Жанр: Любовные романы
Брак
...ке, говорилось об
ограблениях оружейных магазинов, бомбах, подброшенных в места скопления людей, о
вспышках насилия, привлекших
пристальное внимание журналистов, - в Уэйко, Руби-Ридж. Да, Клара признавала,
что эта череда трагедий настораживает.
Серж воображал себе фильм грандиозного размаха, запечатлевший весь гнев,
накопившийся у жителей прерий, отражение
внутреннего протеста всех патриотов всех стран, безнравственности любых
притеснений.
Ибо кино, при всем его ограничении в том, что касается передачи идей,
присуще преимущество движения и широты.
Кадр, или экран, казался Сержу бесконечно широким, безграничным, как разум;
оставалось лишь найти подходящие
визуальные образы, чтобы заполнить это пространство. Существовали образы для
таких абстрактных понятий, как свобода,
природа, потенциальные возможности, мало-помалу перерастающие в реальные, и
задачей режиссера было найти и передать
их наряду со всей комедией, красотой и прелестью жизни. Серж неизменно
представлял Себе эту "жизнь" как человека,
удовлетворенно прислонившегося спиной к освещенной солнцем стене, в сомбреро,
надвинутом на лоб, с улыбкой на лице,
завернутого в синий плащ, с прищуренными внимательными глазами. Кадры
выстраивались в определенном порядке, как
ходы в игре. Какая красота - по сравнению с путаницей и сбивчивостью сюжетов в
книгах с их желтоватой бумагой и
заляпанными корешками; впрочем, книги он тоже любил. Он любил их как
предшественников кино, неуклюжих,
двухмерных, лишь отдаленно напоминающих человеку о долге, желаниях и страсти.
- Не забудь, что сегодня приедет тот журналист. Его зовут Тим Нолинджер, -
сказала Клара.
Глава 16
МАНУСКРИПТЫ
Тим взял машину Анны-Софи, чтобы успеть выполнить все намеченные на
сегодня дела. Едва он сел за руль, как
зазвонил телефон. В трубке послышался сбивчивый, испуганный голос Делии.
- Вчера ночью кто-то пытался вломиться ко мне в комнату, - затараторила
она. - Я точно знаю: кто-то охотится за
мной, кто-то свел счеты с Габриелем...
Тим постарался успокоить ее как мог и попросил дождаться его в кафе рядом
с отелем, предупредив, что сможет
приехать только к часу дня.
Встреча с Сержем Креем была назначена на утро. До замка Тим добрался,
следуя указаниям, которые предоставили
ему в парижском офисе студии "Манди Бразерс". Замок располагался близ Этан-лаРейна,
совсем рядом с Марн-Гарш-ла-Тур
и деревушкой Валь-Сен-Реми, где жила бабушка Анны-Софи; он стоял в стороне от
дороги, среди чахлых, посаженных
рядами деревьев и кустов рододендронов. Живописный большой особняк, или, если
угодно, маленький замок XVIII века,
стоял посреди запущенной рощи, занимающей несколько гектаров; ближе к дому был
разбит цветник в английском стиле, где
еще цвели астры. Подъехать к дому можно было либо по длинной аллее, начинающейся
за внушительными воротами, либо
со стороны стоянки у дороги, проложенной еще в том же XVIII веке. Тим решил
подъехать к дому по аллее.
Дверь открыла не горничная, а сама Клара Холли, хотя откуда-то из глубины
дома доносились шум пылесоса и голоса.
Сегодня утром, в джинсах, Клара выглядела еще эффектнее, чем предыдущим вечером.
Ее красота казалась естественной,
полученной в дар от природы, а не приобретенной благодаря наряду и макияжу:
большие глаза с поволокой, яркие и без
помады губы, чуть припухшие, роскошная свежая кожа. Тим так и не смог
определить, помнила ли Клара о его приезде.
Она провела гостя в превосходно обставленную гостиную со стенами, просто
выкрашенными белой краской -
наверное, когда-то их украшали панели и позолота, - и оставила у камина.
Несмотря на внушительные размеры, комната
выглядела уютной, будто здесь по-прежнему витал дух исчезнувшей мебели XVIII
века. Ее заменили классические, но
довольно банальные современные вещи - кожаные кресла от Имса, журнальный столик
от Миса, лампа от Ногучи,
неизбежный Уорхол у стены и яркая голубизна "Венеры" Ива Клайна.
При виде Клары Тиму вспомнились события минувшего дня. Как ни странно, он
был потрясен, увидев, что Клара
Холли так беспечно сидит в баре, словно уличная девка, пусть даже в баре
респектабельного теннисного клуба, в котором
она, вероятно, состоит. Мысленно он вернулся к этой сцене; она не имела ровным
счетом никакого значения, но своевольно
вторгалась в его размышления. Когда тот француз заговорил с Кларой, она
вспыхнула, словно юная девушка. Давний друг?
Нет, наверняка незнакомец - это ясно по тому, как осторожно оба вели разговор, и
по тому, какой сдержанной была Клара.
Тиму вспомнилось, как она пила джин и смеялась, как ее лицо, теперь такое
вежливо-непроницаемое, оживилось во время
разговора с незнакомцем. При этом у нее на щеках появились детские ямочки. Все
это напоминало сцену из фильма. Тим
вообразил, как кто-то сказал "стоп!" и Клара мгновенно надела на себя привычную
отчужденно-вежливую маску.
Он задумался о том, как влияют на представления о характере человека
фильмы с его участием - и наоборот, как
фильмы выхватывают из жизни образ сидящей в бара" печальной женщины, к которой
подсаживается какой-то мужчина, и
позволяют делать выводы о ее характере. Надо будет расспросить Крея об архетипах
из фильмов и книг, обо всех этих
героинях ХЗммета и Чандлера. Ах да! В барах обычно сидят не героини; а
распущенные девчонки, соблазнительницы, даже
преступницы. Но только не порядочные женщины.
С женщинами, сидящими в баре, неприятностей не оберешься - таково
общепринятое мнение; оно идет вразрез с
прежними представлениями о Кларе как о корректной, уравновешенной, выдержанной
особе. Неужели на уровне
подсознания он беспокоился об Анне-Софи, гадал, случалось ли ей когда-нибудь
бывать в барах, скажем, во время деловых
поездок по стране? Разумеется, случалось, а почему бы и нет? Но что это с ним?
Ему вспомнилась Эмма Бовари. Будет ли
Анна-Софи несчастна после свадьбы? Была ли несчастна Клара Холли? Когда она
взглянула на него и сказала, что сейчас
позовет Сержа, Тим с почти болезненной отчетливостью осознал, как она
соблазнительна и как предосудительна реакция его
самого, без пяти минут женатого мужчины.
Через несколько минут Серж Крей ввалился в комнату, неуклюжий, как
медведь, задыхаясь, встряхивая головой и
сопя. Тим не ожидал такого напора мощной, почти животной энергии - стиль этого
режиссера был томным, даже
манерным. Но в самом Крее было что-то от пещерного человека. Трудно было
вообразить, чем он мог привлечь утонченную,
отчужденную Клару. Еще труднее оказалось представить их обнимающимися, впрочем,
как и любую другую пару.
Крей был коренастым мужчиной среднего роста или чуть ниже, крепким, с
редеющими седоватыми волосами, в
зеленом свитере из альпаки, вельветовых брюках и с медными браслетами на обоих
запястьях. Настороженный блеск его глаз
поражал - но, возможно, только тех, кто искал в его внешности признаки
гениальности. Тим задал себе вопрос: обратил бы
он внимание на Сержа, будь тот, скажем, продавцом мороженого или
водопроводчиком? Да, у него необычные глаза. И это
не иллюзия.
- О да, - саркастически протянул Серж, увидев, каким взглядом Тим проводил
его жену, выходящую из комнаты. -
Порой "тем образом, что возвышает натуру, один-единственный человек бывает
чудесно одарен красотой, добродетелью и
талантом" - так сказал Вазари о Леонардо. - Создалось впечатление, будто он
имеет в виду Клару и неприязненно
относится к таким качествам, как красота, добродетель и талант. - Леонардо был
сверхчеловеком вы не находите? В
коллекционировании полотен Леонардо есть что-то от мании величия. Леонардо
создан для мегаломаньяков. Билл Гейтс
скупает картины Леонардо. Можно ли сказать, что и королева Англии страдает
манией величия? Пожалуй, нет: эту
коллекцию начал собирать один из ее предков. Однажды я встретился с человеком,
который охотился за королевскими
Леонардо...
- Пойдемте наверх. Я никогда никому не показываю эти вещи, но на этот раз
изменю своему правилу по настоянию
Клары, - без предисловий перешел к делу Крей. - Сюда. Похоже, она считает, что
мне недостает общества
единомышленников и возможности побеседовать о моих сокровищах. Наверное, именно
поэтому она пригласила вас сюда.
Тима отвлекали его очки с толстыми стеклами, которые увеличивали глаза и
придавали им гипнотизирующий блеск.
Лестница оказалась широкой и крутой; коридор, начинающийся на верхней площадке,
вел, по-видимому, к нескольким
спальням. Крей отпер одну из дверей.
- Меры предосторожности. Все эти замки. Сейчас во Франции участились кражи
со взломом. Она считает, что я
слишком одинок, - продолжал Крей. - Конечно, по сравнению с Биллом Гейтсом мои
возможности не так велики, чтобы
скупать творения Леонардо или Гутенберга. Но даже если можешь позволить себе
такую роскошь, в этом нет ничего
увлекательного.
- Да, - согласился Тим, понимая, что другого ответа от него не требуется.
- Какой из манускриптов вы хотели бы увидеть?
- Даже не знаю... я хотел бы осмотреть всю коллекцию, а не что-то
конкретное, - отозвался Тим. - О
манускриптах я мало что знаю. Может быть, у вас найдется похожий на тот, что был
похищен в Нью-Йорке. - Он
предположил, что полиция уже связалась с Креем по поводу кражи, предупредив, что
преступник может попытаться продать
ему рукопись.
Свою коллекцию Крей хранил в шкафу с широкими закрытыми полками. На
этикетке первой из них значилось
"Апокалипсис".
- В эпоху средневековья существовало несколько книг апокалиптических
пророчеств с различными иллюстрациями.
В некоторых просто перечислены события грядущих веков, в других - только
подробности, к примеру предсказанного
Холокоста. Последние особенно привлекают, чтобы не сказать - тревожат, меня в
преддверии миллениума.
Тим старательно осмотрел большую жесткую пергаментную книгу с потемневшими
страницами и невразумительным
латинским текстом, а потом отдельно несколько плотных пятнистых страниц,
укутанных в льняную ткань.
- Льняная ткань, не содержащая кислот, и все такое. Новейшие методы
хранения. Само собой, я не специалист - я
следую советам одного из сотрудников Британского музея.
- Это очень важно.
- Я расскажу вам нечто любопытное, что сообщили мне агенты Интерпола. За
последний год было похищено четыре
или пять экземпляров рукописного "Апокалипсиса" - главным образом из испанских
монастырей и один с острова Уайт.
Прежде, когда расследованиями краж предметов искусства не занимались всерьез, на
это никто не обратил бы внимания,
однако здесь мы видим явное совпадение или согласованность действий. Но никто не
знает, что это - совпадение или
разработанный кем-то план.
- Мы приблизились вплотную к новому тысячелетию, - осторожно согласился
Тим. - Интерес к старине растет.
- Вы интересуетесь библейскими пророчествами? Вы верующий? - осведомился
Крей.
- Не совсем так... - признался Тим.
- Не поймите меня превратно, - продолжал Крей. - Я отнюдь не набожен. Я
скептик, а не верующий. И все-таки
мы должны вести себя как подобает верующим людям. Я знаю, что, будь я верующим,
я тратил бы деньги и время на то, во
что верую, - на религию, политику. Так я и поступаю независимо от того, верую я
или нет. А именно - трачу деньги. Я
прочел немало книг по богословию и политологии, остановился на случайном наборе
убеждений и с тех пор придерживаюсь
их. В их основе лежит не вера, а решение, которое не столь подвержено
темпераменту и не так зыбко, как вера. А вы смогли
бы охарактеризовать свою веру как непоколебимую?
Тима загнал в тупик этот неожиданный экскурс в философию. Он пробормотал,
что тоже до сих пор избегал
приверженности какой-либо одной жесткой нравственной системе. Во время учебы в
швейцарском пансионе у них с Сисом
был один учитель химии, который считал, что дети представителей разных народов
подобны неустойчивым химическим
соединениям. Однажды он изрек: абсолютно известным ему человек склонен считать
то, к чему он должен проявлять
наибольшее недоверие. Эти слова Тим воспринял близко к сердцу, и хотя не
отказался от некоторых абсолютных принципов,
к примеру о том, что убивать грешно, в остальном он отвергал любые нравственные
догматы, которые казались слишком
замысловатыми, в том числе насаждаемые религией, в пользу инстинктивной
порядочности, опирающейся на твердый
фундамент: запреты лгать, проявлять жестокость и уж тем более убивать или
воровать.
В целом же он руководствовался принципами умеренного гедонизма и чувства
ответственности только по отношению
к тому, что было вверено ему лично, и не тратил слишком много сил на большой
мир, который все равно не сумел бы
изменить к лучшему живущий впроголодь писатель. Впрочем, Тим замечал, что иногда
в его писанину вкрадываются
противоречивые высказывания, особенно если речь в ней идет о таких предметах,
как массовые убийства в Африке или
коррупция в политических кругах Франции. Если бы он твердо знал, что его
действительно читают, он был бы более
снисходителен к своей склонности полемизировать.
- О чем говорится в этих манускриптах? - полюбопытствовал Тим.
- О конце света, разумеется, с более или менее конкретными подробностями,
порой весьма колоритными - как в
испанских пророчествах об огнедышащих драконах, которые сожгут все сущее,
воспламенив леса чешуйчатыми пылающими
хвостами. А вот и изображение огнедышащего дракона.
Утро пролетело для Тима незаметно. Крей оказался замечательным, на
редкость словоохотливым собеседником.
В полдень Тим расстался с ним и направился в отель "Мистраль". Как он и
предсказывал, женщина за стойкой
возмутилась, услышав просьбу открыть номер исчезнувшего месье, и ее пришлось
долго убеждать, приводя разумные
доводы. Месье не появлялся в отеле с субботы, то есть почти четыре дня, и никого
не предупредил о своем отсутствии. Они
никоим образом не нарушат правила отеля, тем более что там предписывается
открывать номер и выносить из него вещи в
случае, если постоялец куда-то пропал и не собирается платить. Но багаж Габриеля
Делии не отдали: согласно тем же
правилам, его следовало запереть в камере хранения. Служащая отеля потребовала,
чтобы Делия и Тим присутствовали при
сборе и выносе вещей во избежание дальнейших жалоб.
Из любопытства Тим согласился присутствовать при сборах. Подобно Делии, он
ожидал, что в комнате они увидят
беспорядок, оставленный теми, кто поднял здесь шум предыдущей ночью, однако
номер выглядел вполне опрятно.
Пиджак лежал на кровати, горничная положила в ванную новый кусок мыла, на
подставке стоял открытый чемодан и
бумажный пакет, небольшой рюкзак - на комоде. На полочке в ванной нашлись бритва
и расческа.
- Закройте чемодан, и мы снесем вещи вниз, - сказала служащая отеля, когда
Тим и Делия собирались уйти из
номера. - Тем не менее месье придется заплатить за четыре ночи и за хранение
вещей, или же вы будете вынуждены
заплатить за него.
Понизив голос, точно боясь, что женщина-портье подслушает ее, Делия
сообщила Тиму, что больше не желает
оставаться здесь ни на одну ночь.
- Здесь происходит что-то странное и страшноватое.
- Очень может быть, - согласился Тим.
- Я перебралась бы в другой отель, но мои деньги до сих пор не пришли. Они
застряли где-то в пути. И мне не всегда
передают сообщения от тех, кто звонит мне.
Тим не смог придумать ничего лучшего, кроме как предложить Делии
переночевать у Анны-Софи.
ПРИГЛАШЕНИЯ
Эстелла была не то чтобы бессердечной или равнодушной - просто не
разбиралась в церемониях, по крайней мере по
ее собственным словам. Иногда она беседовала с Тимом о свадьбе, и таким образом
ему досталась роль посредника между
Эстеллой и ее дочерью, вынужденного терпеливо объяснять Анне-Софи опасения ее
матери. Эстелла призналась ему, что ей
неприятно подводить Анну-Софи неумением почувствовать всю важность момента и
оказать помощь, незнанием деталей
церемонии, отсутствием творческих идей по поводу платья или свадебного ужина.
- Для этого необходимо вдохновение, полет фантазии - я все понимаю, но
церемонии давно перестали нравиться
мне. Au contraire, ритуалы пробуждают во мне скепсис, наводят на мысли об
обманутых ожиданиях и обреченности. И всетаки,
дорогой Тим, я полна надежд на то, что ваш брак окажется удачным. И
вправду, чем он не идеален?
- Он будет удачным, - заверил ее Тим. - Анна-Софи обожает строить планы,
она на редкость организованная
женщина.
- В самом деле! Она поистине удивительна. Мне почти нечего добавить к ее
совершенству. - Тим так и не понял,
иронизирует Эстелла или говорит всерьез.
Что касается приглашений, Эстелле предстояло написать мадам Нолинджер,
даже обеим дамам Нолинджер, в
Мичиган, но прежде выяснить у Тима, как его родители предпочитают называть себя.
Тим старался не упоминать о том, что
его родители в разводе, и потому не знал, известно ли об этом Анне-Софи и
Эстелле, несмотря на два разных мичиганских
адреса. Возникли вопросы и о том, следует ли воспользоваться титулами, званиями,
воинскими чинами. К примеру, воевал ли
отец Тима? (В последний год войны он служил рядовым матросом - других
подробностей Тим не знал.) Он объяснил, что
его отец служил в армии и, хотя в молодости он получил степень магистра в
области театрального искусства, вряд ли захотел
бы, чтобы об этом упоминалось в приглашении. Что до матери Тима, он никогда не
слышал ни о каких ее титулах или
званиях, которые могли бы украсить приглашение, отпечатанное на листе плотной
бумаги.
Эстелла решила, что будет лучше обратиться за советом непосредственно к
родителям Тима - она все равно
собиралась это сделать. Не слишком уверенная в своем умении писать по-английски,
Эстелла написала матери Тима пофранцузски.
Ответ разочаровал Эстеллу: мадам Нолинджер не сообщила ей никаких
любопытных подробностей, разве что
упомянула, что училась в Академии Сакре-Кер в Брюсселе. Со всеми этими
сведениями Анна-Софи отправилась к
консультанту.
Мадам Экс пришла к выводу, что приглашение должно начинаться по-французски
следующим образом:
"Мадам Луи д'Аржель (имелась в виду бабушка Анны-Софи по отцовской линии,
престарелая дама, живущая в ВальСен-Реми,
где должна была состояться свадьба) и мадам Филипп д'Аржель (поначалу
они склонялись к мысли о
"писательнице Эстелле д'Аржель", но передумали) счастливы пригласить вас на
свадьбу мадемуазель Анны-Софи д'Аржель,
своей внучки и дочери, с месье Томасом Акройдом Нолинджером. Церковная церемония
и торжество состоятся в пятницу 10
декабря в 16 часов в церкви Сен-Блез в Валь-Сен-Реми. Церемонию проведут месье
аббат Франсуа из Вийона, дядя
новобрачной, и его преподобие Эдвард Маркс"
На обороте приглашения, сложенного таким образом, чтобы в Америке оборот
оказался первой страницей, значилось
по-английски:
"Мистер и миссис Джералд Франц Нолинджер и миссис Сесиль Барзан-Нолинджер
счастливы пригласить вас на
свадьбу их сына и пасынка Томаса Акройда Нолинджера и мисс Анны-Софи
д'Аржель..." - и все остальные сведения.
По мнению Анны-Софи, приглашение выглядело корректно, но она опасалась,
что люди не узнают ее мать в "мадам
Филипп д'Аржель" или мать Тима в "миссис Сесиль Барзан-Нолинджер". Прежде она не
замечала, называет себя ее мать
именем покойного супруга или нет.
Во всяком случае, Анне-Софи надо было спешно отнести гранки мадам Экс,
хотя сегодня она была поглощена не
предстоящей свадьбой, а американцем, который по-прежнему ночевал на складе, на
Блошином рынке, откуда украдкой
выскальзывал по утрам. Анна-Софи пробездельничала в своем магазине вторник и
среду, делая вид, что читает, но
поглядывая в сторону лестницы. Она читала "Джен Эйр", историю девочкифранцуженки
Адель, богатый отец которой,
вспыльчивый англичанин, запер на чердаке свою помешанную жену и увлекся
гувернанткой. Сегодня, в четверг, рано утром,
когда на рынке было почти безлюдно, Анна-Софи решила, чисто по-французски
презрев опасновть, подняться наверх и
встретиться с незнакомцем.
"Я так и не смог понять, что означает опасность для французов, - как-то
писал Тим. Этот отрывок Анна-Софи
перечитывала несколько раз. - Она влечет их иначе, чем нас. Возможно, это
компенсация за то, что в важные для страны
моменты все они в целом избегали опасности. А может быть, принадлежность к
древней цивилизации придает им
дальновидность, которой недостает нам" обладателям мнимого оптимизма,
убежденным, что нам предстоит еще многому
научиться. Мы благоразумны, а они слишком быстро водят машины, устраивают гонки
в пустынях, переплывают океаны на
крохотных суденышках, карабкаются на небоскребы, ходят по канатам, забивают
артерии продуктами, богатыми
холестерином, и загрязняют легкие дымом "Голуаз"".
За этот абзац Эстелла похвалила его - по мнению Тима, без иронии, - но
Анна-Софи была с этим не согласна.
Даже не задумываясь о том, как поведет себя загнанный в угол человек,
Анна-Софи разыскала сторожа месье Мартена
и запретила ему до конца дня отпирать дверь, ведущую к лестнице.
- Если кому-нибудь понадобится на второй этаж, отправьте его ко мне, -
попросила она.
Дождавшись, когда в полдень месье Энрону что-то понадобилось на складе,
она решительно взялась за дело. По
лестнице они поднялись втроем - она, Энрон и Мартен. Анна-Софи шагала по
ступеням, сжимая тонкими пальцами пачку
"Мальборо". Она не ошиблась: американец действительно был наверху - он сидел на
стуле и читал газету, но встал, как
только услышал их шаги. После секундного замешательства его улыбка стала
вежливой, манеры - сдержанными, словно он
ждал гостей. По-французски он говорил с сильным акцентом. Улыбнувшись Анне-Софи,
он уставился на нее в упор.
- Прошу прощения, - произнес он. - Кто-то меня запер. Я надеялся только,
что мне не придется провести здесь
еще одну ночь.
Он снова улыбнулся, невозмутимо надел пиджак, сложил газету и направился к
лестнице.
- Благодарю за то, что вызволили меня.
Он был наделен мрачноватой, байроновской красотой. Анна-Софи читала стихи
лорда Байрона и других английских
поэтов. Самообладание незнакомца восхищало ее.
- Месье, объясните, что вы здесь делаете? - начала она.
- Все вещи целы? - забеспокоился Энрон.
В разговор вмешался сторож, враждебно настроенный к незнакомцу. Анна-Софи
понимала, что месье Мартен
чувствует себя виноватым - за то, что не сторожит склад и по ночам.
- Объясните, месье, что вы здесь делаете?
Не отвечая, незнакомец начал спускаться по лестнице, маскируя поспешность
рассчитанным спокойствием.
Помедлив секунду, Анна-Софи оглядела помещение. Ее сердце забилось
сильнее. Ею овладело разочарование.
Таинственный гость уходил. Значит, больше они о нем ничего не узнают. На полу
валялись картонная коробка из-под
жареного картофеля, апельсиновые корки, салфетка. Наверное, он пробыл здесь
несколько дней, а малую нужду справлял в
керамическую стойку для зонтов, прикрывая ее блюдом, чтобы приглушить острую
аммиачную вонь.
Когда она и Энрон спустились, двое полицейских уже держали американца за
предплечья, месье Мартен что-то
объяснял, бурно жестикулируя, а американец сердито возражал ему на сносном
французском.
- Если бы я от кого-то скрывался, меня здесь уже не было бы, верно? -
оправдывался он, и в его голосе сквозили
раздражение и, как показалось Анне-Софи, страх. Услышав это, она раскаялась в
том, что выдала незнакомца.
Потом полицейские куда-то повели его, и никто не мог объяснить почему.
Судя по всему, полицейские были не из тех,
что обычно следили за порядком на Блошином рынке, а те, которые осматривали труп
месье Будерба. Когда американца
уводили, он оглянулся через плечо и окинул Анну-Софи взглядом, значение которого
она так и не смогла истолковать. Он
упрекал ее? Или умолял? В этом беглом взгляде чувствовались поэзия, страдание и
интимность.
Анна-Софи не была лишена присущей французам склонности сочувствовать
жертвам бюрократии и равнодушия,
людям, подозреваемым в преступлении, страдающим от грубости полицейских. Такое
сочувствие и великодушие -
нравственная роскошь, которой в Америке уже не сыщешь, сказал бы Тим. Но откуда
ему это знать? Он всю жизнь провел во
Франции.
И вот, став виновницей ареста американца, Анна-Софи вдруг испытала желание
вырвать его из лап полиции, для
начала заявив, что она вовсе не возражает против его пребывания на складе.
Возмущенные, хлесткие фразы, адресованные
полицейским, проносились у нее в голове. Но поскольку излить негодование на тех,
кто увел незнакомца, было невозможно,
она обрушилась на тех полицейских, которые по-прежнему торчали возле
опечатанного склада месье Будерба. Ей объяснили,
что они тут ни при чем. Им не известно, куда увели американца.
Негодование Анны-Софи подхлестывалось тем, что она невольно оказалась
пособницей полиции. Она попыталась
исправить положение.
- Как свидетельница и соседка, уверяю вас, - она была готова поручиться,
что американец только что оказался на
месте преступления и не имел к нему никакого отношения; ни она, ни ее коллеги
ничуть не встревожились, обнаружив его на
складе, - ничего не пропало.
Полицейские нетерпеливо выслушали взволнованную, миловидную молодую
женщину в короткой клетчатой юбке, не
скрывающей стройные ноги, и в платке от Эрмес с рисунком стремян и пряжек.
Сержант помог ей прикурить сигарету,
коснувшись ее пальцев, и заверил, что они никак не связаны с арестом незнакомца,
что этим занимается совсем другое
подразделение, которое охотилось за ним несколько дней.
- Мадемуазель не следует винить себя.
- Какая разница, - отозвалась безутешная Анна-Софи.
ГОСТЬЯ
Попрощавшись с мадам Экс, взволнованная неловким, постыдным чувством вины
и своей неприглядной ролью в
аресте несчастного американца, Анна-Софи зашла к мяснику и всецело
сосредоточилась на том, что купить к ужину. У
мясника она взяла полкило телятины, решив приготовить тушеное мясо, у зеленщика
- молодую морковь, репу и
пригоршню мелких луковиц. Тушеная телятина под белым соусом удавалась ей лучше
всего, испортить это блюдо было
практически невозможно, и кроме того, его обожал Тим. На ужин она решила подать
вареный рис и клубнику на десерт - с
сахаром, но без сливок. Отличный
...Закладка в соц.сетях
