Жанр: Любовные романы
Правда по Виргинии
... я.
— Вот так. — Он положил руки мне на бедра и попытался вращать ими
под ритм меренги, но я словно окаменела.
— Поменяемся партнерами? — К нам подошла Франция с чилийцем.
— У тебя пятно от соуса на штанах, — сказала я ему, словно не
услышав, что сказала Франция, и указала на бедро. Она пожала плечами и
забрала Сантьяго.
У меня не было выхода. Чилиец снова прижал меня.
— Мне не нравится меренга, — сказала я ему. Я с отвращением
посмотрела на его прыщи, но он не обратил внимания на мой взгляд, и мне
пришлось ждать, пока танец закончится. — Спасибо, я больше не хочу
танцевать. Нет, разговаривать я тоже не хочу. Оставь меня одну,
пожалуйста. — Мне было сложно говорить, от вина у меня язык словно
онемел.
Франция продолжала танцевать с Сантьяго, положив голову ему на плечо.
Я подумала, что, наверное, уже очень поздно, но оказалось всего лишь около
двух. Повернувшись спиной к танцплощадке, я прижалась лбом к стеклу и
почувствовала себя лучше. Нарисовала кружок, маленькое окошечко на мутном
окне. Сугробы грязного снега у поребриков тротуаров. Светленькая американка
и неф только что вышли с вечеринки и, обнявшись, шли по белой дороге, она
немного пошатывалась, а он ее поддерживал; иногда она делала вид, что
падает, чтобы он не дал ей упасть и поцеловал; по крайней мере так казалось
со стороны.
— А сейчас ты о чем думаешь? Пойдем танцевать?
— Что это? — спросила я. Какая разница, что это было? Сантьяго
снова стоял передо мной.
— Кумбья.
— Я не умею танцевать кумбью.
— Это просто, — сказал он. И это была правда.
— На самом деле, что мне нравится больше всего, кроме танго, так это
сальса. А тебе?
— Мне... почти все. Мне бы хотелось научиться танцевать танго. Ты меня
научишь?
— Нет, этому невозможно научить. Я не могу научить.
— Наверное, уже поздно, — сказала, я после кумбьи, двух меренг и
двух сальс. Не знаю, зачем я это сказала.
— Хочешь, чтобы мы вернулись? — спросил Сантьяго.
Чтобы вернулись!
— подумала я. Но ничего не
ответила и пошла искать свое пальто в куче одежды. Франция исчезла. Чилиец
тоже.
На улице было еще больше снега. Мы шли по мягкому снегу, покачиваясь из
стороны в сторону, то друг к другу, то друг от друга. Я пожалела о том, что
нам нужно было пройти до общежития только два квартала. Холодный, сухой
ветер дул в лицо, у меня прошел сон и головокружение, я поняла, что не смогу
уснуть. Мы прошли мимо университетского кафе, которое своими пустыми
столиками и неоновыми лампами напоминало морг. Почему они не выключают свет?
Сантьяго придержал дверь, чтобы я прошла. Мы поднялись по лестнице, и на
третьем этаже я посмотрела на него, чтобы попрощаться.
— Я нашел лекции по психолингвистике, — сказал он. — Помнишь,
у меня их тогда не было?
Я нахмурила лоб.
— Я могу дать тебе их переписать.
— Хорошо.
— Я тебе их сейчас принесу. Хочешь?
— Хорошо. Триста шестая. — Я не собиралась ждать, когда он спросит
у меня номер комнаты. В коридоре послышался приглушенный смех и тяжелое
дыхание. Иногда мне было сложно представить себе, как эти студенты, которые
кажутся такими далекими от секса, занимаются любовью. Интересно, Сантьяго
это тоже слышал?
Я не знала, что лучше, — прибраться в комнате или привести себя в
порядок. И я решила сделать и то и то наполовину, на большее у меня не было
времени: я почистила зубы, пальцами причесала волосы, собрала в сумку
одежду, которую я примеряла перед выходом, и убрала сумку в шкаф.
— Иду.
Сантьяго стоял на пороге, с конспектами в руках. Он успел снять пальто. Я —
нет.
— Вот они.
Иногда он говорил на аргентинском диалекте. Я просмотрела записи, ничего не
понимая, буквы расплывались перед глазами.
— Хорошо. Спасибо. Спокойной ночи. Но Сантьяго не уходил. Он почесал
лоб.
— У тебя еще не было первых занятий?
— Нет. Почему ты спрашиваешь?
— Потому что тогда тебе могут пригодиться мои записи, если ты разберешь
почерк. Я их тоже принес. Если хочешь...
Сейчас он перешел на кастильский; мне больше нравился кастильский вариант,
он казался мне более уважительным, а иногда даже более интимным.
Я сняла пальто и повесила его на стул. Затем помыла чашечку от кофе, которую
оставила на письменном столе. Я уже села на кровать, когда Сантьяго снова
постучал в дверь. Я поправила кровать и пошла открывать.
— Я перепишу и верну тебе все. Завтра. Он кивнул.
— Какой у тебя номер комнаты? — спросила я, хотя прекрасно знала,
что триста двадцать второй. — Я спрашиваю, чтобы знать, куда потом тебе
их занести.
— Триста двадцать второй.
— Хорошо. Тогда до завтра.
Я поцеловала его ближе к уху, но не спешила отодвигаться; он повернулся и
коснулся своими губами моих. Мы целовались по-настоящему: губы, языки, зубы.
Я оперлась на полуоткрытую дверь, которая со скрипом выскользнула из-под
моей спины. Он продолжал целовать меня, пока моя спина медленно
передвигалась от двери к стене. Я захлопнула дверь.
С одной стороны — твердая стена, с другой — рот Сантьяго, а я посередине,
теряя сознание. Его губы расплывались в улыбке, не переставая меня целовать,
я захотела открыть глаза, но испугалась, что он смотрит на меня. Сантьяго
впился в мой рот, как в сочный арбуз. Я обеими руками ухватилась за его
лицо, словно боясь, что оно исчезнет.
Ты останешься ночевать у меня?
— подумала я, но произнесла это вслух. Мой
голос Прозвучал настойчиво и слишком по-детски, словно я просила еще одну
поездку на карусели, когда Мы уже вышли из парка аттракционов.
Через несколько дней после этого праздника закончился семестр. Мы оба
продлили наше пребывание в Европе по обмену с другими университетами. Я
уехала в Лондон, Сантьяго — в Мюнхен. Мы писали друг другу письма, где
выражали (прежде — всего, я) желание снова где-нибудь когда-нибудь
встретиться. Мы никогда не вспоминали тот случай. А, собственно говоря,
какой случай?
Мы занимались любовью четыре ночи подряд.
Ты не хочешь пригласить меня
ночевать сегодня?
— спрашивал Сантьяго каждый вечер. Мы смеялись.
Хочешь?
—
А ты хочешь?
Я вспоминала каждую ночь и следующий за ней день. В
воспоминаниях слова и действия Сантьяго были настолько реальны, что
казалось, это происходит сейчас.
Твое лицо, — говорил он и проводил по
нему пальцем, словно показывая что-то на карте, — оно все время
меняется. И твое тело в темноте тоже другое, оно кажется больше
. Или:
Мне нравится, что ты закрываешь глаза, занимаясь любовью, как маленькие
дети, которые верят, что, когда они не видят, их тоже не видят
.
Если бы я тебя не встретила, я бы много потеряла, — говорила я,
показывая на смятую постель. — Теперь я могу умереть спокойно
. Или,
может быть, я ничего не говорила, просто думала так, всегда более трагично,
чем все было на самом деле. Дело в том, что с Сантьяго все казалось не так
трагично: когда я была с ним, я чувствовала, что могу умереть в любой
момент. Есть такие места. Венеция, например. Города небывалой красоты: ты
понимаешь, что не смогла бы жить там. Я смотрела на Сантьяго и видела только
секс, опасность и смерть. На самом деле, я могла бы умереть от усталости,
потому что я не могла уснуть, когда Сантьяго лежал рядом.
Когда я вернулась в Париж после поездки в Лондон, Сантьяго был в Милане. Он
не приехал во Францию, хотя я могла бы поехать к нему в Италию. Незадолго до
того, как вернуться в Буэнос-Айрес, я познакомилась с Диего.
Мы с Сантьяго сидели на диване в баре
Палас
в Мадриде. Большой диван с
зеленой обивкой, похожий на те, которые стоят в доме в Банфилде. Арабский
ковер, лампы, картины в позолоченных рамах напоминали мне гостиную моей
матери — разные варианты китча. Прямо над нами переливался разными цветами
стеклянный купол. Официанты бесшумно передвигались по залу, и только
несколько пожилых, хорошо одетых женщин тихо разговаривали, сидя на зеленом
диванчике в другом конце зала. Если бы не зеркала, можно было подумать, что
мы находимся в каком-то соборе. Дом в Банфилде тоже чем-то напоминал
церковь.
— Не смотри на меня так. Я лучше сниму очки, чтобы мне было не так
стыдно.
— Как здорово, что, снимая очки, ты избавляешься от стыда, —
сказал Сантьяго, не переставая смотреть на меня. — Я не помню, чтобы
раньше ты была такая застенчивая. Я тебя рассматриваю, — объяснил он,
словно поправился.
Наши лица выражали одно и то же — сомнение или, наоборот, определенность:
ведь мы изменились.
Официант подошел, держа мартини и апельсиновый сок так, словно это были
неотъемлемые компоненты празднования Евхаристии. Но ни в голосе, ни в
движениях Сантьяго не было ничего торжественного.
— За удовольствие снова увидеть тебя, — сказал он, поднимая
стакан. Затем, словно он собирался сделать предложение, Сантьяго вытащил из
кармана замшевого плаща маленькую коробочку, обшитую синей тканью: — У меня
есть для тебя подарок.
Серебряные серьги с черным камешком в центре. Я несколько секунд подержала
их в руках, и мне вспомнился образ святой Лусии, где взгляд ее направлен на
блюдечко в ладони правой руки. Они были похожи на глаза Сантьяго: черные и
туманные, в них ничего нельзя было прочитать.
— Давай посмотрим, как они тебе пойдут.
Я надела их. Я хотела, чтобы глаза Сантьяго были в моих ушах, где угодно,
только не передо мной. Я подумала о Диего. Подумала: мне не следует делать
это. Подумала: в любом случае, я это делаю последний раз.
Мы договорились об этой встрече заранее. Мы решили, что встретимся, еще до
того, как я познакомилась с Диего. Я возвращалась в Буэнос-Айрес и
предложила встретиться в Мадриде. После знакомства с Диего я бы могла
отменить встречу, но не сделала этого.
Мы забронировали разные комнаты в одном и том же отеле.
В этом отеле перед
площадью Святой Анны останавливаются тореро второй категории
, — сказал
мне Сантьяго.
В ту пятницу я рано ушла из университета, чтобы не столкнуться с Диего. В
Орли я взяла билет на шесть часов вечера, и первое что я сделала, приехав в
отель на площади Святой Анны, — это поднялась в свой номер и долгое
время просидела под душем, словно пыталась очиститься от Диего, по крайней
мере, хотя бы на эти два дня. Забыть о том, что я не должна быть в этом
отеле, ожидая Сантьяго.
Сеньор Айала прибыл, его ключ здесь, но, должно быть, он вышел поужинать,
потому что его номер не отвечает
, — заученным тоном проинформировал
меня портье. Я вспомнила мужчину, который заполнял карточку с моими данными:
прямой и лишенный эмоциональности и энергии, присущей испанцам.
Вы не могли
бы передать ему, что Виргиния Гадеа уже в отеле, в комнате двести
двенадцать? Спасибо
. Я уснула на кровати, даже не расправляя ее. В восемь
утра раздался звонок:
— Виргиния, это я. Я только что приехал. В Миланском аэропорту
произошла авария. Самолет упал в нескольких метрах от взлетной полосы; они
вынуждены были отменить все рейсы до сегодняшнего дня.
Мне понадобилось несколько секунд, чтобы узнать в телефоне голос Сантьяго,
будто у меня закрыты глаза и кто-то заставляет меня попробовать что-то, какой-
нибудь тропический фрукт. Меня обманул администратор? Я что-то не так
поняла? Сантьяго врет?
— Я был вынужден провести ночь в Линате.
— Хорошо. Тогда спи.
— Да. То есть нет. В двенадцать встречаемся внизу, в холле.
Я повесила трубку и осмотрелась вокруг. Это был номер из тех, что занимают
тореро второй категории. На стене над телевизором висела картина: сцена
охоты, с собаками и мужчинами на лошадях и с ружьями.
Мы пересекли площадь Святой Анны. Спустились по улице Алькала до Сибелес.
Было похоже, что Сантьяго не ориентируется, но я ничем не могла ему помочь.
Кроме того, мы не шли в какое-то определенное место.
Он провел немало времени перед зеркалом, чтобы встретиться со мной, об этом
можно было догадаться по тому, как у него на шее был завязан платок ярко-
красного цвета. Эта деталь была непривычна для него, равно как и очки от
солнца. Остальной его наряд мне был очень хорошо знаком: серые широкие
фланелевые брюки, ботинки без шнурков, серая футболка с коротким рукавом,
рубашка из замши темно-серого цвета. Казалось, он родился в этой одежде. Она
не зависит от моды, как и он сам. По этой же причине в него влюблялись все
девушки университета: никому так не шла одежда. Ходил он, будто парил на
пару сантиметров над землей. Он и сам был такой: всегда немного выше всего и
всех.
Мы пришли на площадь Кортесов. Сантьяго остановился около того, что было
похоже на вход в
Палас
.
Планета Голливуд
— гласила вывеска. Мы вошли в
вестибюль, завешанный афишами разных фильмов и фотографиями актеров в
повседневной жизни, образующими подобие козырька над полом. Запах
гамбургеров смешивался с музыкой. Нас остановил служащий.
— Мы ищем
Палас
. Бар
Палас
, — сказал Сантьяго.
— Понятно. Вам надо выйти и повернуть за угол, вход там.
Меня бросило в жар: молодой человек был аргентинец, да еще и вылитый Диего.
Это
понятно
и поставленное кастильское произношение меня раздражало так
же, как и в Париже безупречный французский Диего, французские слова, которые
он использовал даже в разговоре на испанском.
Мы снова прошли мимо Хамфри Богарта, Ракель Уэлч, Шерон Стоун, Джека
Николсона и афиш с последними премьерами. Я взглянула на плакат с фильмом
Руки-ножницы
:
— Ты похож на Джонни Деппа.
Сантьяго посмотрел на Вайнону Райдер рядом с Деппом.
— А ты, мне кажется, ни на кого не похожа, — сказал он.
Мы завернули за угол и подошли к входу в
Палас
.
— Ты всегда был таким? Всегда так разговаривал? Или только когда начал
смотреть фильмы и писать сценарии?
Сантьяго засмеялся, глаза у него точно были, как у Джонни Деппа.
— Я считаю, что кино — это новая религия, — сказал он, — у
него есть определенная догма, этика и мораль. И, что самое замечательное, ты
тут же можешь увидеть, что получается.
— Фильмы, как Евангелие: на все есть объяснения и примеры. Достаточно
просто смотреть на экран, чтобы понять, что хорошо, а что плохо, что нужно
делать в разных ситуациях.
Сантьяго открыл передо мной дверь.
— Никто до конца не уверен в том, что нужно соблюдать все десять
заповедей, но кино провозглашает свои собственные заповеди. Ты видишь это на
экране, и все становится ясно и понятно. Тебе не остается ничего другого,
как постоянно спрашивать себя:
А Богарт сказал бы так? Джулия Робертс
надела бы это платье? Что бы сделала Одри Хепберн?
Кино изменило жизнь
человечества, сейчас мы словно ощущаем необходимость сделать нашу жизнь
похожей на кино. —
Почему я говорю так? — подумала я. —
Только Дайана Китон могла бы так рассуждать, и это бы дало результаты,
потому что Вуди Аллен уже влюблен в нее
.
— А какие фильмы тебе нравятся?
— Романтические комедии любого времени. Даже самые плохие. И вообще все
фильмы, где есть любовь. Это может быть детектив, научная фантастика:
главное, чтобы в какой-то момент появилась девушка, и это единственное, что
важно. Иногда я спрашиваю себя, зачем изобретать что-то еще, дополнять
фильмы: я бы не снимала ничего, кроме встреч, расставаний, прощаний,
взглядов и жестов. Нет, на самом деле я думаю так, — продолжала
я, — все добавления не важны, но, возможно, без них все остальное не
получается.
Когда мы вышли из
Паласа
, на мне были серьги с черными камнями, которые
мне подарил Сантьяго. Мы вошли в
Королеву Софию
и с безразличием — и
возмущением стали — по крайней мере я, Сантьяго ничто не возмущало —
прогуливаться по галерее испанского современного искусства.
— Ты замечаешь, все здесь на что-нибудь похоже. Из десяти картин девять
— явные копии лучших шедевров Матисса, Дали, Гриса и остальных знаменитых
художников.
— Живопись — она вся такая, — сказал Сантьяго, —
ответвляющаяся.
— Ответвляющаяся, — повторила я, словно старалась запомнить это
слово.
Я остановилась перед двумя картинами, которые мне на самом деле
нравились, — написанные масляными красками, где преобладал серый цвет и
были изображены туалеты и умывальники, в которых мокли маленькие человечки.
Я записала себе в записную книжку имя художника и поспешила догнать
Сантьяго.
— Есть ли на свете что-нибудь старее этого? В семидесятых это уже было
старым, — сказала я, остановившись перед стендом, где были выставлены
сито, зубочистки, гребешки и грубая холщовая ткань. Я продолжала подражать
Дайане Китон.
Мы прошли в маленький зал, где были выставлены эротические рисунки Пикассо.
Я скептично рассматривала их, словно сомневалась, что это творения Пикассо,
словно сомневалась в самом Пикассо.
— Они не кажутся тебе эротическими, — улыбнулся Сантьяго и повел
меня смотреть еще раз единственного Бэона, который был в музее.
Выйдя на улицу, мы вдохнули воздух, будто в музее нам запрещали дышать.
Мы практически не прикасались друг к другу, пока Сантьяго не остановил меня
и не сказал приказным тоном:
Поцелуй меня
.
Я, как ребенок, повисла у него на шее. Мы долго целовались, закрыв глаза. И
тут я вспомнила о поцелуе Диего на центральной площади, о своих скрещенных
руках.
— Кажется, ты стал больше, — сказала я. — Ты заставляешь меня
чувствовать себя ребенком. Тебе нравятся дети?
— Нет, мне не нравятся дети. Мне нравятся симпатичные девушки, которые
похожи на детей.
— Тебе не нравятся дети? Малыши?
— Нет, они мне не нравятся.
Мы продолжали гулять под полной луной, расположившейся посередине неба, как
картина, которую кто-то нарисовал специально для нас. Но, однако, что-то
произошло после того поцелуя с плаката Доено. Сантьяго пошел в телефонную
будку позвонить.
Наверное, своей девушке
, — подумала я и
почувствовала, как кровь по венам начала течь быстрее и по телу пробежал
холодок. Сейчас мы были похожи на любовников в последний день тайных
каникул: немного разочарованные, немного надоевшие друг другу, жаждущие
выполнить формальность, — пойти в постель последний раз — и закрыть
вопрос.
Он был похож на мужчину из такой пары. Я успела
заметить, что он отвернулся, чтобы я не могла понять, что он говорит. Мы
даже еще не поужинали.
Мы проснулись где-то на рассвете. Сантьяго прижал меня к себе. Он ласкал мои
плечи, талию, бедра, будто лепил форму. Один аргентинский скульптор делал
что-то похожее с картинами Макса Эрнста, эта техника называлась
отливка
. Я
чувствовала его тело всем своим телом: жесткое
и мягкое одновременно. Его
кожа имела текстуру упаковочной бумаги, лепестков мака; словно он постарел с
того последнего раза в Париже, хоть это и было всего лишь несколько месяцев
назад; даже черты его лица немного изменились.
— Уходи, нам лучше распрощаться сейчас, — сказала я и поцеловала
его, чтобы избежать его взгляда. Я всегда целовала его, когда он на меня
смотрел. Но дело было в расстоянии: когда мы лежали на одной подушке, так
близко друг к другу, что наши ресницы соприкасались, меня не смущал его
взгляд. Я отодвинулась от него.
— И что ты собираешься делать до завтра? — спросил он.
— Ничего. Не знаю. Но лучше уходи.
— Мы бы могли остаться здесь, в этой кровати, до завтра.
— Без еды? — сказала я, но я не собиралась это говорить. Я хотела
спросить, почему только до завтра, почему не навсегда.
Он не любит
детей, — подумала я. — Он не захочет остаться навсегда
.
— Мы будем есть друг друга, — сказал он и легонько укусил меня за
плечо.
Я улыбнулась. Я не могла видеть себя в зеркале, но была уверена, что улыбка
вышла очень грустной.
Я бы не удивилась, увидев крылья, когда он повернулся ко мне спиной. Я
надела ночную сорочку и попрощалась с ним у дверей номера. Открыла и закрыла
рот, так ничего и не сказав.
— Что? Что ты хотела мне сказать?
— Что этим вечером мы не пойдем танцевать.
Мы поцеловались. Поцелуй получился долгий и трогательный, словно мы оба
думали о том, что больше никогда не встретимся, но никто не хотел говорить
это вслух. В тишине был слышен только шум лифта, который то поднимался, то
опускался. Я так и не увидела ни одного тореро.
Сантьяго скрылся за металлическими дверьми.
Я посмотрела на ногти на ногах: я накрасила их красным лаком специально для
Сантьяго; красный хорошо сочетался с ковровой дорожкой в коридоре. М-риэл
Хемингуэй никогда бы не покрасила ногти на ногах в красный цвет.
ДИЕГО
Его звали Диего Ринальди. Он изучал историю. Мы не встречались ни на одной
из лекций. Я увидела его проходящим мимо, увидела его кожаные сандалии.
Аргентинец
, — подумала я. Я никогда его раньше не видела; должно
быть, он приехал по обмену только в этом семестре. За границей я избегала
аргентинцев — да и в Аргентине тоже, — я сама себя убедила держаться в
стороне, может быть, я бы могла сойти за француженку, испанку или итальянку
и избежать этого патриотического общества аргентинцев за границей.
— Привет, — сказал Диего.
Я стояла у афиш. Возможно, он долго рассматривал меня перед тем, как
подойти.
— Ты аргентинка, — сказал он. Он внимательно посмотрел на мои
очки, словно они имели отношение к моей национальности. — Диего.
Он не поцеловал меня и даже не протянул руку, как это делают французы;
казалось, он забыл, как здороваются в Буэнос-Айресе.
Я продолжала записывать расписание фильмов к себе в записную книжку, но он
не двигался с места:
— Я приглашаю тебя пообедать к марокканцам. Еще с нами пойдет Николас,
перуанец с факультета французской литературы. Я тебя жду в восемь в
вестибюле общежития. Договорились?
— Хорошо. Спасибо, — ответила я и пошла перед лекцией выпить кофе
из автомата.
Какой перуанец? Он учился на моем факультете?
В Шамбери марокканец приготовил для меня хлебный суп. В тот вечер шел дождь,
и выходные тянулись очень долго. Почти все уехали к своим семьям, а
остальные катались на лыжах. В общежитии совсем нечего было делать, кроме
как есть у того марокканца хлебный суп. Он мне нравился больше, чем этот,
который мы ели сейчас из серебряной посуды, сидя на подушках.
У Диего не было живота, даже в этой позе не образовывались складки. Было
очень неудобно есть, сидя на подушках, но он, похоже, всегда так ел.
Вошел мужчина с тремя сильно накрашенными женщинами. Но, в общем, все эти
женщины были хорошо одеты. Мне едва хватило времени отнести книги в комнату;
когда я вернулась в университет, уже было восемь, и Диего с перуанцем ждали
меня в холле. Я почти никогда не носила джинсы, но именно в тот день я их
надела. Я натянула свитер, чтобы он закрыл мою отсутствующую талию. Официант
принес блюда.
У Диего был красивый профиль. Мне понравилось, как официант наливал нам чай
из чайника на расстоянии метра от чашек; казалось, что он поливает цветок,
вода попадала точно в центр чашки, ни одной капли не упало мимо. Я бы так
никогда не смогла.
— Тебе нравится хлебный суп? — Диего наклонился, чтобы спросить
меня.
Я кивнула. Он был примерно одного возраста с Сантьяго. Почему он
разговаривает со мной, будто мне пять лет?
— Хорошо, по крайней мере, ты будешь вспоминать обо мне, когда будешь
его есть.
Я попросила сахар к чаю, и Диего улыбнулся, словно я попросила соду или лед
для вина.
Почему я должна вспоминать о нем? В любом случае, я буду вспоминать этот
мятный чай, он гораздо вкуснее, чем у марокканца в общежитии.
— До того как ты пришла, мы говорили, что во имя наших уважаемых стран
собираемся просить присоединения к Королевству Испания. Мы предпочитаем
снова стать испанской колонией, чем нас наводнят янки, — сказал
Николас.
Чай был восхитительный.
— У испанцев очень демократичный король. Мне не нравится Мадрид, но я
обожаю Барселону,
even-
tuel...
Закладка в соц.сетях
