Жанр: Любовные романы
Правда по Виргинии
...ре один раз они это точно делали. Я вспоминала,
как однажды ночью стояла за дверью: я хотела увидеть или услышать что-
нибудь, но они только читали газеты или журналы; мама первая начала свои
действия (я услышала звук поцелуя) и погасила свой ночник, через несколько
минут отец погасил свой. Вздохи заполняли все пространство, соединяясь и
отделяясь, как в каноне. И единственное, что я услышала немного
погодя, — это как журналы падают с кровати и ударяются об пол, и еще
позже, когда я уже вернулась в свою комнату, — шаги папы или мамы по
направлению к ванной и шум воды.
Мама никогда не говорила о сексе даже со своим психоаналитиком. По
возвращении из Европы я решила жить отдельно. Дома как будто взорвалась
бомба,
нож распорол
маме сердце, из-за этого, по моей вине, она стала
ходить к психологу, хотя до пятого сеанса она не осмеливалась открыть ей
настоящую причину.
Психолог однажды позвонила мне домой и попросила приехать к ней.
Консультация находилась рядом с церковью, и меня рассмешила мысль, что мама,
выйдя с сеанса, идет причащаться и читать молитву, а затем исповедуется
священнику, рассказывая то, что она только что говорила аналитику.
У психолога была просторная квартира, похожая на ту, которую я тогда
снимала, единственная разница была в том, что, должно быть, она была более
светлая, когда поднимали жалюзи. Женщина указала мне на диван. Тогда я
впервые увидела диван психоаналитика, но я села на стул, даже не сняв
пальто. Она молчала, ожидая, что я заговорю первая. Она меня не знала: я
никогда не начинаю разговор, больше того, я всегда отвечаю лишь из
вежливости.
— Не рассказывайте своей матери, куда вы ходите, — наконец
произнесла она, — не рассказывайте ей о своем путешествии, о том, что
вы делали в Европе.
Это, без сомнения, был странный сеанс, но я никогда не была у психолога.
— Я вас не понимаю.
— Да, разговаривайте с ней о чем-нибудь другом. — Она выдержала
паузу. — Знаете, в чем проблема вашей матери? Ваша мать...
— Я не хочу этого знать. Я не просила вас о чем-либо мне рассказывать.
Я задержала взгляд на красных пятнах на ее руках и шее для того, чтобы она поняла, что я их увидела.
— Не надо мне говорить о моей матери, — сказала я, — лучше
вообще ничего не надо мне говорить. Я пойду. — Я поднялась. — Я
вам что-нибудь должна?
— Нет. Ваша мать все оплатила.
Я открыла дверь, вышла и вызвала лифт, но повернулась, чтобы еще раз
взглянуть на нее. Тут я поняла, что мне страшно. Страшно от того, что вдруг
у нее нет диплома психолога или психоаналитика или что у нее мало практики.
Бывает ли у психологов мало практики?
Я должна это сделать, — подумала
я, — я бы не пришла, если бы мне это было безразлично
. Психолог с
извиняющимся выражением лица, во фланелевой юбке ниже колена и блузке с
вышивкой. Волосы, как солома, свисают по щекам, казалось, что они отвалятся,
если она шевельнется. Эта женщина нуждалась в большей помощи, чем моя мать.
— Говорите, она все оплатила?
— Да. Она хотела, чтобы я вам позвонила. Чтобы я вам все рассказала.
— А почему я должна хотеть это знать... знать то, о чем она мне никогда
не говорит?
— Ей нужно вам это рассказать, чтобы вы все знали. Она говорит, что
только так может вылечиться.
Что мама мне хотела рассказать? Она наконец вылечилась? Я снова открыла
ящик: на коробочках с успокоительным стояло просроченное число — год смерти
моего отца, — таблетки были не тронуты. Я захлопнула ящик.
Я отдернула занавеску и высунулась в окно. Улица была узкая, и, если
хорошенько присмотреться, я бы могла увидеть маму, скорее, ее голову в руках
парикмахера Альдо. Волосы прямые и тяжелые, у меня такие же, своего
настоящего цвета. Кроме всего прочего, я унаследовала от мамы что-то
хорошее.
Соседки пытались делать такие же прически и подбирать краску для волос: каре
пепельного цвета, спереди немного приподнятое. Высота и стиль прически
зависели от моды в районе. Мама перестала быть
женой доктора
и стала
вдовой доктора
. Папа был адвокатом, но все его называли
доктором
. Я
тогда была
дочкой доктора
, а сейчас я уже никто.
Я вспоминала кабинки, похожие на капсулы, которые превращали женщин в
астронавтов, пока им делали маникюр. Альдо не желал снижать цены. Пока я два
раза в год ходила стричься за пять песо в какую-нибудь парикмахерскую школу,
мама платила тридцать каждую неделю, чтобы почувствовать себя сеньорой.
Может быть, она ходила в парикмахерскую не за этим, а чтобы почувствовать,
как пальцы Альдо массируют ей кожу на голове. Сейчас я думала, что это
больше похоже на проявление нежности. Мама откидывала голову назад и, когда
он начинал промывать ей голову шампунем, выпускала журнал из рук и закрывала
глаза. Тридцать песо — это умеренная цена за такие услуги.
— Привет, Викита!
Над верхней губой у мамы виднелись капельки пота, зубы были немного в
помаде, и от нее пахло дезодорантом.
Викита
звучало так, будто она
обращается к кому-то другому. Вики, Викита. Но меня зовут Виргиния, а не
Виктория.
— Ты звонила Августину? У него все хорошо?
— Не накручивай себя.
Она положила сумочку на столик и включила телевизор.
— Как давно я не смотрела новости, — сказала я.
— Викита, ты будто в лесу живешь.
Она включила вентилятор, чтобы развеять запах еды. Свет, лившийся из окна,
делал прозрачной ее одежду, а точнее, белую кофточку в фиолетовый горошек,
которая выделяла ее живот и грудь. Она купила ее в одном из магазинов
района, магазинов, которые обычно носят названия:
Гала
,
Лувина
,
Петуна
. У нее до сих пор были красивые ноги. У меня не такие. Говорил ли
ей когда-нибудь отец, что у нее красивые ноги?
В телевизоре парочка молодых ведущих, оба загорелые в солярии (это
единственное, что отличало эти новости от тех, что я смотрела в детстве),
поворачивали головы вправо и влево, как марионетки. Затем стали показывать
какие-то слайды о войне.
Мама спустилась вниз и надела тапки из тюля нежно-голубого цвета с
помпонами. Еще она надела повязку на голову, чтобы прическа не испортилась,
и две бигуди на макушку, словно девочка, которая выходит из парикмахерской с
желанием поиграть в парикмахерскую.
— Для Вики самый сочный кусок мяса, — сказала она Грасиэле, —
и не добавляй в салат уксус, ей это не нравится.
— Уже нравится, мама.
Она меня не услышала; она никогда не принимала во внимание мои вкусы и их
изменение.
— Как Диего?
— Хорошо.
Грасиэла принесла мясо, салат, бутылку воды, коробку вина и сифон.
Интересно, Ивес до сих пор приходит забрать пустые сифоны и принести ящик с
новыми? Он всегда старался зайти к служанкам. Он жених Грасиэлы?
Грасиэла единственная за обедом смотрела телевизор, она сидела за маленьким
столиком около плиты, позади нас.
Я бы могла сказать:
Мама, я — проститутка
. Мама бы не очень удивилась. Она
бы посмотрела на меня, словно говоря:
Я это знала
. Казалось, что она
догадывается обо всем по той простой причине, что всегда думает все самое
плохое. Смогла ли узнать та психолог, как в моей матери уживаются эти
простодушие и цинизм?
Может быть, самым большим противоречием в моей жизни было то, что я могла
обмануть кого угодно; я могла заставить всех поверить в то, что я такая,
какой хочу казаться, а не такая, как она. Но моя мама могла верить только в
худшее. Она не всегда была такой, но с того момента, как я покинула этот
дом, мама перестала признавать меня. Я могла сказать ей:
Я сижу на
героине
,
Я только что ограбила банк, и за мной гонится полиция
или
Я
оставляю Диего и Августина и переезжаю жить в Колумбию
. Маме ничего не
стоило поверить в это.
Мы ели медленно, в скользком, как остающийся на тарелке жир от мяса,
молчании. В новостях ничего не говорили на протяжении нескольких минут,
словно у телевизора выключили звук. Другая характерная черта страны без
секса: нетерпимость к тишине. Мама поспешила нарушить ее до того, как она
полностью воцарилась.
— Ты должна получить докторскую степень.
— В какой области?
— Докторскую степень, — повторила мама.
Она собрала пустые тарелки и салатницу и отнесла их на кухню.
— Тебе почистить персик?
— Нет, спасибо.
— Качамай? Тебе понравится. Тогда я заверну тебе с собой хлебную
запеканку, которую ты обожаешь.
— Лучше не надо, спасибо; я и так уже поправилась. Я положила руку на
живот. Мама критически посмотрела на меня и согласилась.
— А скоро приезжает этот мальчик, твой друг, колумбиец. И тебе надо
носить трусы.
Трусы в мамином понимании должны быть большими и длинными, как у гимнастов
или теннисистов. Они делают плоскими живот и ягодицы.
Мы спустились по лестнице и подошли к двери гаража, не включая свет. Мы шли
по памяти, мама держала меня за руку.
Ей не хватает кошелька под мышкой и
бабушкиных духов с запахом цветов
, — подумала я. Я тоже буду водить
Августина за руку?
— Ты посещаешь мессу?
— Да.
Мы обменялись поцелуями. Я не слышала, как закрылась дверь, но я и не
оборачивалась: мама стояла там, провожая меня взглядом, пока я не пересеку
проспект, возвращаясь в реальный мир.
На остановке я вспомнила еще одну вещь о моем отце: он не знал названий ни
деревьев, ни птиц, ни столиц Африки и Азии, но выдумывал их для меня. Он
считал, что уж лучше соврать, чем ничего не ответить.
А еще ему нравились карнавалы. Он весь год ждал парада на проспекте Маипу,
не где-нибудь в центре, не на Гуалегуачу: парад в Банфилде. Три квартала,
залитые светом, народ в маскарадных костюмах, гирлянды, барабанная музыка:
может быть, именно таким представлял рай мой отец.
12
Диего рассматривал мои ноги, словно впервые видел меня обнаженной. Казалось,
он удивлялся тому, что у нас, женщин, есть ноги. Зачем они нам нужны?
Я еще не сделала педикюр, я записалась на понедельник, чтобы не стыдно было
разуться перед Сантьяго. Утром, пока принимала душ, я случайно ободрала
ноготь на большом пальце ноги. Я положила ногу со здоровым ногтем на другую.
Диего присел передо мной на корточки и своими большими руками положил мои
ноги ровно. Он бросил взгляд на обрезанный коврик, разноцветные бумажки,
исписанные салфетки, маркеры, газеты и журналы, разбросанные по полу.
— Ты осознаешь, что твой кругозор сужается? — улыбнулся он. — Раньше ты читала книги.
— Но я читала меньше и знала меньше. Все равно я читаю какие-то книги.
Я снимаю ксерокс с нужных мне страниц и затем складываю их в папки с разными
заметками по этим темам. Заметки, конечно, дают фрагментарное описание, но
более широкое. Это как Интернет, хотя мне больше нравятся бумаги, я
предпочитаю свои папки.
Я вдохнула воздух. Иногда такое со мной случалось: когда я столько наговорю,
мне потом становится трудно выговаривать слова. Я говорила много и на одном
дыхании, скороговоркой, которую я сама усложняла еще больше в процессе
говорения. Этому меня тоже обучил Диего. С того времени, как мы стали
встречаться, я поняла, что мне придется в любой момент поддерживать
разговор; как те пациенты, которые периодически выполняют упражнения для
того, чтобы разработать долго бывшую в неподвижности руку.
— Я ездила к маме, — сказала я.
— Как она?
— Хорошо. Передает тебе привет.
— А сейчас ты о чем пишешь? — спросил он, пока помогал мне
собирать бумаги в папку.
— О снах.
— Не вижу Фрейда...
— У него все очень надуманно. Кроме того, я потеряла к нему всякое
уважение после истории о Билли Вилдере.
— Какой истории?
— В тысяча девятьсот двадцати шестом году журналист Вилдер должен был
взять у него интервью в Вене; его встретила женщина и пригласила пройти, и
он смог рассмотреть приемную из зала, через дверь. Его внимание привлекло
то, что диван был очень маленьким, и он понял, что все фрейдистские теории
основаны на анализе лилипутов.
— То есть на нас они не работают? — засмеялся Диего и посмотрел на
мои ноги, которые он держал в своих руках.
— И тут появился Фрейд с салфеткой на шее, он был Велдеру по пояс, и,
когда Велдер сказал, что он журналист и хочет взять у него интервью, Фрейд
его выгнал. Поэтому я предпочитаю Сакса.
— У тебя есть его книги?
— У меня есть парочка длинных статей и несколько рецензий. — Я
показала ему заметку из
Нью-Йорк таймс
: на фотографии полный мужчина с
белой бородой, почти лысый; три морщины, как шрамы, пересекают лоб, одет в
белую футболку, в руках держит периодическую таблицу.
— Еще ему не нравилась музыка.
— Саксу?
— Нет, Фрейду.
Нам не хватает занавесок, подумала я. Но никто не будет смотреть на нас в
это время, время сиесты и мыльных опер, к тому же Диего почти никогда не
делает это на диване.
— Странно, что ты вернулся с работы так рано, — сказала я.
— Мне очень захотелось тебя увидеть.
Мы бы могли пережить второй медовый месяц. Мы бы могли наслаждаться тем, что
вдвоем. По крайней мере Диего этим наслаждался. У меня же, напротив, было
ощущение затишья перед бурей. Иногда я сильно скучала по Августину, большую
часть времени на меня нападала какая-то непонятная тоска, что-то похожее на
желание, чтобы Сантьяго в итоге не приехал.
Диего немного сжал губы, мускулы у него на лице напряглись, и он заморгал.
Локон волос упал ему на лоб, он теребил ремешок своих часов. Я сняла их и
положила на стол. Ему до сих пор трудно давалось начало. Я следовала его
движениям, использовала моменты, когда он приближался ко мне, чтобы
поцеловать его и начать.
Он внимательно осмотрел мои уши, сначала одно, затем другое.
— У тебя симметричные родинки. — Он потрогал их. — По одной
на каждом ухе, еще на шее и на грудях, вот здесь.
— Никто никогда не обращал на это внимание, — соврала я и
поцеловала его.
Он снял с меня очки, положил их к часам и отвел меня за руку в спальню,
словно мы были детьми, словно он повел меня прогуляться или поиграть в свою
комнату.
Джинсы с трудом сползли с моих бедер, я взяла его руки в свои и медленно
опустила их себе на лодыжки, разула одну ногу, затем вторую.
Это Диего делал лучше всех: казалось, на фалангах пальцев у него есть
маленькие компасы, поэтому они прекрасно знали, куда двигаться. Я понимала,
что люблю ощущение, которое возникает после его прикосновений.
— Если ты когда-нибудь уйдешь, — однажды сказала я ему, —
оставь мне свою руку.
— Нет, — поправил он меня, — либо весь я, либо ничего.
— Скажи мне, — сказал Диего.
— Что ты хочешь, чтобы я тебе сказала?
— Что-нибудь.
Это была своеобразная игра. Диего нравился мой голос после занятий любовью,
поэтому он всегда пытался заставить меня разговаривать.
— Ты заметила?
— Что?
— Что с тех пор, как уехал Августин, ты снова начала кричать. — Он
накрылся одеялом, несмотря на то что было очень жарко.
— Громко? Я громко кричу?
— Достаточно. Но мне нравится, мне этого не хватало.
Мы обычно не говорили о таких вещах, но иногда я думала, что это я научила
его заниматься любовью. Сантьяго научил меня, а я научила Диего. Не думать,
например. Я, которая не прекращала думать ни на одну секунду, которая думала
о нескольких вещах одновременно, которая думала, даже когда спала, даже
когда видела сны. Для меня секс стал оазисом в пустыне: единственным местом,
где я могла вообще ни о чем не думать. Секс и танцы были не совместимы с
размышлениями; Диего не умел танцевать, но мы с ним занимались любовью, и я
добилась того, чтобы он тоже ни о чем не думал. Чтобы он не вскакивал с
кровати, как чертик на пружинке, когда мы заканчивали. Я научила его
забывать обо мне, быть эгоистом, иногда даже жестоким. Делать это в любое
время суток, в разных местах в доме, со светом или без, медленно или быстро.
Нам больше нравилось медленно. Мы называли это
эрозия
. Мне нужно будет
сдерживать себя и не кричать, когда приедет Сантьяго. Может, рассказать ему?
Может, рассказать ему сейчас про Сантьяго?
— Как дела у Веро с ее женихом? — спросил Диего, рассматривая на
потолке влажное пятно рядом с люстрой.
— Плохо. Они то ругаются, то мирятся, потом снова ругаются.
Единственная причина, почему они до сих пор вместе, — это то, что они
прекрасно проводят время в постели.
Диего заложил руку за голову.
— В какой-то степени я могу их понять, — продолжила я и увидела,
как его тело под одеялом напряглось.
— По крайней мере со мной у тебя нет такой проблемы. — Я хочу
сказать, что нас связывает не только это.
Он сел на край кровати, спиной ко мне и начал одеваться, как в первые разы,
когда мы занимались любовью.
Ему не нравилось его тело, и он не хотел, чтобы я его видела. Однако мне он
казался красивым: высокий, стройный, покрытый волосами. Я потратила
несколько месяцев, чтобы хорошенько рассмотреть его голым. Я раскрывала его
ночью, пока он спал, и любовалась им.
Он пошел в гостиную забрать свои часы, как герой идет забирать свою шпагу,
без которой он теряет свое могущество.
Я надела футболку, пошла в ванную и посмотрела на себя в зеркало. Достала
щипчики из косметички и выщипнула волос, который вырос у меня на подбородке.
Затем я рассмотрела свои глаза; я использовала зеркало, как лупу, которую
настраивала, приближаясь и отдаляясь.
Виргиния Гадеа, — сказала
я. — Виргиния Гадеа, Виргиния Гадеа
. Я прильнула губами к зеркалу и
снова отодвинулась. Это была красивая сцена.
Иногда моя жизнь казалась мне пародией на какой-нибудь фильм. Но не все
сцены были хорошими. Надо, чтобы у человека было две жизни, подумала я,
вторая должна состоять из того, что нам нравится в первой, чтобы мы могли
пережить это еще раз. Однако это было свойственно только плохим фильмам:
сплошные кульминации, яркие моменты и никакого круговорота событий. Может
быть, это вовсе и не проблема плохих сцен, а всего лишь недостаток средств.
Мужчины-партнеры
Виргиния Гадеа Я не великая спортсменка. На самом деле я совсем не спортсменка,
иногда по утрам я просыпаюсь с ярко выраженным желанием пробежаться, но
потом не осмеливаюсь издеваться сама над собой. В таких случаях я понимаю,
что, однажды пересилив себя, в следующий раз я могла бы пробежаться, не
прилагая особого труда. Это любопытный феномен, который повторяется: я
отказываюсь от обеда и днем умираю от голода, но если я продолжу голодать, я
смогу отказаться от ужина и, возможно, от завтрака на следующий день. Мои
подруги утверждают, что если пару месяцев не заниматься любовью, то потом
можно обходиться без этого многие месяцы и даже годы. Большинство нас,
женщин, нуждаются в том, чтобы ставить себе такие необходимые условия, чтобы
любить себя. А также определенные надуманные условия, чтобы их любили.Кажется, у мужчин нет такой проблемы, по крайней мере это утверждают все мои
знакомые мужчины. Женщины —
это партнерши, во всяком
случае, те женщины, с которыми мужчины хотят переспать, а потом
распрощаться. Я никогда не встречалась с женщиной-партнершей, но имела
возможность оценить достоинства, мужчины-партнера. Танцевать —
это не то же самое, что и заниматься любовью, но достаточно и
этого, чтобы ввести в игру мужчину-партнера. Как его узнать? Мужчина-партнер обычно не красавец — хотя
встречаются и такие, — в любом случае, он выглядит красавцем, когда
танцует в красном свете прожекторов, с женщиной, которая первая нашла его.
Для начала, он умеет останавливаться: выпрямив тело, в вызывающей позе. Его
ноги обычно плавно следуют ритму музыки. Женщины, которые не очень хорошо танцуют, или те, которые совсем
не умеют танцевать, могут начать с того, что попросят дать им несколько
уроков танго. Учитель обычно гарантирует посредством взаимодействия, которое
обязательно в паре, мужчину-партнера на время занятий, и все счастливы,
потому что уже танцуют лучше, чем вначале, когда только пришли. Мы все должны провести хотя бы пятнадцать минут в своей жизни с
мужчиной-партнером. Проблема с ними такая же, как и с женщинами-партнершами:
в большинстве своем они отрицают, что их предназначение — это временная
деятельность. Они хотят разговаривать с нами, пока танцуют, хотят узнать наш
знак зодиака, наши вкусы и увлечения, хотят показать, что они эксперты не
только в искусстве танцев, но и в кино, музыке и живописи. Нам не остается
другого выхода, как с большей или меньшей деликатностью дать им понять, что
их обязанности заключаются только в том, чтобы держать нас за талию и
кружить, чтобы мы летали по танцплощадке. Потому что в этом и заключается
мимолетное и неотразимое очарование мужчин-партнеров: мы можем забыться,
позволить им вести нас; они выбирают за нас нужное направление, и мы
остаемся счастливые и довольные, уверенные в том, что их желания совпадают с
нашими. Уроки танго и милонги:
Ла-Вирута
— ул. Армениа, 1366: среда с 21 до 23 ч.; пятница
и суббота с 22.30 до 24 ч.; воскресенье с 20 до 24 ч. (затем
танцы). Салон Каннинг
— ул. Скалабрини-Ортиз, 124: вторник, пятница и
суббота с 21 до 23 ч. (затем танцы). Ниньо-Биен
— ул. Умберто, 1 1311: четверг, пятница и суббота с
21 до 23 ч. (затем танцы). Магическое сочетание оправы кольца с большим камнем из зеленого стекла.
Другие скрывают ненастоящее золото, а мне никогда не нравилось все золотое.
Зеленое кольцо мне подарила Веро на прошлый день рождения; она мне его
вручила там, в
Ла-Вируте
. Тем вечером я не прекращала танцевать ни на
минуту и решила, что буду надевать его на все танцы милонги как талисман.
В воздухе кружился серпантин и витал запах пиццы, который танцовщицы
пытались зажевать мятными подушечками.
— Мы сегодня пойдем? Мне необходимо потанцевать.
Необходимо
было любимым словом Веро, она его использовала очень часто.
Мне необходим воздух
,
Мне необходима вода
,
Мне необходима сигарета
,
Мне необходимы туфли
,
Мне необходим мужчина
.
Серия танцев пуглиесе подходила к концу, а мы продолжали сидеть, без желания
разговаривать, глядя на танцплощадку. Женщины, их ноги: пятка, носок,
поворот, ноги сплетаются и кружат в такт с ногами мужчин; веки опущены, на
лице блаженная, сексуальная улыбка. У мужчин челки, гель и прямые брови,
даже молодые и современные парнишки переодеты в танцоров танго.
Веро сделала мне знак. Там был Рикардо, в своей синей в полоску рубашке,
аккуратно заправленной в штаны с темным кожаным поясом, на бронзовой бляшке
была выгравирована лошадиная голова.
Мы прижались щеками друг к другу; от него пахло мылом. Я закрыла глаза, и
мое тело начало двигаться, прекрасно повторяя его движения, мы танцевали
слаженно, как соединяются части пряжки на его ремне. Все было так просто. Я
скользила с такой естественной легкостью, с какой мне хотелось бы скользить
и в жизни. Мы пересекали зоны кружения, мы сталкивались с некоторыми парами;
каждый такт, в каком-нибудь повороте я открывала глаза и смотрела на лицо
Рикардо в зеркала салона.
— А как же все твои женихи и мужья? Они разрешают тебе приходить сюда?
Я выдавила из себя улыбку. Всегда одна и та же шутка.
— Почему ты не пришла в прошлую пятницу?
— Не смогла.
— Ты должна приходить, — он закончил поворот и закрыл объятия,
чтобы сказать то, что он собирался мне сказать, и чтоб при этом я на него не
смотрела, — когда ты не приходишь, я чувствую, что мне чего-то не
хватает.
Я не хотела, чтобы он говорил. Я хотела только танцевать. Как Катель Голлет,
британская принцесса, погрязшая в развратных удовольствиях и танцах.
Когда
я встречу достойного рыцаря, способного танцевать со мной двенадцать часов
подряд, я подарю ему свою руку и сердце
, — пела Катель. Дьявол
переоделся статным танцором в черно-красном костюме и в шляпе с пером грифа,
и для Катель все закончилось трагично. Но Рикардо не был статным и был одет
в синее. Рикардо был всего лишь мужчиной-партнером.
Я знала, поч
...Закладка в соц.сетях
