
главной цели - уничтожить Дмитриева,
Адам сумел справиться с тягостными мыслями, которые могли бы помешать делу.
Сейчас не было ни малейшего смысла
задумываться о том, что происходит и может произойти с Софьей. Ясно одно: она
страдает и будет страдать до тех пор, пока
не будет положен конец тирании мужа. И сделать это можно одним-единственным
способом.
Они выскочили на киевский тракт, следуя указаниям одного из крестьян,
который видел, в каком направлении
отправилась кавалькада всадников с двумя каретами. По его словам, они очень
спешили. Каждая карета была запряжена
шестеркой нещадно погоняемых лошадей. На мгновение образ Софьи, жестоко
страдающей от тряски в карете, несущейся по
разбитой дороге, затмил сознание. Она еще не до конца восстановилась после
родов, была слаба, все силы уходили на
кормление младенца. Как она все это вынесет?
Борису не составляло труда догадаться, о чем думает его спутник.
- Они выехали на восемь часов раньше нас, барин. Если они решат
остановиться на ночлег, мы их легко догоним.
Если нет - значит, догоним ночью.
- Им придется менять лошадей, - сказал Адам. - Будем расспрашивать на
почтовых станциях.
Они меня кормят и поят, как животное, подумала Софья, хотя мысли
шевелились с трудом. Она обратила внимание,
что в какой-то точке пути ее карета свернула с киевского тракта и поехала другой
дорогой, отдельно от остальной партии.
Обнаружила она это, когда карета остановилась, и один из мужиков принес ей воды,
хлеба и сала. Ей удалось увидеть, что
сопровождающих осталось четверо, включая кучера, и стоят они на старой,
заброшенной дороге посреди степи. От пищи
Софья отказалась. На пустой желудок легче сдерживать тошноту. Несмотря на полную
безнадежность своего положения
связанной пленницы и оцепенение, она чувствовала, что такого унижения не
вынесет.
Когда возникала крайняя необходимость, они развязывали ее и давали
возможность уединиться за ближайшими
кустиками, но руки не успевали полностью восстановить чувствительность, хотя
мужики и не так сильно стягивали кисти,
как это сделал Павел. Они выполняли свою задачу угрюмо и беспристрастно. Она не
могла заметить ни жалости, ни
ненависти на грубых крестьянских лицах. Они были обыкновенными слугами,
выполняющими приказание своего господина
и знающими, что ослушаться его не могут.
Стемнело. Карета продолжала свой путь, трясясь и раскачиваясь на ухабах.
Они остановились переменить лошадей, но
окна кареты были плотно задернуты шторками, так что Софи не могла видеть, что
творится вокруг, а главное - никто не мог
заглянуть внутрь. Видимо, они получили приказ ехать безостановочно до самого
конца. Как долго ей придется просидеть в
этом закутке, трудно было представить. Уронив голову на грудь, она заплакала;
слезы текли по щекам, их даже нельзя было
стереть, потому что руки оставались связанными за спиной. Из горящих, распухших
сосков непрестанно сочилось молоко.
Адам со своим отрядом уже миновал Киев и выехал на петербургский тракт.
Расспросы на почтовых станциях
показали, что одна карета и примерно пятнадцать вооруженных всадников проезжали
мимо, меняя лошадей. На описание
внешности генерала Дмитриева люди согласно кивали. Кто-то сказал, что слышал,
как из кареты доносился плач младенца.
Адам глубоко задумался, опустив подбородок на грудь. Они преследуют
Дмитриева с ребенком и должны продолжать
преследование, хотя тем самым с каждой верстой отдаляются от Софи. Им не удалось
точно выяснить, когда одна из карет
изменила свой путь; наверняка они знали только то, что это произошло до въезда в
Киев. А это означает, что путь Софи
лежит через степи по направлению к Сибири. Дмитриев не мог принять такое
варварское решение! Тем не менее, Адам не
сомневался, что так оно и есть.
- Барин! - послышался из темноты негромкий, взволнованный голос Бориса.
Адам, который как бывалый воин, привыкший к дальним переходам, ухитрялся
дремать в седле, мгновенно очнулся.
- Что случилось?
- Мы уже в трех верстах от них, - сообщил Борис. - Только что вернулся
разведчик.
Адам нахмурился. Он был решителен и спокоен; от близости предстоящей
схватки он почувствовал новый прилив сил.
Не желая натолкнуться на отряд Дмитриева внезапно, Данилевский три часа назад
выслал вперед разведчиков, которые
должны были двигаться параллельно дороге, используя редкие деревья и кустарники
в качестве прикрытия.
- Сколько их точно?
- Шестнадцать, считая кучера.
- Как вооружены?
- Сабли и пистолеты.
- Теперь мы все отправимся на разведку, Борис. Неплохо бы устроить
небольшую засаду, - задумчиво проговорил
Адам. - Князь Дмитриев и шайка его бандитов должны оказаться в лапах еще более
свирепой шайки разбойников.
Взяв в сторону от светлой ленты вьющейся по степи дороги, чтобы не
попасться на глаза, отряд прибавил ходу. Когда
Адам посчитал, что они наверняка обогнали противника, он вернулся на тракт и
стал пристально вглядываться в ночную
тьму, чтобы в неверном свете луны не пропустить подходящее для засады местечко.
Наконец они оказались в таком месте, где дорога как бы ныряла вниз и шла
между каменистых осыпей. Укрытие,
конечно, слабое, но выбирать не приходится, решил про себя Адам. Взглянув на
небо, он произнес, обращаясь к Борису:
- Через час начнет светать. Мы должны покончить со всем этим раньше.
- Само собой, - кивнул мужик, - не хотелось бы лишних глаз. Вдруг генерал
выкинет какое-нибудь коленце?
Адам издал короткий смешок:
- В таком случае, Борис, путь пеняет на себя. Он сам виноват.
- Так-то оно, конечно, так, - согласился тот. - А все же в темноте вернее.
Какие будут приказания, барин?
Адам не мог не улыбнуться этой военной хитрости, столь свойственной
Борису. Он оказался самым надежным
напарником в сложнейших переделках.
...Закладка в соц.сетях
