Жанр: Любовные романы
Правда по Виргинии
...lement, —
сказал Диего.
Он гордится тем, что говорит по-французски? Кто не знает слова
eventuellemenf.
— Вы, аргентинцы, никогда не говорите это всерьез, — продолжал
Николас — А вот перуанцы, венесуэльцы и колумбийцы очень серьезно настроены.
У нас нет такого врожденного чувства патриотизма, как у вас и мексиканцев.
Да, еще и у чилийцев.
— В Аргентине, я сужу по Буэнос-Айресу, еще существуют социальные слои, у них разные институты.
Он сказал
слои
, и я взглянула на его свитер в стиле инков, казалось, он по
случаю переоделся в перуанца.
— Я не националистка, — сказала я, — но я бы не хотела жить
нигде, кроме Буэнос-Айреса.
Это было первое, что я сказала за весь вечер, и Диего посмотрел на меня,
словно я только что прочитала наизусть какую-нибудь поэму. Прочитать
наизусть поэму — это один из тех поступков, которые точно производят
впечатление; но, казалось, его удивляет все, что бы я ни делала, ни
говорила. И, кроме того, он хотел, чтобы я его удивляла, это было очевидно.
— Я сейчас вернусь, — сказала я.
Мне очень хотелось выкурить сигарету в этом покрытом синими коврами туалете
перед тем, как вернуться в зал. Но я курила только со своими подругами в Буэнос-
Айресе.
— Трудно поверить, что именно они, после всего что случилось, делают
то, что они делают, — сказал Николас.
— Вся история человечества может объясняться войнами, результатами
войн: оскорбление требует мести. И этот круг никогда не прервется, —
сказал Диего. — Хватило бы одного жеста, чтобы поменять историю, но
никто не собирается его делать.
А потом слишком поздно. То же самое случается с влюбленными парами
, —
подумала я, но вслух ничего не сказала. С моим организмом что-то было не
так: в нем была какая-то призма, которая заставляла меня рассматривать все,
даже конфликт Израиля и Палестины, как историю любви.
L'ideefix,
сказал бы Диего.
За соседним столиком сидели трое мужчин. Самому толстому из них, чей внешний
вид был менее женственный, чем у остальных двух, — наверное потому, что
на нем был узкий гладкий галстук, — подарили книгу; похоже было, что он
отмечает свой день рождения.
—
LeviesexuelledeMadeleineL., — сказал Диего.
— Что? — не поняла я.
— На сегодняшний день это самая продаваемая книга, — пояснил
Николас.
— Француженка, директор
Арт Ревью
, рассказывает
о том, как она оттрахала весь Париж, пока ее муж фотографировал. Она
иллюстрирована этими фотографиями.
Меня удивило, что Диего сказал
оттрахала
. Я поднесла чашку ко рту, но она
оказалась пустая.
— Хочешь еще чаю? — спросил меня Диего.
— Спасибо.
— Это общество мне противно, — сказал Николас, и Диего улыбнулся,
будто был с ним согласен. — Ты ложишься с француженкой, а на следующий
день она может спросить, как тебя зовут.
Им не нравились француженки; я не спрашивала у них ни об их вкусах, ни о
политических пристрастиях. Почему они об этом говорят? Почему они не думают,
что я тоже могу быть женщиной легкого поведения? Я и
была
женщиной легкого поведения. К счастью, в этот момент принесли мой
чай. Я зевнула.
— Знаешь какая у меня реакция? — спросил Николас.
Ему никто не ответил. Откуда мы могли знать, какая у него реакция? Реакция
на что?
— Аскетизм.
L'amourfou. Это те, кто ничего не
знает о любви, они только рассуждают, не хотят проблем, — сказал
Николас и пролил немного чая, беря свою чашку.
Нам остается поговорить только о религии, — подумала я. — За эти
полчаса у нас больше не осталось тем для разговора
.
Нам нашлось о чем поговорить, мне и Диего. За столиком в университетском
кафе, за тем же самым, за которым мы с Сантьяго сидели год назад.
Я проделывала эксперимент. Я составила маленький список того, что мне
нравилось: мне нравилось бывать одной, мне нравилось путешествовать, читать,
танцевать (моя слабость); я ходила в монастырскую школу, я хотела стать
монашкой. Это последнее я только что придумала, а все остальное было более
или менее правда, я просто немного приукрасила: я понимала, что под мое
описание может подойти любая, но я знала, что с Диего это сработает. И это
сработало. В середине моего рассказа я сделала еще кое-что для эффекта: я,
будто между делом, забрала волосы в хвост, чтобы он мог оценить еще одно мое
достоинство — шею. Это никогда не давало результатов ни с Сантьяго, ни с
Томасом (скорее всего, это давало даже обратный эффект): было невозможно
заставить их воспринимать меня так, как я сама себя воспринимала. А Диего
превозносил меня до небес, как святую.
Мне нужен был мужчина, который бы заставил меня гордиться собой. Проблема
была в том, что Диего уже гордился сам собой: достаточно было просто
посмотреть на него и послушать, что он говорит. Мне нужен был кто-то, кем бы
я могла восхищаться, но Диего не нужно было мое восхищение, он сам собой
восхищался. Может быть, он был прав в том, что был так горд, может быть, он
бы мог мало-помалу обратить меня в свою веру, чтобы я разделила с ним это
восхищение.
Ты плохо делаешь, — думала я, — но не важно, давай дадим ему
возможность, ведь больше некому ее дать
. Я стала снисходительнее? Пора уже.
Или я была слишком одинока? Иногда я была уверена, что останусь одна
навсегда. Глупые мысли для девятнадцатилетней девушки. Но ничто не могло
внушить мне большего страха. Меня всегда ужасало то, что люди могли выносить
несправедливость и измены, которые присутствуют почти в каждых отношениях.
Было либо это, либо одиночество, но никто не хотел платить такую высокую
цену. Я тоже не собиралась ее платить.
Боязнь одиночества — это достаточно распространенная болезнь, я уверена, у
нее должно быть какое-нибудь научное название; агиофобия — это боязнь святых
мест и вещей, никтофобия — боязнь ночи и темноты, аракофобия — пауков. Но
было что-то нетипичное в моей личной патологии, я была как клаустрофоб,
который ищет закрытое пространство. Я боялась одиночества, но мне не
нравились люди; в тот момент, например, когда я разговаривала с Диего, у
меня было желание встать и уйти, находиться где-нибудь в другом месте.
Ему было не важно, что я делаю, Диего начинал влюбляться в меня. Я могла это
заметить. Он влюблялся в меня с тем же самым величием, с каким рассказывал о
себе, о своих планах: ему было непросто влюбиться в меня (хотя мне казалось,
что он просто в меня влюбляется); он хотел семью, детей, по крайней мере
одного сына точно.
Он тоже боится одиночества? Он тоже не хочет с этим мириться? Мне не нужен
был человек, который чувствовал бы себя одиноким. Я не хотела союза двух
одиночеств. Из двойного одиночества может получиться только двойное
разочарование. Но Диего не чувствовал себя одиноким. Казалось, он просто
хочет быть со мной.
На нем была белая рубашка. Я перестала его слушать. Я подумала, что мне бы
хотелось спать в этой рубашке, разгуливать в ней по его дому в Буэнос-
Айресе. Сантьяго носил футболки, майки, свитера из хлопка. Он не носил
рубашек.
Одна подруга-француженка одолжила мне черное платье на одной бретельке,
которое я бы никогда себе не купила. Я могла исправить кое-что: пришить
вторую бретельку и убрать стразы, — но платье было не мое.
Диего не знал, что мне не нравятся праздники, поэтому он повез меня на
большой праздник в каком-то замке в тридцати километрах от Парижа.
Недалеко
от Шантильи, в местности, больше напоминающей Коро
, — рассказал он
мне. Хозяева замка входили в ложу, которая выступает за восстановление
монархии. Я никогда не слышала, чтобы он что-то говорил на эту тему.
— Это немного сложно, — объяснил он мне, когда такси уже
подъезжало к замку. Казалось, он был рад научить меня чему-то, хотя мне это
было совершенно неинтересно. — Во Франции есть два вида монархистов:
легитимисты, которые хотят вернуть трон Бурбонам, и орлеанисты, которые
отстаивают права Орлеанской семьи. И те и другие ненавидят друг друга.
Легитимисты называют орлеанистов
цареубийцами
, потому что во время
революции Филипп Орлеанский голосовал в Ассамблее за казнь Людовика XVI.
Затем, с 1830 по 1848 год, правил его сын Луи-Филипп, и его потомки, герцоги
Орлеанские, претендовали на корону внутри парламентской системы. У них много
сторонников, включая тех же самых левых; они всегда были более или менее
прогрессивными. Бурбонов же, наоборот, поддерживают правые, такие как Лига
французского действия Марраса или католическое общество Lefevbre. Это те,
кто просит восстановить права Людовика XVI. У них нет партии, потому что они
запрещены, но у них есть свой журнал Aspects de la France. Сегодня вечером
некоторые здесь будут. Они напоминают подданных короля, у них повадки
французских королей, в Сан-Дени они даже клянутся Богом и королем...
Он рассказывал так, словно читал по учебнику истории. Он заплатил таксисту и
помог мне выйти из машины.
— Ты очень красива. Я тебе еще этого не говорил?
Замок был похож на замок из сказок. Пока мы шли к входу, Диего положил руку
мне на голову.
Я дрогнула, словно впилась зубами в персик. Вот уже долгое время никто не
клал руку мне на голову. Томас этого не делал. Сантьяго тоже этого не делал.
Делал ли это кто-нибудь раньше? Это был поступок, свойственный определенному
типу мужчин: отцам, женихам, мужьям; у меня не было ни отца, ни жениха, ни
мужа, но в ком-то одном из них я определенно нуждалась.
Наши тени вырисовывались на каменной дорожке, мы неплохо смотрелись. Я
подняла глаза и посмотрела на Диего, словно он вдруг превратился в мужчину,
которого я смогу полюбить. Настоящей, крепкой любовью с завтраками по утрам,
с пеленками, кофейниками, кухонными прихватками, рубашками, грязными
простынями, влажными полотенцами.
Мы отдали наши пальто. У входа музыканты играли на скрипках. Все мужчины,
кроме Диего, были в очках, они представлялись полными именами: Энтони
Альберт, Жан Эммануэль, Кристиан Филипп — и называли фамилии, которые я тут
же забывала, но, конечно же, Диего помнил их все наизусть. Издатель, его
жена, журналист, преподаватель сравнительных религий, преподавательница
философии. Диего обнимал меня за талию и расхваливал мой переводческий
талант (читал ли он когда-нибудь то, что я переводила?). Кроме того, женщины
смотрели на меня с натянутыми улыбками, которые я никак не могла
растолковать.
Cettefille... elleestlumineuse
, — сказал Диего
Жан Эммануэль и изобразил рукой завиток в воздухе; этот завиток очень
подходил к его комментарию. Яркая? Светящаяся? Предполагалось, что это были
комплементы?
Я понимала, что меня раздражает во французах: их рты, толстые губы женщин и
тонкие губы мужчин, все что они ими делают: фырканье, сопение,
причмокивания, высокопарные фразы.
Зазвучал фокстрот, и мои ноги непроизвольно задвигались, а пальцы начали
отбивать такт на перилах лестницы. Диего посмотрел на меня, как тогда в
марокканском ресторане, когда я попросила сахар для чая.
— А я не танцую, — сказал он, — мне не нравится танцевать.
Это было не то же самое, что сказать:
Мне не нравятся морепродукты
. Я
растерянно осмотрелась вокруг.
В сказке про Золушку был замок или дворец? В этой сказке у принца был
хрустальный башмачок, с помощью которого он мог найти свою возлюбленную. До
этого момента у меня был единственный критерий для моего принца: чтобы он
умел танцевать. Сантьяго умел танцевать. Диего не только не умел, но ему еще
и не нравилось танцевать.
Мы живем для того, чтобы удивляться самим себе
, — подумала я, потому
что поняла вдруг, что это не так уж и важно, или, лучше сказать, это не
такая уж и проблема. Мы можем делать вместе что-нибудь другое, а танцевать я
могу с кем-нибудь еще. Я убеждала себя, словно собиралась жить с
паралитиком.
Жить
. Как я могла думать об этом, когда прошло еще так мало времени?
Примерно около полуночи мы пошли в беседку в каком-то саду. Я скрестила руки
и повернулась к нему спиной. Оттуда замок казался ненастоящим: все окна
освещены, и в каждом из них виднелись почти не двигающиеся силуэты с
бокалами в руках.
Диего обнял меня и прошептал что-то на ухо, что-то, что я не поняла, но,
попросив повторить фразу, я нарушила бы все волшебство момента. Я
повернулась к нему лицом, и он меня поцеловал. Я так и не расцепила рук.
— Ты всегда скрещиваешь руки. Тебе не нужно защищаться со мной.
Он немного отодвинулся, чтобы лучше меня рассмотреть.
На фоне
замка
, — подумала я.
— Ты неподражаема, — сказал он.
— Нет. Я невыносима.
— Я так не думаю.
— Ладно, что-то среднее между этими двумя крайностями.
— Неподражаемая — это не крайность.
Мы вернулись в замок. Мои каблуки тонули в земле.
— Я не думаю, что ты невыносимая. — Казалось, Диего ищет мне
точное определение. — Наоборот. Думаю, что в тебя легко можно
влюбиться. Очень легко.
Когда мы вошли в зал, у меня все туфли были в грязи, она застыла коркой на
моих высоких каблуках. Он встал на колени и очистил их носовым платком.
Пытаясь вставить ключ в замок, я посмотрела на ведра, стоявшие у порога моей
комнаты. Какой-то студент-кореец, которого я раньше никогда не видела, вышел
из общественного душа и пошел в глубь коридора, оставляя на полу следы от
своих мокрых ног.
Диего не собирался заходить, он не собирался ничего делать, и он дал мне это
понять. Он пытался создать хорошие воспоминания для нас двоих об этом
вечере. Ему это удалось, и сейчас он не хотел рисковать и все испортить.
— Мне нужно придумать символ этого вечера, — сказал он.
— Туфли.
Он кивнул и приблизился ко мне вплотную, словно мы собирались танцевать. Но
он не приглашал меня на танец. Он поцеловал меня. Посмотрел куда-то в
глубину моих глаз и ушел.
Хорошее начало. Если бы я не испортила его, встретившись с Сантьяго в
Мадриде.
Прошло четыре месяца — восемнадцать писем и пятнадцать звонков. Мы были в
Буэнос-Айресе. Слушали диски Эллы Фицджералд и Джонни Митчелла. Занимались
любовью и сейчас целовались, сидя на диване в доме Диего.
Я обняла диванную подушку, пока он снова наполнял бокалы:
— Что мне нужно сделать, чтобы занять место этой подушки?
— Например, забрать ее у меня.
Мы снова смотрели друг на друга, вдыхали запахи друг друга, прикасались друг
к другу, словно хотели восполнить потерянное время. Каждый раз Диего
вспоминал какую-нибудь мелочь, что я когда-либо говорила или делала, какой-
нибудь знак.
— Мне нравились твои письма. Они были короткие, но мне
нравились. — Он закинул голову назад на спинку дивана. — Мое самое
любимое — это то, которое ты написала мне на Рождество. Где ты посылаешь мне
поцелуй под белой омелой.
— А-а. Говорят, она приносит удачу. Как виноград. Сколько виноградин нужно съесть? Двенадцать?
— Нет.
— А сколько?
— У поцелуя под белой омелой другое значение. — Он внимательно
посмотрел на меня, но я на самом деле не знала какое.
— И какое же?
— Вместе навсегда.
Значит, я, сама того не осознавая, сказала это первая?
— Меня не пугает это навсегда, — сказал он.
Я снова обняла подушку.
Сколько все это продлится? — спрашивала я
себя. — Может быть, я сама себя убедила в том, что влюблена, чтобы он
приласкал меня, поцеловал, чтобы остался со мной и говорил мне все это?
Сколько времени пройдет до того, когда мы поймем, что это все зря? Есть ли
какой-нибудь способ избежать этого?
— Ты иногда вдруг становишься такой серьезной, что меня это даже
пугает. О чем ты думаешь?
— А если мы все делаем зря, даже не понимая этого? Что если это какой-
то особый вид эрозии?
— Эрозия не портит материалы: она их изменяет.
Он поцеловал меня так, словно мы стояли под белой омелой.
— Ты — лучшее, что со мной когда-либо случалось в онах, — сказал
он.
Я хотела спросить, что такое
оны
, но почему-то снова спросила:
— Почему ты хочешь жениться на мне?
— Я тебе уже сказал. Я не нравлюсь сам себе, мне не нравится, какой я
без тебя.
И он снова меня поцеловал. Поцелуй получился более нежный и долгий.
— Смотри, мой палец четко умещается во впадину между твоими двумя
ключицами.
— В детстве я сломала одну, когда делала
солнышко
на качели.
Он засмеялся и потрогал сломанную ключицу. Я живо представила себе:
маленькая девочка, слишком неловкая, чтобы выдержать на руках свой вес.
— Расскажи мне еще, — попросил он.
— О чем?
— О своем детстве.
В какой-то момент мы начали прислушиваться к пению птиц. Небо сменило свой
цвет с голубого на бледно-розовый.
— Я пойду, — сказала я, но все еще продолжала сидеть.
— Я тебя отвезу.
Я смотрела в окно машины. Город был пустой и словно посеребренный в утреннем
свете.
— Как красиво, правда?
Я подумала о Сантьяго, о том, как бы мне хотелось показать ему Буэнос-Айрес
именно в это время. И эти мысли меня разозлили, как могло бы разозлить какое-
нибудь неуместное здание или памятник. Например, памятник Дон Кихоту,
который поставили девятого июля, мы его только что проехали.
— Странно, но невозможно ощутить момент, когда мы счастливы, пока он не
пройдет, — сказал Диего. — Но сейчас я счастлив.
— Но ведь ты меня почти не знаешь, мы даже были вместе всего лишь
несколько раз. Как ты это понял? — настаивала я. — Как ты это
узнал?
— Потом будет лучше или хуже? — пошутил он, но тут же стал серьезным. — Я тебя знаю.
— Но почему ты хочешь жениться?
— Потому что, когда любишь кого-то, хочешь любить его всю жизнь. И
хочешь сделать все возможное, чтобы доказать ему и себе, что это навсегда.
Называй это предрассудком, если хочешь. Для этого и нужны ритуалы. Ты
ставишь солонку на стол, стараешься не проходить под лестницами, открывать
зонт в комнате: и дело не в том, что ты на самом деле веришь, что это к
несчастью. Но почему бы этого не сделать? И наоборот, ты не веришь в то, что
поцелуй под белой омелой на самом деле означает, что ты будешь с этим
человеком всю жизнь, но я уверен, если бы в Буэнос-Айресе была белая омела,
мы бы обязательно поцеловались под ней.
— Ты не думаешь, что сначала нам бы следовало... ну не знаю... пожить
вместе?
Он взглянул на меня так, словно я пыталась обернуть его в какую-нибудь
экзотическую веру, в которую никто из нас двоих не верил.
Оно: I. Очень большой период времени. 2. Каждый из трех периодов,
на которые палеонтологи разделяют историю Земли. 3. В гностицизме и
неоплатонизме каждое бессмертное существо, произошедшее от высшего божества,
которое изменяет свою природу путем совершенствования своей физической
оболочки и духа. Это невозможно объяснить. Это одна из истин Галахада
, — сказал мне на
прощание Диего, когда я выходила из машины.
Галахад из Святого Грааля?
—
спросила я. Он кивнул, словно было уже не важно, поняла я или нет. Но я все
понимала, просто хотела, чтобы он рассказывал мне все, чего я не знала, мне
нравилось, как он рассказывает. Я хотела впитать в себя все его чувства.
Одно было очевидно: Диего был счастлив. Я завидовала ему, хотя, возможно, я
тоже была счастлива, просто не осознавала этого. Возможно, не так-то просто
осознавать свое собственное счастье.
Я убрала словарь и достала письма Диего; они хранились в прозрачной папке в
одном из ящиков стола.
Голос Диего в этих письмах был такой же, как по телефону: он, как пес,
вынюхивал все обо мне, говорил, словно повторял заученные наизусть фразы,
знал к чему привязаться. Иногда это выглядело, словно мы мерялись силами. Но
Диего всегда мне уступал. Хотя легко мог бы выиграть. Он всегда выражался
высокопарно, и у него было чистое сердце, как у Галахада. Сердце, которое не
допускало обмана. Я. была спасена.
III
Я подняла жалюзи в спальне и посмотрела на небо грязно-белого цвета,
видневшееся в промежутках между зданиями. Ночью шел дождь, и воздух был
словно наэлектризован.
Диего свернулся калачиком под одеялом, словно собирался спать дальше, но
приподнялся, чтобы посмотреть на меня.
— Какой запах!
Я улыбнулась и смущенно понюхала запястья.
— Я еду встречать Сантьяго. Мы где-нибудь перекусим и приедем
сюда. — Я поцеловала его в лоб. — Не забудь перед выходом из дому
заправить кровать.
— Я не собираюсь никуда выходить, — сказал он и повернул к себе
мое лицо, словно рассматривал какой-то шрам. — А что это за серьги?
Я поднесла руку к правому уху:
— А-а. Я недавно купила их на площади, — соврала я. — Они
ужасны, да?
— Да. Они похожи на глаза.
Я сняла их и положила на ночной столик. Это были
глаза Сантьяго
.
В воскресенье утром в этой части города, на шоссе Эзеиза, было пусто. Я
посмотрела в окошко, словно мать, которая следит за поведением и одеждой
своего ребенка в первый день учебы. Я ломала голову, каким бы маршрутом
лучше довезти Сантьяго до центра, я хотела, чтобы я и Буэнос-Айрес произвели
на него хорошее впечатление.
Диего возил машину на мойку, и ему подарили кокосовый дезодорант, который
кладется под сиденье. Он пролежал там пару дней, а перед выездом я оставила
его в гараже, но запах уже распространился по всему салону. Этот запах
напоминал мне загар. Я посмотрелась в зеркало. Благодаря специальному крему
я загорела, но сейчас, когда у меня дома будет Сантьяго, мне придется
прекратить солнечные ванны в полдень на балконе. Я зажала ресницы между
пальцами, чтобы немного стереть чрезмерно нанесенную тушь.
На табло высвечивалось, что рейс 3702 компании
Вариг
из Боготы
задерживается. Я уточнила в справочном.
Он опоздает всего лишь на несколько
минут
, — ответила мне девушка, которая, возможно, была еще и
стюардессой. Интересно, может ли девушка одновременно работать и там и там?
У нее были убраны волосы; это можно было понять, ведь они разносили еду и
наклонялись — над пассажирами. Но почему они так ярко красятся?
Сейчас я понимала, что, по прошествии времени, мне начала нравиться
атмосфера аэропорта: холодный асептический запах, механические голоса
дикторов, объявляющих рейсы. Я купила американское издание журнала
Vogue, где рассказывалось о женщинах года, о том, какой
будет летняя коллекция одежды, и воскресный номер газеты
Elpaisс еженедельным журналом, который случайно
оказался в иностранной прессе. Я пошла в бар на первом этаже и расположилась
у окна. Я заказала кофе и начала наблюдать, как на взлетной площадке
маленькие мужчины в желтых комбинезонах и шапках бегают между большими
самолетами, как самолеты разгоняются, прежде чем взлететь, и как они,
поднимаясь, рисуют в небе поперечную линию.
Несмотря на все иллюзии, с которых начинается брак, из каждых ста
семейных пар 26 расходятся почти сразу. С 1995 до 2001 года количество
разводов возросло до 26%, тогда как раньше составляло только 7%. Сейчас, влюбляясь, никто не думает, что встретил любовь всей своей
жизни... Это увеличивает число разводов, словно пророчество, которому
суждено исполниться, — утверждает доктор психологических
наук Тринидад Берналь.
Один из залогов успеха, но в то же время и провала
брака —
это сексуальные отношения, —
говорит Джулиан Фернандес, президент Общества сексологов. —
Мы должны привыкнуть к тому, что молодые предпочитают свободную
любовь. Что такое
свободная любовь
? В чем ее смысл? На самом деле, у меня не было
желания узнать это. Как можно любить и быть свободным? Кому нужна свобода?
Хоакин, один друг Диего, которого я уже очень давно не видела, говорил, что
в любой паре один любит сильнее и что лучше не быть этим человеком. Я не
была в этом так уверена. Хоакин утверждал, что не женат, и это, без
сомнения, давало ему свободу (свободу для чего? от кого?). Он приходил на
вечеринки со своей спутницей, как кто-то приходит в старой поношенной
куртке,
...Закладка в соц.сетях
