Жанр: Любовные романы
Правда по Виргинии
.... Я чувствовала себя выжатой, лежала, раскинув руки и ноги,
словно плавала на спине. Томас тоже устал. Он поискал мою руку своей рукой.
Как перчатка, рукав или рожок из ткани, который мама использовала для
украшения тортов, она была мягкой и влажной. Почему я столько думала о маме?
Затем Томас поднес мою руку к своим глазам и сам себя ею погладил.
Дождь немного стих; мы лежали спокойные и вспотевшие. Я концентрировалась на
своем теле: усталость поглотила меня, как волна, начиная с лодыжек. Минуту
спустя я уже не чувствовала ног, но все мышцы дрожали.
Должно быть, так
себя чувствуют инвалиды
, — подумала я. Мне казалось, что Томас уснул,
я спрашивала сама себя, что бы я делала, если бы он умер. Он не умер. Я
подумала о его жене, я всем сердцем желала ей смерти. Спокойной смерти, без
боли; должно быть, она хорошая жена.
Томас открыл глаза и поцеловал меня, как в самом начале, когда мы еще
сидели:
горячий поцелуй. Потом он немного отодвинулся и посмотрел на мои
трусики на спинке дивана. Когда он с меня их снял? Их сняла я или Томас?
— Мне жаль, — сказала я.
О чем я жалела? О том, что я сняла одежду? О том, что я стонала? О том, что
мы это сделали, несмотря на мои нет
? О том, что он женат?
Он поднялся и пошел в ванную, захватив с собой кальсоны и рубашку. Уходя, он
погладил меня по волосам.
Мне не было больно. Мне говорили, что это больно. Я посмотрела на диван: он
был чистый, только немного помятый. Я думала, что в первый раз должна идти
кровь.
Томас вышел из ванной. У него был опушенный вид, я его таким никогда не
видела, а может быть, такой эффект давали расстегнутая рубашка и кальсоны.
— Это не последний раз, я еще покажу тебе, что я могу, — сказал
он.
Были и другие разы, почти такие же, как и первый. Я уже не могла вспомнить,
шел ли дождь, но я больше не говорила нет
. Почему-то у Томаса всегда был
такой опущенный вид. Так это и есть секс
, — удивленно говорила я
самой себе. В тот год я многому научилась.
— Ой, привет, Томас, извини, что я сегодня позвонила тебе так рано, но
я должна была тебе сообщить. У Елены был заспанный голос — Мне жаль, что я
вас разбудила...
Я не хотела находиться там, у прилавка, где Томас стоял у меня за спиной; я
хотела сказать продавщице, что не надо искать мне книгу, что я не собираюсь
ее покупать. Я крепко прижала сумочку к груди, но она не спасла меня: я уже
услышала, что он здесь. Хуже того, Томас знал, что я услышала; через
несколько секунд я должна повернуться и столкнуться с ним.
Девушка в голубой форме смотрела на меня и на Томаса, не понимая, почему мы
молчим. Я повернулась.
— Привет, — сказала я, уставившись на кожаные пуговицы пальто
Томаса, — я принесла тебе перевод.
Я отдала ему конверт, не дожидаясь, пока он поздоровается, и пошла через
столики к выходу у барной стойки, который казался так далеко.
Парень за стойкой поднял голову. Стандартный вопрос: Как дела?
Я хотела
улыбнуться, но у меня вышло только подобие улыбки, которую он, возможно,
даже не заметил: Плохо, как ты хочешь, чтобы у меня были дела?
Я вышла на улицу. Буквы на афишах образовывали фигуры, но никак не слова.
Весь транспорт шел в другую сторону. Может быть, я вышла через запасную
дверь, или меня только что сбил автомобиль? Ошеломленная, я открыла зонт.
Но если ты уже знаешь: он женат, он спит со своей женой, он каждое утро
просыпается со своей женой; она отвечает на телефонные звонки. Елена, ее
зовут Елена, красивое имя. Он называет ее Елена
: Доброе утро, Елена
,
Привет, Елена
. Елена треплет его волосы и говорит: Томас, это тебя
. Я
потрясла головой, будто у меня болели уши. Я споткнулась о какое-то ведро, и
вылившаяся оттуда грязная вода запачкала мне джинсы. Его жена, Елена,
гладит ему брюки, каждый день выбирает для него рубашку и плащ, как это
делала мама для папы
.
Машина резко затормозила, и раздались тысячи гудков. Мне следовало вернуться
на тротуар, но тут я почувствовала, что кто-то положил руку мне на плечо.
— Виргиния. — Томас посмотрел на мой зонт, и тут я поняла, что
дождь уже закончился, и никто не ходит с открытым зонтом. — Я тебя
очень сильно люблю.
Я уронила открытый зонтик, словно он вдруг стал очень тяжелым.
— Сильно? Сильно ты любишь своего отца, мать,
детей, друзей. Скорее всего, ты сильно любишь свою жену. А меня ты не сильно
любишь. — Слёзы брызнули у меня из глаз.
— Ты права, — сказал Томас. Он посмотрел на машины, на открытый
зонтик на тротуаре, на мои красные глаза. — Я тебя люблю.
Период обучения подошел к концу: любовь со всеми ее составляющими. Желание и
боль. Ревность. После того, как ты прикоснулась к чьему-то телу, после того
как кто-то видел тебя обнаженной, ревность, как отвар, закипает в тебе и
заливает все, включая любовь, пока не остается только боль, глухая и тупая
боль.
Я перестала ходить в
Майо
. На протяжении восьми месяцев я гуляла по
противоположной стороне Корриентес, по улочкам недалеко от книжного
магазина.
Если мне суждено, я встречу его, и, когда посмотрю на него, я
пойму, что происходит
. Но судьбе было угодно, чтобы мы не встречались. На
протяжении восьми месяцев я засыпала и просыпалась с мыслями о нем:
вспоминая или выдумывая диалоги, то что я хочу ему сказать, то что я хочу у
него спросить.
За день до отъезда я зашла в
Майо
. Томас сидел за барной стойкой, глядя на
дверь, будто знал, что я должна войти. Я остановилась перед ним, не
произнося ни одной фразы или вопроса, которые так долго готовила. Я только
спросила:
Есть ли шанс, пусть даже один на миллион, что ты бросишь свою
жену?
Это была слишком трагичная фраза — фраза и сцена из какого-нибудь
фильма, — но мне это было не важно.
Нет
, — ответил Томас. И я уехала в Европу. Как женщины из belle
epoque, которые ездят в Париж смотреть картины в Лувре, покупать одежду или
прогуляться по Елисейским Полям, чтобы вылечиться от какой-нибудь болезни.
Или от ужасной тоски, как, впрочем, и было.
САНТЬЯГО
Колумбия —
страна крайностей и географических
контрастов. Амазонка занимает весь юго-запад; почти всю остальную территорию
покрывает сельва и пересекающие ее реки, по большей части земля
неразработанная и незаселенная. — Так говорилось
в
журнале Лоунли Плэнет
. Сантьяго был колумбиец и изучал семиологию. Мы занимались вместе один
семестр в Париже. В то время было очень легко получить стипендию, чтобы
учиться во Франции. Достаточно было войти во Французский Альянс. Частные
университеты латиноамериканских стран взаимодействовали друг с другом; по
причине недостаточного уровня обучения они давали возможность познать мир.
На самом деле, это было очень выгодно для учеников, которые ехали туда
только за хорошими оценками; в любом случае, они всегда находили возможность
узнать то, что им нужно узнать. Они ездили по Европе из одного университета
в другой, накапливая знания, километры, друзей, любимых. Я накапливала
только километры и знания; я полностью посвятила себя учебе и путешествию и
искренне думала, что моя жизнь всегда будет такой. Я приехала из
университета Савойи в Шамбери — это переполненный историей грязный городок,
родина Руссо; горы, как прочные решетки, тесные и людные улочки, два или три
задымленных бара, куда студенты ходят напиваться, и ни одного кинотеатра. По
сравнению с Новой Сорбонной рядом с мечетью и Ботаническим садом на берегу
Сены Шамбери был настоящим адом.
Для того чтобы Париж стал лучше, стоило всего лишь убрать с улиц и из
аудиторий всех французов. Нужна ядерная бомба. Так говорил Сантьяго. Он
улыбнулся: ему не мешали французы, также как и испанцы и итальянцы.
А
аргентинцы?
— любила спрашивать я его, но единственными, кого недолюбливал
Сантьяго, были немцы.
Мы сидели в университетском кафе. Посмотрев вокруг, я заметила, что мы сидим
в окружении шума и запахов, однако, пока мы разговаривали с Сантьяго, словно
какая-то стеклянная капсула закрывала нас от всего этого.
— Ты был в Германии?
— Да. В Берлине.
— Наверное, красивый город, не так ли? Я всегда хотела побывать там. Но
немецкий... я никогда бы не смогла выучить немецкий. — Почему я
говорила столько глупостей? Зачем я рассказывала ему о себе?
Я сконцентрировалась на мелочах: легкая дрожь в разных частях моего тела,
четыре пустых пакетика из-под сахара на столе. Скорее всего, Сантьяго уже
все понял. В этом я тоже не была оригинальна: вся женская половина
университета была влюблена в него — студентки, преподавательницы,
официантки, уборщицы — и некоторые мужчины тоже. Французы смотрели не так,
как обычно в Аргентине смотрят на девушек. В этом я тоже скучала по Буэнос-
Айресу: взгляды мужчин. Ты можешь быть закомплексованная, неуверенная в
себе, но когда ты выходишь на улицу, ты и квартала не пройдешь, чтобы тебе
кто-нибудь что-нибудь не сказал. Нет необходимости быть красивой, нет
необходимости иметь хорошую фигуру, всегда найдется какой-нибудь мужчина —
дорожный рабочий, разносчик, рабочий, таксист, — который засмотрится на
тебя и обязательно скажет что-нибудь приятное. Я бы предпочла взгляд буэнос-
айресского каменщика взгляду любого француза. Чтобы не смотреть так долго на
пакетики от сахара и салфетки на столе и избежать необходимости смотреть на
Сантьяго, я уставилась в окно. Солнце — еще одна причина, почему я скучала
по Буэнос-Айресу.
— О чем ты думаешь? Ты вдруг стала такой серьезной.
— Да так... Ни о чем.
— Такое ощущение, что ты всегда о чем-нибудь думаешь.
— Чем ты занимался в Германии?
— Кирпичами.
Я не хотела вдаваться в подробности. Он сказал
кирпичами
, как мог бы и
сказать:
Я был наркоторговцем, разносчиком пиццы, бурильщиком
.
— Я работал на кирпичном заводе, — пояснил он. Обе его руки лежали
на столе, я такого не замечала ни за одним мужчиной, за исключением
священника банфилдского прихода. Но меньше всего Сантьяго походил на
священника. — Я накладывал раствор в формы, а формы ставил в печь.
Примерно пятьсот кирпичей за день.
Я представила себе фабрику, забитую формами, наполненными темным раствором,
как галеты, обильно намазанные взбитыми сливками.
Разница в возрасте у нас шесть лет. Ему было двадцать четыре, но могло бы
быть тридцать восемь, сорок пять или шестьдесят. У него не было возраста. Он
был молчаливый, умный, высокий, стройный брюнет; когда он был спокоен, как
сейчас, в нем было что-то от то тема, от моаи, тех огромных каменных статуй
с острова Пасхи, я их видела в одном туристическом журнале. Когда на остров
прибыли завоеватели, они обнаружили их поваленными на землю; там не
говорилось, как полинезийцам удалось доставить на остров глыбы, из которых
они построены. Лицо Сантьяго было таким же: жестким и закрытым:
дальше ты
не пройдешь
, казалось, говорило оно. У меня же на лице можно было прочитать
все: Сантьяго мог прочитать все, хоть справа налево, хоть слева направо. Он
это и делал. Он изучал меня, как изучают редкого вида улитку, не такую
улитку, с которой особо интересно разговаривать; наверное, он бы так изучал
ее, а потом отпустил обратно на берег, где нашел.
Мы сидели там, убивая время и опустошая наши пластиковые стаканы; Сантьяго
уже допил свой кофе, я же пила медленно, словно боялась, что он встанет и
уйдет, как только я допью. И вдруг нас заметили. Нас заметила Франция. Она
вошла в компании мексиканок; они всегда ходили вместе, крикливые и шумные,
как Spice Girls в молодости, — хотя в то время еще не существовали
Spice Girls; у них были курчавые пышные волосы, эффектные фигуры и плохо
подобранная одежда. Увидев нас, она провела рукой по волосам — в эту копну
можно было спрятать апельсин, и никто бы его не нашел — и на секунду
опустила глаза — актриса, которая готовится к выходу на сцену, подумала я.
Она шепнула что-то своим подругам, и они направились в нашу сторону.
— Привет. — Сантьяго изобразил одну из своих улыбок, но не
предложил ей сесть.
— Привет. — Сколько помады нужно было нанести, чтобы после еды и
питья перламутрово-розовый цвет не сошел с ее полуоткрытых губ? —
Привет, Виргиния. — Мы обменялись четырьмя поцелуями.
Даже я знаю, что в Колумбии, Мексике и Аргентине здороваются одним
поцелуем
, — так и хотелось сказать мне.
— Сегодня вечеринка, — сказала она Сантьяго, низко наклонившись и
положив руку ему на плечо. — Открытие дискотеки.
Ля Казино
.
— А...
— У меня есть машина. Мне ее одолжила Катрин. Она не едет, ее жениху не
нравится танцевать.
— Ну тогда мы можем пойти, да? — Сантьяго посмотрел на меня.
Казалось, это потрясло ее до глубины души, но она незамедлительно ответила:
— Тогда встречаемся в десять здесь.
Сантьяго кивнул. Я допила кофе. Никто ничего не говорил, и Франция
попрощалась и пошла, гордо неся свои волосы.
Ты не должна идти, ты не должна идти
, — весь день твердила я себе, но
в то же время я не переставала думать, что мне лучше надеть: бархатные брюки
с ботинками или длинную прямую юбку. Свитер или легкую рубашку — у меня
ничего этого не было, и нужно было покупать. Конечно, я пойду в черном, в
этом я была уверена. Я задумалась над макияжем и прической; моя фигура не
могла сравниться с фигурой Франции. Может быть, надеялась я, Сантьяго не
нравятся кудри, и у него аллергия на гель, которым Франция укладывает
волосы.
Видимо, Сантьяго поужинал раньше или вообще не ужинал, потому что в столовой
мы не встретились. Мы ждали его у входа. Только перед ним мы вели себя как
ни в чем не бывало; сейчас мы стояли молча, здороваясь с теми, кто выходил,
внимательно изучали одежду и прически друг друга. Во Франции все было
неестественно и слишком напыщенно: ее техасские ботинки, ее имя, ее кудри,
ближе к лицу — мелкие и влажные, блестящие от геля.
Он появился заспанный и в той же самой одежде, что и днем. Он поцеловал
каждую; сначала Францию, потом меня, но мне показалось, что мои поцелуи
длились немного дольше.
Если он еще один день не помоется или наденет тот
же свитер, он сможет сойти за француза
, — подумала я.
— Подождите еще секунду, я возьму бутерброд и вернусь, — сказал он
и свернул в кафе.
Подушка примяла ему волосы, да и брюки были мятые. Несколько лет назад я
встречалась с теннисистом, я ходила на его игры, чтобы потом поцеловать его,
грязного и вспотевшего. Может быть, он был похож на Сантьяго, я уже не
помнила. Сантьяго нравился мне и грязный, и чистый; он мог надеть белые
ботинки и все равно продолжать нравиться мне (конечно, он никогда не носил
белую обувь). Буфет уже закрывался, но он улыбнулся, и официантка его
впустила.
Он прошел перед фонтанчиками и положил бутерброд на поднос. Затем завернул
его в салфетку и отодвинул поднос. Он подошел к автомату и вытащил банку
пива и две шоколадные конфетки. Вернулся, жуя сэндвич, вытащил из кармана
конфеты и угостил нас. Открывая банку с пивом, он намочил руки.
Я развернула свою конфету; больше всего на свете в тот момент, кроме того
как поцеловать Сантьяго или слизать пивную пену с его рук, я хотела
шоколада. Франция же, наоборот, положила свою в сумочку (маленькую сумочку
серебряного цвета, которая висела у нее на плече); она боялась размазать
помаду или испортить шоколадом свое свежее дыхание.
— Ну что, идем? — спросила я и убрала обертку от конфеты в карман
своего пальто; я сохранила ее, как память о Сантьяго.
Может быть, я не
права
, — подумала я.
Франция, играя в руке ключами, поспешила к машине. Я чувствовала ее
ненависть ко мне: она обдавала меня, как ночная прохлада.
Сантьяго выкинул банку из-под пива в проволочную корзину. Под светом фонарей
корзина отражалась на асфальте, напоминая ворота на футбольном поле.
Интересно, Сантьяго играет в футбол? Я столько всего о нем не знала. Я
хотела понемногу узнать все; написать в
LonelyPlanet о
Сантьяго.
— Садись вперед, с Францией, — сказал он мне, когда мы подошли к
машине.
— Подожди, — я его остановила, — ты испачкался, — и я
провела большим пальцем около его рта, чтобы стереть капельку майонеза.
Франция с трудом завела машину и надавила на газ. Некоторое время мы все
молчали.
— А почему тебя зовут Франция? — спросила я.
— А, ну... — произнесла она, тряхнув волосами, словно собиралась
рассказать длинную историю. — Мои родители всегда восхищались Францией,
Парижем, этим прекрасным городом с превосходной культурой, и, когда я
родилась, а я была первым ребенком, дали мне это имя. — Она не
переставала смотреть на Сантьяго в зеркало заднего вида. — Мне тоже
нравится Франция, поэтому я здесь, словно мое имя привело меня сюда.
— А на какую тему ты собираешься писать диплом? Ты же на филологии,
да? — спросил Сантьяго.
Он прекрасно знает, что она на филологии, — подумала я. — Просто
развлекается
.
— Представь себе, я еще об этом не думала, но скорее всего, он будет
связан с
Игрой в классики
.
Париж и любовь в книге Игра в классики
.
Красиво звучит, правда?
— Виргиния может помочь тебе с Кортасаром.
— Мне не нравится
Игра в классики
, — сказала я.
Мы все еще были в машине. Я не обращала внимания на дорогу, предполагалось,
что Франция знает, куда ехать.
— Ты знаешь, где это находится? Франция не ответила.
— Дай мне приглашение, — попросил Сантьяго. Она протянула ему
карточку и направила на него свет переднего зеркала, чтобы он смог
прочитать, что там написано. Сантьяго наклонился к свету, его грязные
волнистые волосы и половина тела находились между нами:
— Дело в том, что это было вчера. — Он засмеялся и вернул
приглашение. Черная карточка, на которой было написано:
Четверг, 14
ноября
.
Франция остановила машину:
— Но тогда мы можем пойти в другое место, да?
— Ты знаешь что-нибудь подходящее? — спросил Сантьяго.
— Да-да, конечно. Мы можем пойти в
Монте-Кристо
, — сказала она и
завела машину.
Сантьяго только что дал ей новую возможность. Но это длилось недолго. Около
Лувра нас остановила полиция:
— Сеньорита, вы нарушили правила, вы ехали по встречной полосе.
—
Excusez-
moi, monsieur,
s'ilvousplait. — Французский Франции был еще хуже, когда она
нервничала.
— Ваши водительские права, пожалуйста.
— Ой, простите. — Она перешла на испанский. Открыла свою
серебряную сумочку, начала вытаскивать вещи, которые сжимала в кулаке и
прятала под сиденье.
Наркотики
, — подумала я, а потом вспомнила, что машина чужая, и
Франции по возрасту еще рано иметь права. Я посмотрела в окно. На улице было
пусто.
— Ой... У меня их нет. — Она подняла руки и тяжело опустила их на
руль.
Мужчина снова вздохнул, словно мы отнимали у него драгоценное время. Она
достала из сумочки двести франков и протянула их в окно, но он презрительно
посмотрел на деньги:
— Вот как мы поступим. Следуйте за мной.
— Мы все пойдем с вами. — Сантьяго сказал это тем же самым тоном,
каким до этого разговаривал с Францией. Его все это веселило.
Несколько минут все молчали. Я грызла ногти, Франция, глядя в зеркало
заднего вида, молила Сантьяго о помощи.
—
Demandezavosamis, — прохрипел полицейский.
— Давайте, — предложил Сантьяго, — сойдемся на шестистах
франках.
— Нет-нет, ни в коем случае, — запротестовала Франция, — я не
буду способствовать развитию коррупции в этой стране. Потом они говорят, что
все латиноамериканцы здесь коррупционеры. Так же, как и в Мексике.
Мыс Сантьяго переглянулись.
— Но ты уже предлагала ему деньги. Какая разница? Двести или шестьсот?
Слова Сантьяго подействовали на нее. Она достала купюру в пятьсот франков.
— Нет, по двести с каждого, — сказал он.
Я неохотно достала свои двести. Франция протянула деньги в окно.
—
Mille, ои vous т'accompagnez, — настаивал
полицейский.
—
C'estvraimentincroyable, — ответила Франция.
— Дай ему еще, — сказал Сантьяго, достал из своего кошелька три
купюры по сто франков и протянул их в окно.
—
C'estbon, — сказал француз, убрал деньги в
карман формы и ушел. Он немного прихрамывал.
Ночной дежурный вздохнул, когда увидел, как мы входим в общежитие, тот же
самый неприятный вздох полицейского и всех французов в целом. Мне тоже
хотелось вздохнуть. Мы поднялись по лестнице, навалившись на перила всем
своим весом.
— Ладно, я остаюсь здесь, — сказала Франция после первого
лестничного пролета. Макияж у нее уже весь стерся, и из-за волос были видны
большие уши. Мне показалось, что так она красивее, и я тут же взглянула на
Сантьяго, испугавшись, что он думает так же.
Мы поднялись до третьего этажа. Наши комнаты находились на одном этаже, но в
разных направлениях.
— Спокойной ночи, — сказала я.
Сантьяго наклонил голову, будто хотел меня поцеловать, но я уже пошла по
коридору.
Спокойной ночи, Виргиния
осталось висеть в воздухе.
Франция организовала в университете
Латиноамериканскую вечеринку.
На протяжении недели она везде клеила листовки. Она добилась
того, чтобы ей выделили спортзал; она распределила задания между остальными
мексиканцами, перуанцами, чилийцами и итальянцами, которые постоянно вились
около Франции и были готовы сделать все, что она им скажет.
Я стояла, прислонившись к колонне, со стаканом вина в руке. Было еще совсем
рано, но ирландцы, американцы и большая часть французов были уже пьяны.
Запах разгоряченной толпы распространялся на всю резиденцию, смешиваясь с
запахом подвала, отопления и еще каким-то, который я не могла определить.
Франция оставила мексиканок у столика с напитками и пошла по направлению к
Сантьяго, преследуемая прыщавым чилийцем. Она приблизилась к уху Сантьяго,
словно музыка не позволяла ей говорить как-то иначе; провела рукой по его
плечу, спине и руке.
Может быть, я тоже была немного пьяна; я потеряла Сантьяго из виду, и это
даже меня не расстроило. Я смотрела на все со стороны; с этой точки
панорамного обзора было хорошо рассматривать праздники и дискотеки.
— Танцуешь? — Чилиец. Должно быть, он устал преследовать Францию.
Я поставила стакан на автомат со сладостями, и мы пошли на импровизированную
танцплощадку перед кучей одежды.
Кому нужны наркотики, когда есть такая музыка? Мне мог понравиться кто
угодно, я могла поцеловать любого, кто умел танцевать. Видимо, чилиец это
понял и обнял меня крепче, чем было нужно для танца.
— Ты хорошо танцуешь. Почему я удивилась?
— Спасибо, — ответила я — и, когда закончилась сальса,
развернулась и пошла снова к своей колонне. Я поискала свой стакан, я
оставляла его недалеко от окна, но кто-то уже унес его.
— Если тебе скучно, можешь потанцевать со мной. Сантьяго.
Я повернулась, и он протянул мне мой стакан. Даже в красном свете у него не
блестели глаза. Он надушился, запах был жесткий, будто сделанный из камня,
будто сделанный из него самого.
Все вокруг кружилось, казалось, что пол — это единственное, что стоит на
месте, и я не могла поднять глаза. Моя рука на плече Сантьяго, его рука
держит мою. Я сбивалась, он останавливался, и мы начинали заново; до того
момента, когда я переставала ошибаться и могла наконец не думать.
Музыка оборвалась на какой-то момент, словно диск-жокей ушел в туалет и
забыл поставить другую пластинку.
Это Франция, — подумала я, —
она делает это специально
. Но мы оставались там. Сантьяго не отрывал от
меня взгляда, словно у него тоже все плыло перед глазами, а я была
единственным, что оставалось на своем месте. У него были красные глаза,
тяжелый взгляд и немного заостренные ресницы. Он снял замшевую рубашку и
повязал ее на поясе.
— Как ты это делаешь? — спросила
...Закладка в соц.сетях
