Жанр: Любовные романы
Правда по Виргинии
...ему я ему нравлюсь, хотя даже он этого не знал. Причина была не
в моем теле, не в волосах, не в глазах: я ему нравилась, потому что я не
разговаривала. Прежде всего, я не рассказывала о себе, я вообще исключила
первое лицо из своего словарного запаса. Я не говорила фразами типа:
Я из
тех людей, которые...
Я концентрировалась только на танце, на музыке или на
чем-то другом, чем не был он или я сама. Я устремляла взгляд куда-то между
его подбородком и шеей и никогда не смотрела ему в глаза, хотя мне нравилось
прикасаться к его телу, его плечам, бицепсам и спине. Он мог догадываться об
этом по тому, как я сжимала руку, по тому, как моя рука мягко скользила по
его рубашке.
Танец закончился. Я оставила его в дальнем конце салона и вернулась за свой
столик; поток танцоров колыхался то вправо, то влево, как воды Красного
моря.
Веро ушла в туалет, чтобы в очередной раз накраситься. Адриана только что
пришла, у нее был отсутствующий вид, свойственный женщинам, которые влюблены
в кого-то, кого в данный момент нет рядом, и которые с головой погружены в
свою любовь. Она стерла выражение печали со своего лица, как снимают макияж
хлопковыми подушечками. Предмету ее обожания было сорок лет, он был
разведен, имел сына, его звали Клаудио. Я огляделась вокруг: столики, еще
столики, барная стойка, мужчины, которые кивают головами в надежде, что она
их заметит.
— Тебя со всех сторон приглашают танцевать.
— Где? — весело спросила Адри; она курила свою
Виржинию Слимс
,
словно через мундштук.
— Гэри Олдмэн, вон там, за барной стойкой; наемный убийца в углу со
стороны туалета; Шварценеггер за своим обычным столиком...
— Как Диего? — спросила Веро.
Она вернулась из туалета. Ее, кожа была такого бледно-зеленоватого цвета,
который появляется летом, когда не загораешь, на губах — темно-лиловая
помада, которая ей совсем не шла. Еще она распустила волосы. Я сразу
вспомнила слова мамы:
Когда ты красишься и распускаешь волосы, сразу
становишься другой
. Веро и
была другой: напуганной и
тревожной.
— Диего — хорошо, — ответила я.
— Ты никогда ничего не рассказываешь.
Она была права. Почему я никогда не говорила о Диего? Иногда это заставляло
меня сомневаться в искренности моей любви к нему. Женщины всегда находят
повод поговорить о мужчинах, в которых они влюблены. Они цитируют сказанное
ими, рассказывают их истории и даже повторяют их шутки. Я раньше тоже это
делала, но не с Диего. Когда-то я рассказывала о Томасе, потом о Сантьяго,
когда мы уже расстались. Мне лучше не вспоминать, сколько раз я произносила
имена
Томас
и
Сантьяго
. Это был способ позвать их, перенести их поближе
к себе. Может быть, я не говорила о Диего, потому что он и так всегда был
очень близко, не было необходимости вспоминать его, звать. Он был всегда на
расстоянии вытянутой руки. В любом случае, сейчас я могла бы рассказать им о
Сантьяго, о его приезде в Буэнос-Айрес.
Девять лет назад я рассказывала о Сантьяго, сидя за этим самым столиком.
— Говоришь, он делал тебе вот так? — Веро затыкала уши и закрывала
глаза. — Здорово, внутри все шумит.
— Да. И целовал, как будто дуя мне в рот. Он целовал меня всю, до
пальцев на ногах, и у меня было ощущение, что все, что меня окружает, —
мое.
Я удивлялась самой себе, что рассказываю такие подробности, немного
приукрашивая их. Но это опять же был способ еще раз призвать его.
— Это техника индейцев майя? Или, может, инков из Колумбии? —
говорила Адри. — Мы можем называть это
колумбийка
. Сделай мне
колумбийку. Представляешь себе?
Еще я рассказывала о Сантьяго после его звонков.
— Ты уверена, что это был он?
— Да. 00 571 61 64132 — звонок из Боготы, я это уже выяснила.
— Может быть, это звонили Диего?
— Кто может звонить Диего из Колумбии? В любом случае, ему бы оставили
сообщение.
Затем начинались дебаты: сколько времени можно быть влюбленной в мужчину, не
видя его?
Всю жизнь
, — утверждала Веро (не видеть его — это совсем
ничего не значит). Для Адри все зависело от того, влюблена ли ты еще в
одного или нет, она говорила, что можно влюбиться сразу в двух, особенно
когда один находится где-то далеко.
Все зависит от этого
, — говорила
она. Слишком много условностей, и мы меняли тему.
—
Сегодня ты войдешь в мое прошлое, в прошлое моей жизни. Три
чувства сохранит моя раненая душа: любовь, грусть и боль, —
пела Веро, и у нее неплохо получалось.
Скорее всего, я смогу сказать это:
сегодня ты войдешь в мое
прошлое.Они, наверное, уже забыли о Сантьяго. Зачем им сейчас все
рассказывать? Он пробудет здесь всего лишь неделю, даже меньше, четыре дня,
и я придумаю очередную отговорку — как уже делала это много раз — на
следующую пятницу.
Четыре дня с Сантьяго. Сантьяго будет спать в нескольких метрах от нашей с
Диего кровати, в кровати Августина.
Августин сейчас уже, наверное, спит. Но не в своей комнате, а в каком-нибудь
гамаке, в палатке у моря. Хорошо ли он спит? Не холодно ли ему? Слышит ли он
шум волн? Скучает ли он по мне?
— О чем ты думаешь? — спросила Веро.
— Об Августине.
Рикардо ушел, и единственная кто танцевал, была Адриана. Иногда сразу двое
подходили пригласить ее на танец. Мы с Веро предоставляли им второе право
выбора, но мужчинам это казалось невежливым, или они просто предпочитали
выбрать другую.
Веро и Адри два раза в неделю посещали психолога и спортзал, я заменяла эти
процедуры пятничным сеансом танго. Я утверждала, что это дает тот же эффект,
и даже лучше, чем все эти терапии: нет необходимости говорить, познавать
саму себя, искать объяснения и решения того, что его не имеет. Они были не
согласны. Однако с того времени, как у Адрианы появился жених, она перестала
посещать психолога, а Веро терапия, по всей видимости, не очень-то и
помогала: она вертела стакан в руках, рвала салфетки, грызла ногти, собирала
и распускала волосы, откидывала их рукой то направо, то налево.
— Ты красивая, Веро. Тебе очень хорошо с такой прической, —
соврала я.
Веро удивленно приподняла брови, но ее глаза засияли.
— Ты тоже. Как у тебя с Диего?
— Хорошо. Очень хорошо.
— Ты не можешь его клонировать? Он отличный муж.
Я подумала о Диего; он, наверное, смотрит фильм в гостиной или читает
газету, рубрики, которые не успел прочитать за завтраком, помешивая свой
кофе, подложив подушку под спину. Моему мужу нравилась рутина. Для меня
Диего был как часы: я могла расстроиться, потеряться, что-то изменить, но я
всегда была уверена, что он непременно будет там, проявляя определенную
активность в определенное время. Расписания, перегоревшие лампочки, розетки,
корм для рыбок, оплата налогов, жилья, страховок, перевозок. Пластиковая
посуда, электрические приборы, светские разговоры: он умел справляться со
всем этим так, как я не умела этого делать. Моя жизнь стала значительно
проще с того момента, когда в ней появился Диего.
В доме в Банфилде не произошло никаких видимых изменений со смерти папы. Все
те же программы, еда, правила, расписание. Мое детство было ограничено этим
повседневным ритмом, который заставил меня поверить в то, что мир
предсказуем и приветлив. Диего брал на себя все наши с Августином
обязанности. Сейчас, когда я уже не жила с матерью, он был хранителем
семейного очага.
— Ты не похожа на замужнюю, — сказала Веро. По ее интонации я
поняла, что она не в первый раз произносит эту фразу, но я только что ее
услышала. — Ты ведешь себя не как замужняя женщина.
— А как ведут себя замужние женщины?
— Не знаю. Но мне кажется, что не так, как ты. Например, вот сегодня
пятница, вечер, а ты здесь, танцуешь милонгу. Мне-то это приятно, но что
говорит Диего?
Я посмотрела вокруг: с одной стороны танцоры, с другой — вереница столиков.
— Бедненький, — сказала я.
— Что?
— Вон там. Он уже час глаз с тебя не сводит.
Бедненький
подошел к
столику справа от нас и пригласил на танец девушку в белых брюках. Но Веро
уже немного приободрилась. Лучший способ вызвать симпатию у женщины
(знакомой или незнакомой) — это хвалить ее внешность и одежду, сказать ей,
что ею заинтересовался какой-нибудь мужчина, не важно, на самом деле это так
или нет. Она сразу же преображается. Как преображается лицо Августина, когда
я хвалю его рисунки, точно так же реагируют мои подруги. Мне ничего не стоит
сделать их счастливыми на несколько минут, пусть даже посредством такой
маленькой лжи.
— Как ей не идут эти белые брюки! Правда? — сказала Веро,
показывая на девушку. Когда она высоко задирала ноги, можно было заметить
явные следы целлюлита по бокам.
— А эти пряжки, — добавила я, но Веро не смогла их разглядеть,
потому что другие пары загородили обзор.
— Вы позволите?
Альваро было уже под пятьдесят. У него было яйцеобразное лицо и глаза бледно-
голубого цвета. И я позволила. До того как закрыть глаза, я увидела, как
молодой человек в ботинках со шнурками, с которым Веро хотела потанцевать,
пригласил Адриану. Я также увидела, как пришел Томас и встал около барной
стойки в глубине салона, перед танцплощадкой. Он, должно быть, хорошо
танцует. Томас смотрел на меня. Я никогда не видела, как танцует Томас;
девчонки видели. Адри говорила, что он танцует прекрасно и всегда выбирает
самых красивых девушек.
— ...Тебя не задевает то, что я тебя поправляю? Нет? Я тебе говорю о
волне... — говорил яйцеголовый Альваро.
— Нет. — Конечно, меня не задевает, что меня поправляет тип,
который совершенно не чувствует ритма.
— ...ага, поэтому ты однажды пришла в
Ниньо-Биен
. Так что с волной?
Как ему удается так часто использовать это слово? Кто ему сказал, что слово
волна
входит в молодежную лексику? Кроме того, я не была молодой.
— Ты напряжена, расслабься. Я тебе это говорю, чтобы мы смогли сделать
волну.
— Меня немного подташнивает, я пойду посижу. Парень в ботинках со
шнурками подошел к стойке и поздоровался с Томасом.
— Надо было спросить у него кое-что, — сказала Веро.
— У кого?
— У Гэри Олдмэна, кто он такой. Он гей, женатый, или просто у него есть
невеста?
— И что, ты у него спросила? — поинтересовалась Адриана.
— Да. Он женат.
— Что он тебе сказал?
— Сказал, что да.
Не хотела спрашивать это у вас
, — сказала я
ему.
А я не хотел тебе отвечать
, — парировал он. А тут танец
кончился, и я пошла к своему месту. — Почему мужчины, вместо того чтобы
идеализировать меня, игнорируют, ответь мне?
— Хватит и того, чтобы один тебя идеализировал, и остальные перестануг
тебя игнорировать, — сказала я. — Посмотри на Адриану, они вьются
около нее, как мошки. Словно знают, что есть где-то мужчина, который ее
обожает.
— Все равно что кредиты в банках: их дают тем, кто в них меньше всего
нуждается, — сказала Веро. — Кредита в банке мне тоже не дают...
Адри рассмеялась. Смех ее тоже менял: он делал ее более ветреной, нежной.
— Дело в том, что мы на самом деле становимся лучше, когда влюбляемся.
Тебе никогда не доводилось чувствовать, что он постоянно на тебя смотрит,
хоть его тут и нет, и что ты должна разговаривать и вести себя так, чтобы
оправдать его ожидания?
— Ты мне напомнила слова моей бабушки.
— Какие?
— Что после того, как умер дедушка, ей было стыдно ходить в ванную,
потому что она знала, что он везде и что он наблюдает за ней.
— Чем ты сейчас занимаешься, Адри? — спросила Веро, когда
закончилась
Жизнь моя
; мы слушали ее молча, потому что это была любимая
песня танго всех троих.
— Ты имеешь в виду курсы, семинары, книги, йогу и все такое? —
вздохнула та. — Ничем. Я ничем не занимаюсь. Когда ты влюблена, ты
ничем не занимаешься: не работаешь, не учишься, не думаешь. Я даже не слежу
за своими цветами. Любовь занимает слишком много времени: у тебя
заканчиваются идеи, пропадает желание что-то делать. Ты только и занимаешься
тем, — она откинулась назад и подняла руки вверх, словно
загорала, — что любишь.
Я спросила саму себя, не для этого ли умерла любовь: чтобы дать нам
возможность заниматься остальным. Или, может быть, все наоборот: любовь
позволила нам убежать от всего остального, освободиться от обременительных
обязанностей или того, что мы считали обязанностями, которые мы, женщины,
иногда себе придумываем. Любовь по отношению к этим незначительным
обязанностям то же самое, что и война по отношению к демографическому
взрыву.
Молодой человек в ботинках со шнурками вернулся. Он посмотрел на меня, и я
даже подумала, что он собирается пригласить меня, но он снова пригласил
Адриану; он сделал небольшой реверанс, который остался ею незамеченным.
Веро устало потрясла головой и посмотрела на часы. Казалось, она готова расплакаться в любой момент.
— Веро, знаешь, чего тебе не хватает?
— Да. Жениха, мужа или любовника. И, прежде всего, перестать ходить
сюда.
— Нет, чувства юмора.
— Но у тебя тоже его нет.
— Я знаю.
— Да, мне не хватает чувства юмора, но я ведь не поэтому одна. Вспомни
Хуана.
— Хуана Адри? — Да. Хуан, Марсело: их всех пугало ее чувство
юмора. Чувство юмора не идет женщинам; расскажешь какой-нибудь анекдот или
прокомментируешь что-нибудь, и на тебя смотрят, словно ты какой-нибудь
трансвестит.
— Ну с Клаудио же все по-другому. Я много раз видела вас вместе и...
— Клаудио — это исключение, и, кроме того, он — не мой тип. — Она
позвала официанта и показала ему пустую бутылку из-под минеральной воды,
чтобы он принес новую.
Я посмотрела в сторону бара. Томас уже ушел оттуда, на танцплощадке его тоже
не было.
— Это здорово, правда? — Что?
— Что у нас с тобой разные вкусы на мужчин, — сказала я и подумала, что зря я это сделала.
— Хорошенько подумав, я пришла к выводу, что мне надо попробовать
другой тип мужчин, потому что я не могу найти свой тип.
— Вспомни слова Робин, — сказала Адри, подойдя к столику в сопровождении своего партнера.
— Робина Гуда? — спросила я.
— Нет, Робин Норвуд.
Голодные люди делают плохие покупки
.
Я немного задумалась, чтобы понять ее. Это была плохая фраза.
— Как глупо, — продолжила Адри, словно вспомнила о чем-то. —
Знаешь, что сказал мне тот парень?
— В ботинках со шнурками?
— Да. Его зовут Фернандо, и он великолепно танцует, если он тебя
пригласит, ты это поймешь.
— Так что он сказал?
— Томас сказал ему, что восхищается тобой.
— Восхищается мной? Что еще?
— Ай, Виргиния, он же старик, — сказала Веро.
— Одиннадцать лет назад он не был стариком, — сказала Адри.
— Тогда он тоже был стариком, — настаивала Веро.
— Вот, он тобой восхищается после всего того, что произошло. Ты
помнишь? Оказывается, сейчас он тобой восхищается.
— То что он восхищается, еще ни о чем не говорит. Это не значит, что он
оставит свою жену.
— Ладно, но какое значение это имеет сейчас?
— Мужчины, они неженки. Знаешь, какой это цвет для того парня? —
Она показала на свой темный топ. — Красный. У них все в примитивных
цветах. Примитивные цвета, примитивные чувства: они сами по себе
примитивные. Они не различают бордовый, алый и лиловый. Мои глаза, например,
какого они цвета?
Веро приблизилась к ней, слишком близко для того, чтобы рассмотреть то, что
она и так знала:
— Зеленые, темно-зеленые, в центре немного сероватые, а по краям чуть-
чуть желтые.
— А вот Августин различает цвета, — сказала я, — но это,
наверное, потому, что ему нравится рисовать...
— Да, в конце концов, — вздохнула Вереи открыла бутылку с
минеральной водой, — мне было гораздо лучше с Андресом. По крайней
мере...
— Да нет, не было тебе лучше, — сказала Адри, — не в сексе
счастье. Хотя иногда нам так кажется.
— Адри, любовь сделала из тебя философа, — заметила я. — В
следующий раз, когда увидишь Томаса, предложи ему тему для статьи в журнале.
— Дело в том, что она прочитала
Женщины, которые слишком
любят
, — сказала Веро. — Это ценная книга, ты всегда можешь найти
там хороший совет. Посмотри на меня.
— Наверное, ты никогда не влюблялась, наверное, ты убеждала сама себя,
что влюблена, чтобы как-то ответить себе на вопрос, почему тебе было так
хорошо в постели.
Веро налила себе еще минеральной воды, кинула в стакан два кубика льда, при
этом немного забрызгав скатерть.
— Смотрите, — сказала она, — счастливая парочка. Парочка
подростков, которые, казалось, сошли с рекламы зубной пасты, скользила по
залу, как единое тело. Он шептал ей что-то на ухо, они улыбались, иногда
целовались, не прекращая танцевать.
— Это должны запретить.
— Если сменишь выражение лица, я тебе открою один секрет, —
сказала Адри. — О нем не написано в книге Норвуд, я сама сделала это
открытие.
— Хорошо.
— Если тебя приглашает танцевать кто-то, кто тебе нравится, скажи ему,
что он красивый.
— Что, так и сказать:
Ты красивый
?
— Ну, есть много вариантов:
У тебя красивая рубашка
,
У тебя красивые
глаза
,
У тебя очень красивый рот
. Но лучше всего, конечно, сказать что-то
вроде:
А знаешь, ты красивый
. Мужчины (я хочу сказать, обычные мужчины, а
не какие-нибудь актеры или модели) не привыкли, что им говорят такое. Почему-
то считается, что в этом нуждаемся только мы, женщины.
— А что делать, если он не скажет мне:
И ты тоже красивая
?
— А я думаю, что все это чушь, — сказала я и достала предпоследнюю
сигарету из пачки
Виржинии Слимс
на столе.
— Секрет тех, кто не курит...
— Не будь занудой, я сейчас куплю еще.
— Предположим, что это не чушь, предположим, что ты нашла отличный
учебник по тому, как себя вести, как излечиться от любовного разочарования,
как снова не ошибиться и как больше не страдать. Он тебя заинтересует? Ты
захочешь его купить?
Веро и Адри переглянулись и уставились на меня.
— Конечно.
— Все равно таких учебников не существует. Вернее, существуют, но они
не действуют, — сказала я. — Единственное что может помочь, —
это время, но иногда и оно не помогает.
— Уж это-то точно не помогает, — сказала Веро. —
Нам нужно
время, чтобы подумать
. А кому нужно думать? Единственное зачем нужно время
в большинстве случаев, — это привыкнуть, свыкнуться с тем, что
происходит, с тем, что ты одна.
Мы докуривали наши сигареты, и в пачке оставалась только одна. Голоса за
столиком позади долетали до нас, как дым:
—
Мне нравятся французские фильмы. —
Какие именно?
—
Все. — Да, у них есть восхитительные картины. —
Мне нравятся глубокие фильмы, так как я натура
чувствительная и очень творческая. — Вы обратили внимание? Никто не говорит:
Я обожаю есть мошек
или
Я
сторонник пластической хирургии
, — сказала я. — Везет же тем, кто
так гордится собой. Вы согласны? Я считаю, что это следствие психоанализа:
самовнушение, самовосхищение, разглядывание собственного пупка. Надо бы
уделять себе поменьше внимания, немного себя игнорировать.
Я была злая, но не знала почему. Пошла к стойке и вернулась с двумя пачками
Мальборо
, там не было
Виржинии Слимс
. Поцеловала подруг, дала им по
пачке сигарет и пошла к выходу. На лестнице я столкнулась с двумя мужчинами
в галстуках и парочкой только что приехавших итальянцев.
С Диего, однако, я всегда разговаривала от первого лица.
— Я невыносимая, — говорила я ему, — я скучная. — Еще: —
Мне не везет с мужчинами.
— Тебе всего лишь девятнадцать лет, немного рано говорить такое, —
смеялся Диего.
— Нет, такие вещи присущи нам с самого начала. Когда человек рождается,
уже видно какой он.
— Я не считаю тебя невыносимой. Думаю, что в тебя можно легко
влюбиться.
Наверное, все мы так или иначе стремимся к одному и тому же: чтобы кто-то
опроверг или исправил наши представления о самих себе, чтобы кто-то нам
сказал, такие ли мы на самом деле, или рассказал, какие мы. Чтобы нам
сообщили какую-нибудь мелочь, от которой мы смогли бы стать лучше.
До того как сесть в такси, я посмотрела на полную, ярко-оранжевую луну, и
она показалась мне воплощением несправедливости. Сочетание красоты и
неуместности, неудобства, роза, которую уличный продавец цветов предлагает
паре, находящейся на грани разрыва.
15
Воскресенье, шесть часов вечера, — самое ужасное время. Через открытое
окно доносятся звуки радио из припаркованной у дома машины и трансляция
матча, который смотрят в соседних квартирах..
Диего не любит футбол; он пошел навестить своего отца, которому футбол
нравится, но он должен еще купить булочек, так что доберется до Сан-Исидро
только ко второму тайму, а вынести сорок пять минут игры не так уж и сложно.
Отец Диего такой же, как и он: приветливый и тактичный. Я мало общалась с
ним — мы встречались только на семейных праздниках, днях рождения; иногда по
воскресеньям Диего ездил навестить его и брал с собой Августина. Сегодня он
поехал один.
Я улеглась на диван, думая о вещах, которые должна была сделать, но делать
которые у меня не было никакого желания. Вот так вот Тавезе и покончил жизнь
самоубийством, сказала я самой себе; он позвонил пяти своим любовницам из
номера отеля, но ни одна из них не ответила. Я не собираюсь никому звонить.
Я расстегнула шорты, закрыла глаза и начала медленно опускать руку. Я думаю
о Сантьяго, как другие женщины думают о Брэде Питте или о де Ниро после
просмотра какого-нибудь фильма. Может быть, мне надо было бы думать о Джонни
Деппе, который так похож на Сантьяго, но он не Сантьяго. Я пытаюсь
сконцентрироваться, думать только о Джонни Деппе, но у меня не получается.
Ликование болельщиков по поводу забитого гола и шум воды в туалетном бачке
меня отвлекают. Я думаю о том, действительно ли это получается у некоторых
женщин, или это просто выдумки — женских журналов. Мне это надоедает, я
представляю, что подумала бы моя мама, если бы видела меня сейчас;
занималась ли она этим когда-нибудь?
Я застегнула шорты и уставилась в телевизор, словно на экране появился
Сантьяго. Но на серой поверхности я увидела только отражение моего
напряженного тела и части аквариума. Я снова закрываю глаза. Лицо Сантьяго
состоит из кусочков пазлов. У меня есть фотография, по которой я могу
собрать их.
Я пошла в библиотеку: фотография все еще находилась там, между страниц
путеводителя по Мадриду.
Кроме свадебных, у нас с Диего не было фотографий, где мы вдвоем. Я
фотографировала его, он — меня одну или меня с Августином.
В тот вечер, когда была сделана эта фотография, мы с Сантьяго пошли
поужинать в один ресторан недалеко от Пуэрта-дель-Соль. Чтобы добраться до
нашего столика, нам нужно было пройти через кухню, маленькое помещение с
кучей кастрюль и сковородок, от которых исходил запах жира, моментально
вцепившийся в мои волосы, как летучая мышь.
Мы заказали свинину и бутылку вина
Ла-Риоха
. Фотограф подошел к нам сразу,
как только принесли еду. Нам не хотелось фотографироваться, но мужчина
настаивал. Мы перестали есть и положили приборы, решив, что будет лучше,
если в кадр не попадет мясо и картошка. Сантьяго положил руку на спинку
моего стула, будто бы он меня обнимал, будто бы мы были парой; вспышка
ослепила нас на несколько секунд.
— Куда вам ее прислать? — спроси
...Закладка в соц.сетях
