Жанр: Любовные романы
Брак
...нщины
спали в лесу, бесстыдно раскинувшись и раздвинув ноги, в окружении тушек
кроликов и белок. Свора собак под присмотром херувима ждала пробуждения
богинь; под прикрытием низко нависающих над поляной ветвей сатиры любовались
налитыми грудями, манящими расщелинами, пышными ягодицами красавиц.
Сидящий рядом мужчина заметил, куда смотрит Клара, и объяснил:
— Диана — богиня охоты. Копия картины Рубенса.
Кровь прихлынула к щекам Клары. Невольно она обернулась к собеседнику —
рослому, лысеющему, но еще привлекательному французу в куртке цвета хаки.
— Традиции охоты, — продолжал мэр Бриак, — формальные
традиции в том виде, в котором они дошли до нас, ибо, как известно, человек
охотится с незапамятных времен, — так вот, эти традиции были
классифицированы во времена Людовика XIV, который также был великим ученым и
покровительствовал известным натуралистам, таким, как Бюффон...
Клара беспокойно заерзала. Обращение к вековым традициям, к истории Франции,
к королевским привилегиям выглядело несправедливо и неуместно рядом с
реальностью — жестокостью, страданиями, жаждой крови, стремлением убивать,
которое так легко переносится с животных на человека. Она переписала подпись
с одной из гравюр Дюрера и теперь разыскала этот листок в сумочке,
приготовившись прочесть вслух:
Qui tue la b?te par plaisir plus que par
n?cessit? offense le P?re
.
Но листок был зажат в руке, рука безвольно повисла, Клара не могла
выговорить ни слова. Наверное, все дело в похотливых сатирах, рожденных
воображением Рубенса, или наготе спящей Дианы и ее нимф, таких беззащитных и
похожих на убитую добычу. Странно, что на картине, подчеркивающей связь
охоты и секса, изображена богиня целомудрия. Что означает для французов
слово v?nerie? Внезапно Кларе стало неловко, она почувствовала стыд,
очутившись в одной комнате с десятком охотников мужского пола. Хищники! В
луче яркого осеннего солнца, заглянувшем в высокое окно, танцевали пылинки,
в комнате становилось душно. Еще хуже дискомфорта было чувство
безысходности, возникшее неизвестно откуда. Клара уставилась в пол, чтобы не
смотреть на картины, на ряд гравюр с изображением охотников — бесчисленного
множества охотников — и их добычи. Они убивают ради удовольствия.
Tuer par plaisir. Эта ассоциация с наслаждением вдруг стала для нее
очевидной. Plaisir в его сексуальном смысле. Мужская энергия нагревала
воздух в комнате, заряжала пылинки, будто ионы некоей чуждой силы, душила
ее, внушала страх. Незнакомое, пугающее ощущение пульсировало где-то возле
переносицы, словно там образовалось отверстие, пулевая рана. Клара поняла,
что ее глаза наполняются слезами. Сейчас она расплачется. У нее перехватило
горло, первая слеза покатилась по щеке, грудь стиснула рука безымянной
скорби и гнева. Она быстро поднялась, решив сделать вид, будто ей
нездоровится, у нее приступ аллергии — что угодно.
— Благодарю, — пробормотала она, — к сожалению, я
опаздываю... мне надо уйти... я не согласна... мой муж...
И, пошатываясь, она покинула комнату. Ее противники были изумлены и не
остановили ее, а только, приподнявшись, молча смотрели ей вслед. Женщина за
библиотечным столом долго колебалась, не зная, стоит ли произнести
риторическую формулу прощания —
Bonne fin d'apr?s-midi, madame
, но
промолчала. Клара выбежала на усыпанный гравием двор и торопливо села в
машину.
Глава 11
ВЫ БУДЕТЕ В БЕЛОМ? По понедельникам Блошиный рынок работал, но как-то вяло, не в полную силу,
облегченно вздыхая оттого, что воскресные посетители вернулись к работе, а
толпы туристов рассеялись. Торговцы беседовали между собой и с
немногочисленными посетителями рынка, которые вернулись за приглянувшимися
им вчера вазой, столиком, терракотовой статуэткой. Завязывались серьезные
переговоры, наличные в конвертах перекочевывали из нагрудных карманов в
ящики столов, паштет и тертая морковь распространяли острый чесночный
аромат.
Завтрак Анна-Софи провела в обществе торговца гравюрами из Лиона, в
ресторане
Перголезе
, но это был единственный повод покинуть наблюдательный
пост, откуда хорошо просматривалась дверь, ведущая к лестнице, и где она
могла заметить всякого, кто поднимается на второй этаж склада или спускается
оттуда.
Утром, когда Анна-Софи пришла на работу, сторож уже отпер дверь, и узнать,
провел ли кто-нибудь ночь на складе, было невозможно. Не известно, там ли
еще тот американец и был ли он вообще. Нераскрытая тайна приобрела особый
шарм, дразнящее очарование, которое отвлекало Анну-Софи от обычных дел.
После завтрака она сходила наверх одна, хотя из осторожности сообщила месье
Пекюше, куда идет. На складе никого не оказалось. Анна-Софи почувствовала,
что здесь побывал незнакомец, хотя и не заметила реальных следов его
пребывания. Как и вчера, ее охватило боязливое возбуждение. Почти с
сожалением она опустила жалюзи в конце рабочего дня и отправилась по делам,
помня, что сегодня ей предстоит ужинать с матерью и обсудить некоторые
вопросы, касающиеся ее свадьбы.
Стоял октябрь, а свадьба Анны-Софи и Тима была назначена на десятое декабря.
Большую часть приготовлений расторопная Анна-Софи уже выполнила, советуясь с
Тимом и мадам Луизой Экс, специалистом по организации свадеб, офис которой
находился в универмаге
Бон Марше
. Рыжеволосая мадам Экс отличалась
пышностью форм, одевалась в черное, носила очки на цепочке и излучала
серьезность, особенно ободряющую Анну-Софи по сравнению с беспечным
равнодушием ее матери. С приглашениями возникло немало проблем. Было уже
пора — и даже немного поздно — заказывать их, но текст еще не успели
составить, тем более что семья одного из новобрачных была англоязычной.
Хотя Эстелла признавала саму идею брака, Анна-Софи так и не могла понять,
какие из атрибутов традиционной церемонии ее мать считает нелепыми. Мать
презрительно рассмеялась, когда Анна-Софи заговорила о визитке для Тима. Ее
героиня Раймонда в
Плодах
вообще восставала против мэрии и церкви!
На что
мне сдались эти тупые законники!
— восклицала она, демонстрируя
восхитительную пылкость.
Со своей стороны, мадам Экс быстро распознала в Анне-Софи молодую деловую
женщину, лишенную материнской опеки, но нуждающуюся в советах. Они так
сблизились, что мадам Экс давала Анне-Софи советы по самым разным вопросам,
выходящим за рамки формальностей. Подобные отношения мадам Экс поддерживала
с множеством молодых женщин и зачастую с их матерями, не на шутку
опасающимися допустить во время свадебной церемонии какую-нибудь
непростительную ошибку.
— Вы будете в белом? — спросила мадам Экс.
Анна-Софи кивнула, и ее собеседница слегка нахмурилась.
— Этот цвет больше подошел бы... юной девушке.
Неужели Анну-Софи мадам Экс сочла староватой для невесты? Этого Анна-Софи и
опасалась, зная, что несколько запоздала с первым браком.
— Для очень юной девушки, почти подростка, — добавила мадам Экс,
стараясь соблюсти тактичность. — Дело в том, что белый цвет — старинный
символ девственности. Эта ассоциация настолько глубоко укоренилась в
сознании людей, что невеста в белом вызывает немало догадок и порой даже
насмешек, люди приходят к самым нежелательным выводам, понимаете? Именно
поэтому я предложила бы атлас оттенка слоновой кости или даже розоватый. Он
чудесно сочетался бы с цветом вашего лица и румянцем, и, в конце концов, он
ничем не хуже белого.
Анна-Софи знала сама и слышала от Тима, что и во Франции, и в Америке бытуют
одни и те же обычаи, а когда дело доходит до выбора свадебного платья,
символическим значением белого цвета обычно пренебрегают. Свое белое
атласное платье от Инес де ла Фрессанж Анна-Софи приобрела в Доме моды на
авеню Монтень, где ее школьная подруга возглавляла отдел рекламы. Венчание
должно было состояться в церкви Сен-Блез, в деревне Валь-Сен-Реми, где еще
жила бабушка Анны-Софи, мать ее отца, уже благополучно впавшая в маразм.
Прием с коктейлями — напротив церкви, в ресторанчике папаши Норана, а ужин —
в доме бабушки Анны-Софи в той же деревне. Шампанское заказали месье Браке,
поставщику ее отца; оставалось только решить, кому заказать закуски и где
провести медовый месяц.
Эстелла почти не участвовала во всех этих приготовлениях, только жаловалась
на лицемерие и суету пышных свадеб — лично она предпочла бы регистрацию или
скромное венчание в какой-нибудь крохотной альпийской церквушке. Но как
справедливо замечала Дороти Майнор, Эстелла считалась в семье
авангардисткой. Видя отчужденность Эстеллы, Тим сочувствовал Анне-Софи:
подобно большинству мужчин, он был убежден, что приготовления к свадьбе
должны доставлять особую радость девушкам и их матерям. Именно в
предсвадебный период сблизились его сестра и мать.
Что касается самой свадьбы, Тим придерживался обычных мужских взглядов,
помогал невесте по мере возможности, демонстрировал сентиментальность и
смирение. Он одобрил выбор марки шампанского и блюд и решительно настоял на
церковной церемонии. Эстелла пожурила его за такую настойчивость, заявив,
что ее мог проявить только истинный американец, воспринимающий религию
всерьез. Тим и правда не видел существенной разницы между американскими и
французскими бракосочетаниями — ни в предпосылках, ни в таких деталях, как
платье невесты, пирог, тент, если дело происходит летом, полосатый навес,
под которым — Тим сам это наблюдал — некоторые его товарищи по колледжу,
американцы, превращались в молодых супругов. Через все это предстояло пройти
любому мужчине, и он спокойно относился как к традициям, так и к выбору
будущей жены. Анна-Софи еще не успела побывать в Америке, у родных Тима, но
его отец часто приезжал в Париж, познакомился с семьей невесты сына и
сообщил ему, что Анна-Софи — прелестная девушка, хотя ее мать несколько
эксцентрична. Мать Тима и Анна-Софи знакомы были заочно, поддерживали
вежливую переписку.
Тим и Анна-Софи явились к Эстелле пораньше, опередив остальных гостей, чтобы
обсудить с ней нечто важное — квартиру, которую они нашли. Наконец-то
подыскав квартиру, оба испытали огромное облегчение, поскольку каждому
пришлось потратить уйму времени на поиски довольно просторного, но вместе с
тем приятного и не слишком дорогого жилья, пригодного для семейной жизни.
Тиму не очень-то нравилось заниматься поиском квартиры. В его обязанности
входил осмотр квартир в те дни, когда Анна-Софи была занята; ей же
оставалось изучать в
Фигаро
объявления о сдаче трех— или четырехкомнатных
апартаментов в приемлемых округах (пятом, шестом, седьмом), а также бегло
просматривать объявления, где были указаны первый, второй, восьмой и девятый
округа, и, пожалуй, четырнадцатый, хотя при этом они поселились бы совсем
рядом с maman. Несколько раз побывав в предлагаемых квартирах вдвоем, они
поняли, что такие осмотры лучше поручать Тиму, более сдержанному человеку.
Все непривычное, своеобразное, неприглядное повергало Анну-Софи в уныние.
Как люди могут жить в таких условиях!
— стонала она, чувствуя, что они с
Тимом оказались на краю пропасти, куда так легко упасть и погрязнуть в
трясине нищеты и убожества. Она мечтала не об этом, не такими были ее
представления об идеальном союзе, уродливая квартира казалась ей
олицетворением всех неудач и компромиссов мира, насмешкой над чаяниями
людей. Ее эмоции озадачивали Тима: он думал, новобрачные должны быть
равнодушны ко всему, что творится вокруг. Он напоминал, что им просто нужен
свой угол, чтобы как можно чаще заниматься любовью. Однако он смирился с
необходимостью ограждать Анну-Софи от волнений во время поиска квартиры. И в
отличие от нее у Тима был свободный график работы.
Он старался не слишком много думать о практической стороне супружеской
жизни, полагая, что с затруднениями надо справляться по мере того, как они
возникают. Наблюдая изнанку чужой жизни, такой тоскливой и убогой, мелочной
и несовременной, Тим приходил в состояние подавленности, подобно его
невесте. Французские квартиры казались ему слишком тесными. В прачечных
устраивали детские, кухни помещались в стенных шкафах. Кухни в американском
стиле угнетали его, выглядели слишком колкой критикой в адрес безжалостной,
с точки зрения французов, американской прагматичности, заставляющей в случае
необходимости совмещать кухню с гостиной. Хотя настоящие американские кухни
никогда не размещали в гостиной, само название, cuisine am?ricaine,
указывало на умение импровизировать, которым, как надеялся Тим, ему не
придется пользоваться, но которое в случае применения означало бы
нравственное поражение. И потом, такая изобретательность отдавала дурным
вкусом.
Другими словами, эти cuisine am?ricaine свидетельствовали о развеселой
находчивости французов, стремлении
сохранить лицо
и одновременно
совместить кухню с гостиной в современном мире, где шесть квартир
выкраивалось из помещений живописного старого особнячка, некогда
принадлежавшего одной знатной семье. В попытках сделать свои комнатенки
пригодными для жилья и придать им своеобразный вид люди красили их стены в
темно-синий цвет или сооружали подвесные фиберглассовые потолки.
Господствовали оранжевый и розовый цвета. Сколько лестничных пролетов можно
одолеть, поднимаясь наверх пешком, а не в лифте?
В один прекрасный день Тим вдруг понял, что нашел подходящую квартиру на
улице Пассаж де Ла Визитасьон — очаровательное название, подходящий район.
Четыре комнаты и маленькая кухня. Настоящая столовая, о какой мечтал Тим,
поскольку вырос в квартирах со столовыми. А еще он научился обращать
внимание на подробности, которым придают значение французы, — к
примеру, на число окон, на то, в какую сторону они выходят, на наличие
стенных шкафов. Цена была лишь немного высоковата для них, но Тим не
сомневался, что Анне-Софи понравятся паркетные полы
в елочку
, камин с
мраморными завитушками в спальне, второй туалет, просторная прихожая. Он
воспрял духом, ощутил прилив оптимизма, какой способно вызвать только
обладание недвижимостью, и в то же время забеспокоился, что кто-нибудь купит
эту квартиру прежде, чем Анна-Софи успеет ее осмотреть.
Он позвонил Анне-Софи на работу и назначил еще одну встречу с агентом в
выбранной квартире. Не успев войти в квартиру, Анна-Софи расстроилась —
выяснилось, что она находится на втором этаже. Не слишком высоко — значит,
лифтом пользоваться не придется, что Тим счел серьезным преимуществом, а Анна-
Софи — абсолютно неприемлемым недостатком.
— В квартире будет мрачно, — сразу сказала она.
— Нет, она хорошо освещена, — возразил Тим. — Когда я
приходил сюда в первый раз, квартиру заливало утреннее солнце.
— Вот уж не думала, что мне придется жить на premier ?tage, —
произнесла Анна-Софи реплику, озадачившую Тима.
— Квартира замечательная, вот увидишь, — уверял он. — А вот и
агент.
Агент пожал им обоим руки, оглядел Анну-Софи с головы до ног и заговорщицки,
многозначительно улыбнулся Тиму. Они поднялись по лестнице.
— Месье первым осмотрел эту квартиру, — сообщил агент Анне-Софи.
В квартире она ничем не выдала своей реакции. Придирчиво и тщательно
осмотрела шкафы, изучила трещины между досками паркета и сразу определила,
сколько из них придется заменить.
Выйдя на улицу, они остановились поодаль от агента, и Анна-Софи заявила:
— В целом — tr?s bien.
— Тебе не понравилось?
— Напротив, понравилось, если бы не недостатки. Улица — tr?s bien, но
этот premier ?tage!
— А я хотел бы жить на втором этаже. Окна не над самым тротуаром, но и
лифт не нужен.
— Ты не понимаешь, как французы относятся к premier ?tage, —
назидательно и ласково произнесла она, точно обращаясь к способному ученику.
— А что тут понимать? Это предрассудок, — откликнулся Тим.
Спокойно и трезво обсудив подробности, главным образом престижность улицы,
обаяние особняка и такие преимущества, как библиотека с элегантными
встроенными книжными шкафами, они решили поехать в контору агента и
заключить договор. Они знали, что медлить не стоит. Хорошее жилье всегда
уходит быстро.
Отец Анны-Софи, врач, умер десять лет назад, но ее мать по-прежнему жила в
их семейной квартире в большом особняке XIХ века на Монпарнасе, где все
комнаты были овальной формы и выкрашены в изысканные оттенки серого цвета. У
Эстеллы выходила новая книга, к ней явился фотограф, чтобы сделать снимки
для суперобложки, и задержался дольше, чем предполагалось. Поэтому Анна-Софи
и Тим прибыли как раз вовремя, чтобы услышать, как Эстелла объясняет
фотографу:
Ну конечно, я не разбираюсь в мужчинах, я никогда не понимала
их, поэтому немало выстрадала
. На лице Анны-Софи появилось удивление;
впрочем, она давно научилась отделять известную романистку, жизнерадостную,
чувственную женщину, которая то и дело мелькала в романах Эстеллы, от матери
— члена семьи, которая упрекала ее за неудачно выбранную профессию и была
более или менее счастлива в браке с ее отцом.
Дверь Анне-Софи и Тиму открыла Эльвира. Фотограф укладывал свою аппаратуру.
Услышать продолжение их беседы Тиму и Анне-Софи не удалось. Увидев их,
Эстелла радостно вскрикнула. Она была одета в джинсы и блузку с рюшами.
— Ah! Ma fille, Anne-Sophie, et son fienc? Monsieur Nolinger! —
представила их Эстелла.
Они улыбнулись и вежливо кивнули фотографу. Эстелла обняла дочь и Тима.
— Недавно Анна-Софи перенесла ужасное потрясение, став свидетельницей
убийства на
Блошке
— вы, конечно, слышали о нем? — спросила Эстелла у
фотографа.
Разговор опять прервался: серебристый зонтик, любитель самостоятельно
принимать решения, раскрылся с негодующим треском, и бедняге фотографу
пришлось начинать все заново.
Тим и Анна-Софи старались не смотреть на замученного фотографа, смущенного
неповиновением зонтика. Эстелла, смущенная тем, что ей пришлось играть роль
романистки в присутствии Анны-Софи — в кругу семьи она старалась не
упоминать об этой стороне своей жизни, — предложила им аперитив и
выслушала их рассказ о квартире, которую сочла вполне подходящей. А это было
немаловажно, поскольку при покупке бо?льшую часть за Анну-Софи предстояло
заплатить Эстелле.
СЛЕЗЫ В ТЕННИСНОМ КЛУБЕ МАРН-ГАРШ-ЛА-ТУР
Вместе с Тимом Эстелла приглашала на ужин и других американцев, чаще всего —
Дороти Штернгольц и иногда Эмса Эверетта. Но сам Тим при этом чувствовал
себя неловко, видел, как подчеркивается его отличие от французов, словно с
национальностью следовало считаться прежде всего. Выждав, когда княгиня
Штернгольц и Эмс Эверетт попробуют портвейн, Эстелла пригласила гостей к
столу.
— На ужин у нас будет шедевр моего собственного изобретения, а потом вы
скажете, понравился он вам или нет. — Эстелла не была искусной
кулинаркой, но недостаток мастерства компенсировала безупречным качеством
ингредиентов — как один из ее персонажей, графиня Морильи, склонная петь
дифирамбы кабачкам и свекле. — Это омлет с трюфелями. Но не спешите
винить меня в расточительности: трюфели китайские! Пахнут они совсем как
настоящие, и зеленщик ручается, что они не теряют аромат даже в
приготовленном виде. Вот мы и проверим! Надеюсь, Тим ест яйца? Я же знаю,
как американцы относятся к ним.
Анна-Софи вдруг вспомнила, что никогда не видела, чтобы Тим ел яйца, однако
она понятия не имела, в чем дело — в его принципах или в том, что такую еду
ему никто не предлагал. Вопрос был адресован Тиму, который с рассеянным
видом объявил, что готов съесть омлет; Эмс и Дороти поддержали его.
Все отнеслись к еде с приличествующим почтением. Эстелла обладала истинно
французским умением представлять в выгодном свете каждый аромат, каждое
блюдо, каждую идею как предназначенные специально для важных гостей.
Вероятно, в этом заключается и изюминка ее литературного стиля, подумал Тим.
Я бы хотела предложить вам это восхитительное варенье из красной
смородины
, — произносила Эстелла с таким видом, с каким могла бы
сказать:
Я хотела бы предложить вам этот редкостный и совершенный эпитет
.
И вправду, и варенье и эпитет казались особенно аппетитными, несмотря на то
что позднее Анна-Софи с неуместной для дочери язвительностью сообщала, что
варенье, как и все прочие угощения, куплено в
Монопри
.
— Анна-Софи, расскажи нам, какое у тебя будет свадебное платье? —
вскоре осведомилась княгиня Штернгольц.
— Ну конечно! Мне оно так нравится! От Инес де ла Фрессанж. Лиф из
белого шелка, с белым тюлевым чехлом, длинные рукава, круглый вырез, юбка из
органзы, отделанная шелковыми лентами. Все очень просто, но, по-моему, мило.
Тим удивился, услышав, что Анна-Софи довольна платьем, поскольку она
придерживалась французского обычая восклицать:
О, вы преувеличиваете!
— в
тех случаях, когда американки обычно говорят:
Благодарю!
Ее мать усмехнулась, глядя на Тима. Эстелле казалось, что и она сама, и Тим
с одинаковым терпением и снисходительностью наблюдают за всей этой
предсвадебной суетой. К счастью, Анна-Софи ничего не заметила. Когда она
ловила эти заговорщицкие взгляды, зачинщицей которых неизменно бывала
Эстелла, то начинала по-детски дуться, а позднее жаловалась Тиму, что с ней
обращаются как с ребенком, с несмышленой девчонкой.
— Надо же тебе что-нибудь надеть, — преданно откликнулся Тим,
проигнорировав усмешку Эстеллы.
— У нас будет самая традиционная свадьба, — немного раздраженно
объяснила Эстелла Эмсу и Дороти. — По-моему, Анна-Софи еще не успела
объяснить Тиму, что предстоит надеть ему.
— Мужчинам нравится наряжаться, — заявила Анна-Софи. — Только
вспомните их мундиры и охотничьи костюмы, килты, головные уборы!
Когда спор, вызванный этими словами, утих, возникла пауза, которую Тим счел
своим долгом заполнить. Обычно обязанность развлекать общество свежими
анекдотами и свежими сплетнями возлагалась на него, общительного человека, а
не на Анну-Софи, целыми днями прикованную к прилавку, и не на Эстеллу,
занятую хоть и творческой, но сидячей работой. Часто Тим приукрашивал свои
истории в расчете на Эстеллу и ее вымышленный мир отчаянных людей. Он
продолжал надеяться, что рано или поздно она безоговорочно одобрит выбор Анны-
Софи. Эстелле и вправду нравились его рассказы — в такие минуты Тим казался
ей более наблюдательным и проницательным, чем остальные мужчины. Порой она
даже побаивалась, что общество Анны-Софи ему вскоре наскучит. По мнению же
самого Тима, Эстелла постоянно недооценивала свою дочь.
На этот раз Тим рассказал собравшимся, что видел Клару Холли с незнакомым
мужчиной в теннисном клубе
Марн-Гарш-ла-Тур
близ Булони. Обычно играя в
теннис по понедельникам, а если позволяла работа — и по пятницам, Тим
отправился в этот не слишком удобный и отдаленный теннисный клуб вместе с
английским скульптором Адрианом Уилкоксом. Как правило, Тим обыгрывал
Уилкокса, но в этот раз Уилкокс разгромил его в пух и прах и так
обрадовался, что предложил выпить пива в баре. Уилкоксу хотелось
отпраздновать победу. Поражения представлялись Уилкоксу метафорами упадка,
бессилия, а этот выигрыш — возрождением, символом бессмертия и исполнения
желаний.
Тим согласился составить ему компанию, но предупредил, что к ужину должен
быть дома — по понедельникам они с Анной-Софи ужинали у ее матери, и Адриан
прекрасно знал об этом. В качестве закуски они выбрали
английские сандвичи
— для французов характерно приписывать английское происхождение еде,
вызывающей угрызения совести, — и заказали по паре кружек пива. Тим
сидел лицом к двери, поэтому сразу увидел вошедшую в бар Клару Холли. Она
была чем-то озабочена, даже взволнована. Тима она не заметила.
— Что мне нужно было сделать? Теперь-то я понимаю. Поздороваться. Но к
тому времени, как я решился, было уже поздно.
Она чуть не плакала, заказывая какой-то напиток, с виду напоминающий джин. Я
сразу лишился всех преимуществ: вряд ли Клара обрадовалась бы, обнаружив,
что ее застали в баре плачущей, за стаканом неразбавленного джина.
— Это так по-американски, — вставила Эстелл
...Закладка в соц.сетях
