Жанр: Любовные романы
Брак
...а. По-английски она
говорила с театральным французским акцентом. Английский Анны-Софи был
гораздо лучше, чем у ее матери; впрочем, Анну-Софи несколько лет подряд
посылали на каникулы в Лондон совершенствовать язык. — Чего она могла
опасаться? Неужели в Америке женщины не имеют права на аперитив? Значит, это
компрометирует их?
— Ну, осуждать ее за выпитый стакан джина я не стал, но не мог не
заметить, что она встревожена. Кому охота вторгаться в мир скорбящего или
подавленного человека?
— Наверное, вы первый в истории человечества деликатный
журналист, — заметила Эстелла. Она часто поддразнивала Тима его
профессией, которая, в конце концов, мало чем отличалась от ее собственной.
— Должно быть, Клара привыкла производить на людей впечатление, ведь
она так хороша собой! Признанные красавицы живут у всех на виду, как золотые
рыбки в аквариуме, — вставил Эмс Эверетт.
— А может, это был не джин, а водка, — принялся размышлять вслух
Тим.
— А по-моему, все вы несносны! — с притворным упреком воскликнула
Анна-Софи. — Жестоко осуждать бедную женщину, будто она алкоголичка! Ну
что с того, если она выпила в одиночестве в теннисном клубе! А может, она
попросила стакан воды! Не удивлюсь, если вы скажете, что она явилась туда,
чтобы кого-нибудь подцепить.
— Я просто пытаюсь объяснить, что в моем случае промедление было
роковым, и вскоре я понял это. Через минуту какой-то мужчина вошел в бар и
подсел к Кларе. По-моему, она не ждала его или недолюбливала этого человека
— сначала она кивнула ему предельно сухо, — но, похоже, они знали друг
друга. Этого француза я уже встречал, он член того теннисного клуба —
лысоватый, по-своему привлекательный, лет пятидесяти, может, чуть моложе.
— Антиквариат, — усмехнулась сорокапятилетняя Эстелла. —
Таким дряхлым старикам не остается ничего, кроме целомудрия.
— Он что-то сказал, и Клара наконец-то улыбнулась.
Адриан и Тим заказали еще по пиву, и к тому времени, как кружки опустели,
Клара уже смеялась. Тим решил, что Клара мало знакома со своим собеседником.
Сам Тим чувствовал себя неловко, наблюдая за ними, потому что с этой
парочкой что-то происходило — это было видно по их сияющим улыбкам. Ими
овладели какие-то неосознанные чувства.
— Так или иначе, я упустил случай привлечь их внимание, и упустил
безнадежно, потому что мне понадобилось выйти, а когда я вернулся к стойке,
оба уже исчезли.
— Они ушли вдвоем? — спросила Эстелла.
— Я не знаю, а Адриан сидел к ним спиной.
— Наверное, это был или ее брокер, или ее дантист, — предположила
Эстелла, оберегая незнакомую Клару от новых, англосаксонских и ханжеских,
домыслов о том, что у нее тайный роман.
— Может быть. Внешне он походил на банкира.
— Полезно иметь любовника-банкира, — заметила Анна-Софи. —
Особенно такого, который предоставляет ссуды на покупку недвижимости.
Тим всегда испытывал легкое чувство неловкости во время ужинов в узком
кругу, у своей будущей тещи — в отличие от многих французов, которые
наслаждались бы и сплетнями, и едой, — а теперь к неловкости примешался
и стыд за то, что он рассказал о Кларе Холли ее знакомым. Явно невинную
встречу он превратил в сплетню или даже в зарождающийся скандал. Но почему-
то это маленькое происшествие взволновало Тима. Его неизменно задевали за
живое проявления чужих эмоций, хотя он и знал, что наклонности хуже этой для
журналиста трудно вообразить. Когда Тим видел плачущую женщину, его глаза
невольно увлажнялись. Чужая страсть тоже передавалась ему. Каждого повлекло
бы к этой красавице — значит, в его ощущениях нет ничего странного.
Часов в десять зазвонил телефон Тима. Извинившись, он вышел из-за стола на
пару минут, затем вернулся и снова рассеянно занялся яблочным пирогом.
Звонила та самая американка, Делия.
— Ей страшно, — объяснил Тим. — Она говорит, что в отеле все
куда-то разбежались, портье нет на месте, а она слышит какой-то шум. Я
предложил ей посидеть в соседнем кафе и дождаться возвращения портье. Этот
отель — неподходящее место для нее. Завтра утром я заеду к ней.
Глава 13
КТО ТАКОЙ ТИМ? Наконец Тим и Анна-Софи отправились домой. Парусиновый верх машины был
опущен, в ночном воздухе ощущалось холодное дыхание приближающейся зимы.
— Может быть, стоило заехать в отель, где остановилась та
американка? — спросила Анна-Софи.
— С ней ничего не случится.
— Maman спокойно восприняла новость о квартире. Завтра же мы осмотрим
ее вместе, если я сумею связаться с агентом. Comme je suis contente, —
вздохнула Анна-Софи. Она была экспансивна в проявлениях радости и любви,
прилив которых был вызван новой квартирой, одобрением матери, американскими
друзьями Дороти и Эмсом — протестантами, но отнюдь не пуританами, —
интересной профессией Тима, хотя его все время отрывали звонками даже от
ужина. Впрочем, злоключения молодой американки ее огорчили. — Бедняжка!
Как ее зовут? — спросила она.
— Кого? — встрепенулся Тим, поскольку его мысли вертелись вокруг
слишком поспешной сделки и встречи с Кларой Холли. Он вспоминал, с каким
выражением она смотрела на своего привлекательного собеседника и как румянец
заливал ее лицо и шею.
— Ту американку, которая звонила тебе. Ту самую, которая нашла труп несчастного месье Будерба.
— Делия.
— Но чего именно она боится? — допытывалась Анна-Софи.
— Она не сказала. Не знаю, почему она позвонила именно мне — наверное,
потому, что я ее соотечественник, единственный знакомый в стране, где едят
лягушек. К тому же я оставил ей свой телефон.
— Что может случиться во французском отеле в десять часов вечера?
Ровным счетом ничего. Бедняжка, — повторила Анна-Софи, размышляя, стоит
ли сказать ему о том, что второго американца она видела на верхнем этаже
склада. — Конечно, мы должны помочь ей. Я помню, как она перепугалась и
побледнела, когда увидела труп.
— Само собой, — согласился Тим.
— Там было два американца, — продолжала Анна-Софи, — мужчина
и женщина.
— Его я не видел. Он ушел куда-то обменять деньги.
Анна-Софи немного помолчала, а потом спросила:
— Ты действительно собираешься взять интервью у Сержа Крея?
Тим уже знал, какое на нее производит впечатление его возможность
встречаться с известными людьми, артистами, политиками.
— Да, завтра.
— Я заметила, что ты опять чуть не втянулся в бессмысленный спор с
maman, — сказала Анна-Софи.
Тим и Эстелла иногда спорили о политике, отстаивая прямо противоположные
точки зрения. Как правило, Тим придерживался левых взглядов, забывая о том,
что он сотрудничал с журналом
Доверие
. А сейчас он никак не мог вспомнить,
с чего начался спор, — впрочем, возникла было дискуссия об американском
характере, но вскоре она иссякла.
— Нас, французов, часто обвиняют в скрытности, — многозначительно
произнесла Эстелла за несколько минут до появления Эмса и Дороти.
— В скрытности? Вы хотите сказать — в недостаточной прямолинейности и
откровенности? Или в изворотливости?
— Называйте это как вам угодно. А я же утверждаю, что мы, au contraire,
гораздо откровеннее американцев с их хищными и непроницаемыми улыбками. С их
уверениями в любви, а потом убийствами в лифте тех, кого они якобы любят.
Но Тим не был расположен спорить об этом.
— Но почему же французов упрекают в скрытности? — сдержанно
возразил он, думая, однако, что этот разговор и есть наглядный пример
французской уклончивости. — Они умеют быть на редкость искренними.
— Вы имеете в виду Анну-Софи? — уточнила Эстелла, которая сама не
раз сетовала на чрезмерную откровенность дочери. По ее мнению, Анна-Софи
была очень наивна и слишком прямолинейна, не умела флиртовать, но, возможно,
именно этим она и покорила своего американца.
Но в тот вечер приблизиться к предмету обсуждения вплотную им так и не
удалось. Анну-Софи всегда раздражало то, что ее мать заводила с Тимом
разговоры, которые даже не пыталась вести с ней самой, —
взрослые
беседы на общие темы, будто Анна-Софи была еще неразумным ребенком.
Анну-Софи тревожило не то, что ее мать была писательницей, а содержание ее
книг. Зачастую они завораживали, но порой внушали робость и даже отвращение.
Когда Анна-Софи была помоложе, она долго размышляла над некоторыми местами в
ее книгах — к примеру, над описанием Пабло, молодого возлюбленного Мод из
романа
Эстрагон
, с его
очаровательной розеткой ануса, окруженной
нежнейшими, восхитительными черными волосками, и когда она, выгнувшись в
экстазе под ним, ухитрялась протянуть руку и ввести в него самый кончик
своего мизинца, это повергало его в поразительный пароксизм наслаждения...
Не применяя это описание конкретно к себе, Анна-Софи гадала, понравилось бы
Тиму, если бы она ввела палец ему в анус. Но даже если бы такая процедура
пришлась ему по вкусу, осуществить ее было бы невозможно по физическим
причинам: Анна-Софи была гораздо ниже его ростом.
Своей дочери Эстелла всегда давала только практичные, приземленные советы,
такие, как извечные материнские наставления по поводу чистоплотности. Был
среди них, к примеру, и такой: выходить замуж следует по любви, но влюбиться
в богатого человека ничуть не сложнее, чем в бедного. Даже легче, как
считали многие, но не Эстелла, которая, несмотря на собственную
благополучную жизнь буржуа, придерживалась романтических взглядов на
бедность как аналогию свободы и приписывала этому благородство. По каким-то
причинам до недавнего времени Эстелла не очень-то допытывалась у Анны-Софи о
том, что дочери известно о далеких фицджеральдовских лужайках Среднего
Запада, портиках с колоннами, светлячках, сейфах, набитых долгосрочными
депозитными сертификатами, и обо всем остальном, что, как она надеялась,
принадлежит Тиму. Да, бедность благородна, но это вовсе не значит, что ей
найдется место в семье Эстеллы.
— Как вам известно, — сказала она своим друзьям, Дороти Майнор и
Эмсу Эверетту, после того как Анна-Софи и Тим уехали, — у меня
совершенно отсутствует интуиция, я абсолютно лишена здравого смысла, никто
хуже меня не разбирается в человеческой натуре... — Такова была причуда
Эстеллы: она обладала проницательностью, но ей нравилось притворяться, будто
она ненаблюдательна и потому герои ее романов созданы исключительно ее
фантазией. Ей казалось, что в чистой наблюдательности есть что-то вульгарное
и недопустимое.
И мать, и дочь действительно понятия не имели, кто такой Тим. Теперь же
Эстелла вдруг заволновалась, сказала, что Анна-Софи показала ей найденный
фонарик с фамилией Нолинджер и что за квартиру молодоженов предстояло
платить ей. И разумеется, как полагалось литератору, Эстелла помнила немало
стандартных сюжетов — принц-студент, Золушка, — в которых иностранец,
помолвленный с местной девушкой, оказывается у себя на родине богатой и
знатной персоной.
— В подобных вещах я не разбираюсь, но я готова на все, лишь бы Анна-
Софи была счастлива. И если Тим посмеет обидеть ее, я убью его своими
руками!
— С какой стати? — удивился Эмс. — Он чудесно относится к Анне-
Софи. Мне всегда казалось, что неприкаянному Тиму недостает именно прочной и
мирной французской семьи и нежных забот умелой жены-француженки.
— Но с чего вдруг вы так забеспокоились? — поинтересовалась
Дороти.
Эстелла помедлила с ответом. Ей не хотелось проявлять откровенный интерес к
деньгам. Она вовсе не была алчной — она презирала деньги, а в особенности
людей, которые открыто охотились за ними, и подобные персонажи в ее книгах
всегда получали по заслугам, к примеру месье Тодо в романе
Несколько раз
.
Уже был составлен список приглашенных, были завершены все приготовления к
свадьбе, но до сих пор, хотя до свадьбы осталось всего восемь недель, что-то
— возможно, особенности французского характера — мешало Эстелле навести
справки о будущем зяте. И кроме того, во Франции бытовало убеждение, что все
американцы богаты. Поэтому Эстелле было нечем оправдать свой чрезмерный
интерес к прошлому Тима, разве что материнским любопытством и заботой, ибо
какая мать не желает своему ребенку материального благополучия?
— Видите ли, это очень щекотливый вопрос... Мы знаем Тима. Его отец —
прекрасный человек, истинный американец, занимающийся гостиничным делом. Это
для нас никогда не было тайной.
— Однажды я виделся с его отцом, — подхватил Эмс. Он уже понял,
что Эстелла и Анна-Софи не имеют никакого представления о социальной
принадлежности Тима — ни та ни другая никогда не бывали в Америке.
— Вы не знаете, это действительно крупный бизнес? Его масштабы вам
известны?
— Отели
Парагон
— это целая сеть. Но почему вы спрашиваете?
— Может ли она иметь какое-то отношение к фамилии Нолинджер-Уэбб?
—
Нолинджер-Уэбб
— еще одна сеть отелей, агентств по прокату
автомобилей и так далее. Я очень сомневаюсь, что Тим — прямой наследник
династии Нолинджера-Уэбба, если вы спрашиваете об этом, — поспешил
ответить Эмс, которому впервые пришло в голову, что в догадках Эстеллы есть
доля правды. Неужели Тим и вправду обделенный младший сын, отвергнутый
бунтарь из семейства владельцев империи? Аромат крупных американских
состояний всегда витал над Парижем, но ни разу не овевал Тима.
— Но вы в этом не уверены, — заметила Эстелла весьма ободряющим
тоном.
— Нолинджер — редкая фамилия. Возможно, речь идет об одной и той же
семье, но нельзя сказать, насколько близким ее родственником является отец
Тима. Надо бы разузнать у него. Мне больше ничего не известно. Это ключи
Тима?
— Нет-нет, Тим тут ни при чем, но фамилия заставила меня насторожиться.
Я ни о чем не расспрашивала и вряд ли стану расспрашивать Анну-Софи, но не
перестаю гадать, знает ли она, что Тим имеет отношение к владельцам сети
отелей.
— Они наверняка рассказывали друг другу о своих семьях, —
предположил Эмс. — Скорее всего Анне-Софи уже известны все подробности.
— Вам не кажется, что это несколько вульгарно — успокаивать себя тем,
что в число родственников Тима входят крупные бизнесмены? И все-
таки... — Эмс понял, что Эстелла и вправду пытается успокоить
себя. — Что вы об этом думаете? Его манеры безупречны, но ведь его мать
говорит по-французски. Кроме того, он учился в Швейцарии. А вырос в Стамбуле
или в каком-то другом странном месте. И что все это значит? Ровным счетом
ничего.
— По-моему, то, что его отец жил в Стамбуле, тут действительно ни при
чем... но почему бы вам не расспросить самого Тима? — предложил Эмс.
— Расспросить Тима! Об этом не может быть и речи.
Это очень милая семья, maman, — однажды сказала матери Анна-
Софи. — Я видела фотографии дома, в котором живут родители Тима, —
очень симпатичного белого деревянного дома в Америке, — но гораздо чаще
они обитали в Европе, где работал его отец. Ты же знакома с месье
Нолинджером
.
— Его портмоне... кажется, по-английски это называют
бумажник
? Раньше
эта дорогая вещица недвусмысленно указывала на статус мужчины, а теперь все
чаще встречаются нейлоновые бумажники. То же самое касается обуви —
Рибок
или
Найк
. Я решительно ничего не понимаю, — жаловалась Эстелла
княгине Дороти и Эмсу.
В такси по пути домой Эмс воскликнул, обращаясь к Дороти:
— И как мне это раньше не пришло в голову? Наследник огромного
состояния! В Тиме всегда было что-то странное и загадочное. Неужели это
правда?
— Скорее всего его единственная тайна — судимость и тюремное
заключение, — не согласилась с ним Дороти.
И они с Эмсом рассмеялись, наслаждаясь возможностью нарушить священное табу
американцев, живущих за пределами родины, — не расспрашивать друг друга
о своем американском прошлом и не подвергать сомнению рассказы друзей,
выдумывать которые вправе каждый экспатриант.
— А Клара Крей и этот таинственный незнакомец? — вспомнила Дороти.
— Расскажите мне что-нибудь об этой женщине, которой, как вы сказали,
заинтересовался Тим, — попросила Эстелла, прощаясь с княгиней. Мало кто
из французов видел голливудскую картину с Кларой в главной роли, знал,
откуда она родом, и помнил ее фамилию — Холли; они называли ее мадам Крей.
Эстелла уже ощущала смутную неприязнь к этой женщине — вероятно, из
солидарности с Анной-Софи и от присущего француженкам инстинктивного
недоверия ко всем женщинам, за исключением близких подруг. Но когда речь шла
о мужчинах, не следовало доверять даже подругам. — Она блондинка?
— Нет, у нее короткие вьющиеся темные волосы, довольно смуглая кожа и
очень большая грудь, как у итальянской актрисы.
— Да, совершенно верно, — подтвердил Эмс Эверетт.
ГДЕ ЖЕ ГАБРИЕЛЬ? Тим и Анна-Софи нашли Делию Сэдлер сидящей за мраморным столиком в темном
углу кафе рядом с отелем
Мистраль
; перед ней стояла пустая кофейная чашка.
Делия выглядела одинокой, взволнованной и испуганной. Ее тонкие плечики под
полосатой рубашкой мелко дрожали, она возила по столу салфеткой, пытаясь
взять себя в руки и успокоиться. Заметив Тима со спутницей, Делия просияла и
с облегчением замахала рукой. Анна-Софи поспешно бросилась к ней, восклицая:
— Знаете, я была там, я видела вас на
Блошке
! Я видела все! Ужасное
зрелище!
Делия узнала ее, миловидную белокурую курильщицу, которая и теперь курила.
Анна-Софи курила непрерывно, словно сигареты помогали ей держаться в
вертикальном положении. По глазам Делии Тим понял, что она узнала Анну-Софи.
Затем Делия перевела взгляд на сигарету и, наконец, на самого Тима. Ее
озадачила связь Тима, отзывчивого репортера-американца, и этой молодой
француженки.
— Это Анна-Софи, — объяснил Тим.
— Я видела вас тем утром, — напомнила Анна-Софи и протянула руку.
Все это поначалу слегка сбило Делию с толку, жест Анны-Софи удивил ее, и она
мгновение колебалась, прежде чем пожать руку новой знакомой. Обмениваются ли
рукопожатиями американки? Тим никак не мог припомнить. Похоже, Делия была
рада видеть их.
— Простите, что побеспокоила вас, мне не следовало звонить, но я была в
панике. Кажется, они арестовали Габриеля. Моего коллегу, — пояснила
она.
Анна-Софи села рядом и жестом подозвала официанта.
— Je prends un caf?.
— Выпейте еще кофе, — предложил Тим Делии. — Une bi?re, s'il
vous pla?t. Так что же случилось?
Делия, собравшись с мыслями, начала рассказывать.
Доверчивая по натуре, уверенная в своей безопасности, правах и статусе
американской гражданки, несмотря на потерю паспорта, влюбленная в Габриеля
Биллера, Делия тем не менее проснулась сегодня утром в более подавленном
настроении, чем вчера. Она вспомнила про агентов ФБР и журналиста Тима:
похоже, все они чего-то добивались от нее, ждали информации, предположений,
сотрудничества, а она ничем не могла им помочь. Притворяясь друзьями, они
что-то выведывали, а потом уходили, бросив ее одну. Впрочем, два Фрэнка
пообещали вернуться и проверить, как у нее дела.
— Но они не вернулись. Я проторчала в отеле целый день, а это четвертый
день моего пребывания во Франции. Мне хотелось сходить хотя бы в Лувр, ради
этого я и приехала сюда, — жаловалась она. — Мне дорог каждый
день, их в запасе осталось всего четыре.
Утром она долго сидела за чашкой кофе в крохотной комнате для завтрака возле
вестибюля отеля, пока буфетчица не начала выразительно посматривать на нее.
Торговцы и коммерсанты залпом выпивали свой кофе, съедали похожие на кирпичи
куски неподжаренного хлеба без повидла; апельсиновый сок в меню не значился.
Делия думала о своем паспорте, о том, как агенты ФБР сказали Тиму:
Пожалуй,
вам не следует писать об этом в газету. Вам это ни к чему: случай ничем не
примечателен, но французы обидчивы, и если выяснится, что эта история попала
в газеты, положение мисс Сэдлер осложнится
.
Тим в этом сомневался, но смирился, посчитав слова агентов своеобразным
комплиментом власти журналистов, способных оказать влияние на юридические
процедуры и осложнить международные отношения.
— Я тоже долго думал о разговоре с Фрэнками, — сказал он, выслушав
Делию. — И правда, зачем мне писать обо всем этом? Но с другой стороны,
почему бы и нет?
— У меня еще оставались пятьсот франков, которые одолжила мне в субботу
Клара Холли. Но мне уже опротивела еда из ресторана при отеле, счет за
которую включали в общий. Я знала, что скоро должны прийти деньги из
Орегона, поэтому решила перекусить где-нибудь в другом месте, поблизости,
чтобы не нарушать обещание не покидать отель.
На узкой улочке маленькие кафе попадались на каждом шагу, а на углу
находился ресторан
Le Bon Tabac
— еще одна загадка чужой страны.
— В Орегоне любой мигом прогорел бы, вздумай он назвать свой ресторан
Хороший табак
, — сказала Делия.
Она устроилась за столиком снаружи, у ресторана, поскольку день был
солнечным, хотя и холодным, и кроме того, Делия надеялась, что в этом
случае, если вдруг явится полиция, ее не обвинят в попытке сбежать. Будучи
убежденной вегетарианкой, она заказала сандвич с сыром, который оказался
громадным, из целой половины длинного багета, чему она только порадовалась —
прошел час, прежде чем она сумела дожевать его. Двадцать два франка. Как
только Делии принесли ее заказ, она снова задумалась о своих злоключениях, о
том, что стало с Габриелем и что сказать родным, когда она вернется домой.
Дома, в Орегоне, она, конечно, расскажет о мужчине, убитом на Блошином
рынке. И о том омерзительном случае, который произошел в туалете ресторана,
в подвале, куда она зашла. Описывая этот эпизод Анне-Софи и Тиму, она
пристально наблюдала за ними, стараясь понять, шокированы они или нет.
— Туалет оказался общим, для мужчин и женщин, с отдельными кабинками с
прочными дверями, но все они были заняты, и чтобы попасть внутрь, следовало
заплатить два франка. Целых два франка! Я решила дождаться, когда кто-нибудь
выйдет, и проскользнуть внутрь. В конце концов из одной кабинки вышел
мужчина, но когда я попыталась придержать дверь и тем самым сэкономить два
франка, он даже не подумал помочь мне. Вы только представьте себе! Какой
эгоизм! В Америке так не делают. Там даже женщина помогла бы мне, придержала
бы дверь, не говоря уж о мужчинах!
Но тот мужчина крепко захлопнул дверь кабинки, а когда Делия попыталась
опустить в щелку двухфранковую монету, то обнаружила, что дверь опять
заперта и ее монета не пролезает в щель. Незнакомец не спеша вымыл руки и
удалился.
Пока Делия ждала, когда освободится другая кабинка, из нее вышла женщина. И
из нее же вышел мужчина! Делия была потрясена. Наверное, всем известно, что
в этом ресторане,
Le Bon Tabac
, кабинки звуконепроницаемые, вот люди и
снимают их за два франка, чтобы заниматься сексом, употреблять наркотики или
что там еще они делают! Делия попыталась представить секс в вертикальном
положении, в тесной кабинке туалета.
Женщине на вид было немногим больше двадцати, и она ничуть не походила на
проститутку. От нее вовсе не веяло развязностью или покорностью судьбе — в
сущности, она казалась довольной. Она взбила волосы перед зеркалом и
улыбнулась своему отражению, ничем не выдавая раздражения.
Выслушав эту историю, Анна-Софи и Тим рассмеялись, и их смех шокировал
Делию.
Она поднялась наверх, в ресторан, заказала кофе за семь франков и
постаралась как можно медленнее пить его. Затем она перешла через улицу,
зашла в кафе и выпила еще кофе —
caf?
— за шесть франков пятьдесят
сантимов. Оказалось, здесь есть чему поучиться! Как странно! Пока она не
стала жертвой чужого убийства, ее интерес вызывали только дорогая, но
поблекшая п
...Закладка в соц.сетях
