Жанр: Любовные романы
Брак
...осочетаниями - ни в предпосылках, ни в таких деталях, как
платье невесты, пирог, тент, если дело
происходит летом, полосатый навес, под которым - Тим сам это наблюдал -
некоторые его товарищи по колледжу,
американцы, превращались в молодых супругов. Через все это предстояло пройти
любому мужчине, и он спокойно
относился как к традициям, так и к выбору будущей жены. Анна-Софи еще не успела
побывать в Америке, у родных Тима, но
его отец часто приезжал в Париж, познакомился с семьей невесты сына и сообщил
ему, что Анна-Софи - прелестная
девушка, хотя ее мать несколько эксцентрична. Мать Тима и Анна-Софи знакомы были
заочно, поддерживали вежливую
переписку.
Тим и Анна-Софи явились к Эстелле пораньше, опередив остальных гостей,
чтобы обсудить с ней нечто важное -
квартиру, которую они нашли. Наконец-то подыскав квартиру, оба испытали огромное
облегчение, поскольку каждому
пришлось потратить уйму времени на поиски довольно просторного, но вместе с тем
приятного и не слишком дорогого
жилья, пригодного для семейной жизни.
Тиму не очень-то нравилось заниматься поиском квартиры. В его обязанности
входил осмотр квартир в те дни, когда
Анна-Софи была занята; ей же оставалось изучать в "Фигаро" объявления о сдаче
трех- или четырехкомнатных
апартаментов в приемлемых округах (пятом, шестом, седьмом), а также бегло
просматривать объявления, где были указаны
первый, второй, восьмой и девятый округа, и, пожалуй, четырнадцатый, хотя при
этом они поселились бы совсем рядом с
гаатап. Несколько раз побывав в предлагаемых квартирах вдвоем, они поняли, что
такие осмотры лучше поручать Тиму,
более сдержанному человеку. Все непривычное, своеобразное, неприглядное
повергало Анну-Софи в уныние. "Как люди
могут жить в таких условиях!" - стонала она, чувствуя, что они с Тимом оказались
на краю пропасти, куда так легко упасть
и погрязнуть в трясине нищеты и убожества. Она мечтала не об этом, не такими
были ее представления об идеальном союзе,
уродливая квартира казалась ей олицетворением всех неудач и компромиссов мира,
насмешкой над чаяниями людей. Ее
эмоции озадачивали Тима: он думал, новобрачные должны быть равнодушны ко всему,
что творится вокруг. Он напоминал,
что им просто нужен свой угол, чтобы как можно чаще заниматься любовью. Однако
он смирился с необходимостью
ограждать Анну-Софи от волнений во время поиска квартиры. И в отличие от нее у
Тима был свободный график работы.
Он старался не слишком много думать о практической стороне супружеской
жизни, полагая, что с затруднениями надо
справляться по мере того, как они возникают. Наблюдая изнанку чужой жизни, такой
тоскливой и убогой, мелочной и
несовременной, Тим приходил в состояние подавленности, подобно его невесте.
Французские квартиры казались ему
слишком тесными. В прачечных устраивали детские, кухни помещались в стенных
шкафах. Кухни в американском стиле
угнетали его, выглядели слишком колкой критикой в адрес безжалостной, с точки
зрения французов, американской
прагматичности, заставляющей в случае необходимости совмещать кухню с гостиной.
Хотя настоящие американские кухни
никогда не размещали в гостиной, само название, cuisine americaine, указывало на
умение импровизировать, которым, как
надеялся Тим, ему не придется пользоваться, но которое в случае применения
означало бы нравственное поражение. И
потом, такая изобретательность отдавала дурным вкусом.
Другими словами, эти cuisine americaine свидетельствовали о развеселой
находчивости французов, стремлении
"сохранить лицо" и одновременно совместить кухню с гостиной в современном мире,
где шесть квартир выкраивалось из
помещений живописного старого особнячка, некогда принадлежавшего одной знатной
семье. В попытках сделать свои
комнатенки пригодными для жилья и придать им своеобразный вид люди красили их
стены в темно-синий цвет или
сооружали подвесные фиберглассовые потолки. Господствовали оранжевый и розовый
цвета. Сколько лестничных пролетов
можно одолеть, поднимаясь наверх пешком, а не в лифте?
В один прекрасный день Тим вдруг понял, что нашел подходящую квартиру на
улице Пассаж де Ла Визитасьон -
очаровательное название, подходящий район. Четыре комнаты и маленькая кухня.
Настоящая столовая, о какой мечтал Тим,
поскольку вырос в квартирах со столовыми. А еще он научился обращать внимание на
подробности, которым придают
значение французы, - к примеру, на число окон, на то, в какую сторону они
выходят, на наличие стенных шкафов. Цена
была лишь немного высоковата для них, но Тим не сомневался, что Анне-Софи
понравятся паркетные полы "в елочку",
камин с мраморными завитушками в спальне, второй туалет, просторная прихожая. Он
воспрял духом, ощутил прилив
оптимизма, какой способно вызвать только обладание недвижимостью, и в то же
время забеспокоился, что кто-нибудь купит
эту квартиру прежде, чем Анна-Софи успеет ее осмотреть.
Он позвонил Анне-Софи на работу и назначил еще одну встречу с агентом в
выбранной квартире. Не успев войти в
квартиру, Анна-Софи расстроилась - выяснилось, что она находится на втором
этаже. Не слишком высоко - значит,
лифтом пользоваться не придется, что Тим счел серьезным преимуществом, а АннаСофи
- абсолютно неприемлемым
недостатком.
- В квартире будет мрачно, - сразу сказала она.
- Нет, она хорошо освещена, - возразил Тим. - Когда я приходил сюда в
первый раз, квартиру заливало утреннее
солнце.
- Вот уж не думала, что мне придется жить на premier etage, - произнесла
Анна-Софи реплику, озадачившую Тима.
- Квартира замечательная, вот увидишь, - уверял он. - А вот и агент.
Агент пожал им обоим руки, оглядел Анну-Софи с головы до ног и
заговорщицки, многозначительно улыбнулся Тиму.
Они поднялись по лестнице.
- Месье первым осмотрел эту квартиру, - сообщил агент Анне-Софи.
В квартире она ничем не выдала своей реакции. Придирчиво и тщательно
осмотрела шкафы, изучила трещины между
досками паркета и сразу определила, сколько из них придется заменить.
Выйдя на улицу, они остановились поодаль от агента, и Анна-Софи заявила:
- В целом - tres bien*.
* Очень хорошо (фр.).
- Тебе не понравилось?
- Напротив, понравилось, если бы не недостатки. Улица - tres bien, но этот
premier etage!
- А я хотел бы жить на втором этаже. Окна не над самым тротуаром, но и
лифт не нужен.
- Ты не понимаешь, как французы относятся к premier etage, - назидательно
и ласково произнесла она, точно
обращаясь к способному ученику.
- А что тут понимать? Это предрассудок, - откликнулся Тим.
Спокойно и трезво обсудив подробности, главным образом престижность улицы,
обаяние особняка и такие
преимущества, как библиотека с элегантными встроенными книжными шкафами, они
решили поехать в контору агента и
заключить договор. Они знали, что медлить не стоит. Хорошее жилье всегда уходит
быстро.
Отец Анны-Софи, врач, умер десять лет назад, но ее мать по-прежнему жила в
их семейной квартире в большом
особняке XIX века на Монпарнасе, где все комнаты были овальной формы и выкрашены
в изысканные оттенки серого цвета.
У Эстеллы выходила новая книга, к ней явился фотограф, чтобы сделать
снимки для суперобложки, и задержался
дольше, чем предполагалось. Поэтому Анна-Софи и Тим прибыли как раз вовремя,
чтобы услышать, как Эстелла объясняет
фотографу: "Ну конечно, я не разбираюсь в мужчинах, я никогда не понимала их,
поэтому немало выстрадала". На лице
Анны-Софи появилось удивление; впрочем, она давно научилась отделять известную
романистку, жизнерадостную,
чувственную женщину, которая то и дело мелькала в романах Эстеллы, от матери -
члена семьи, которая упрекала ее за
неудачно выбранную профессию и была более или менее счастлива в браке с ее
отцом.
Дверь Анне-Софи и Тиму открыла Эльвира. Фотограф укладывал свою
аппаратуру. Услышать продолжение их беседы
Тиму и Анне-Софи не удалось. Увидев их, Эстелла радостно вскрикнула. Она была
одета в джинсы и блузку с рюшами.
- Ah! Ma fille, Anne-Sophie, et son fience Monsieur Nolinger,* -
представила их Эстелла.
* Моя дочь, Анна-Софи, и ее жених, месье Нолинджер (фр.).
Они улыбнулись и вежливо кивнули фотографу. Эстелла обняла дочь и Тима.
- Недавно Анна-Софи перенесла ужасное потрясение, став свидетельницей
убийства на "Блошке" - вы, конечно,
слышали о нем? - спросила Эстелла у фотографа.
Разговор опять прервался: серебристый зонтик, любитель самостоятельно
принимать решения, раскрылся с
негодующим треском, и бедняге фотографу пришлось начинать все заново.
Тим и Анна-Софи старались не смотреть на замученного фотографа, смущенного
неповиновением зонтика. Эстелла,
смущенная тем, что ей пришлось играть роль романистки в присутствии Анны-Софи -
в кругу семьи она старалась не
упоминать об этой стороне своей жизни, - предложила им аперитив и выслушала их
рассказ о квартире, которую сочла
вполне подходящей. А это было немаловажно, поскольку при покупке большую часть
за Анну-Софи предстояло заплатить
Эстелле.
Глава 12
СЛЕЗЫ В ТЕННИСНОМ КЛУБЕ "МАРН-ГАРШ-ЛА-ТУР"
Вместе с Тимом Эстелла приглашала на ужин и других американцев, чаще всего
- Дороти Штернгольц и иногда
Эмса Эверетта. Но сам Тим при этом чувствовал себя неловко, видел, как
подчеркивается его отличие от французов, словно с
национальностью следовало считаться прежде всего. Выждав, когда княгиня
Штернгольц и Эмс Эверетт попробуют
портвейн, Эстелла пригласила гостей к столу.
- На ужин у нас будет шедевр моего собственного изобретения, а потом вы
скажете, понравился он вам или нет. -
Эстелла не была искусной кулинаркой, но недостаток мастерства компенсировала
безупречным качеством ингредиентов -
как один из ее персонажей, графиня Морильи, склонная петь дифирамбы кабачкам и
свекле. - Это омлет с трюфелями. Но
не спешите винить меня в расточительности: трюфели китайские! Пахнут они совсем
как настоящие, и зеленщик ручается,
что они не теряют аромат даже в приготовленном виде. Вот мы и проверим! Надеюсь,
Тим ест яйца? Я же знаю, как
американцы относятся к ним.
Анна-Софи вдруг вспомнила, что никогда не видела, чтобы Тим ел яйца,
однако она понятия не имела, в чем дело - в
его принципах или в том, что такую еду ему никто не предлагал. Вопрос был
адресован Тиму, который с рассеянным видом
объявил, что готов съесть омлет; Эмс и Дороти поддержали его.
Все отнеслись к еде с приличествующим почтением. Эстелла обладала истинно
французским умением представлять в
выгодном свете каждый аромат, каждое блюдо, каждую идею как предназначенные
специально для важных гостей.
Вероятно, в этом заключается и изюминка ее литературного стиля, подумал Тим. "Я
бы хотела предложить вам это
восхитительное варенье из красной смородины", - произносила Эстелла с таким
видом, с каким могла бы сказать: "Я хотела
бы предложить вам этот редкостный и совершенный эпитет". И вправду, и варенье и
эпитет казались особенно аппетитными,
несмотря на то, что позднее Анна-Софи с неуместной для дочери язвительностью
сообщала, что варенье, как и все прочие
угощения, куплено в "Монопри".
- Анна-Софи, расскажи нам, какое у тебя будет свадебное платье? - вскоре
осведомилась княгиня Штернгольц.
- Ну конечно! Мне оно так нравится! От Инеc де ла Фрессанж. Лиф из белого
шелка, с белым тюлевым чехлом,
длинные рукава, круглый вырез, юбка из органзы, отделанная шелковыми лентами.
Все очень просто, но, по-моему, мило.
Тим удивился, услышав, что Анна-Софи довольна платьем, поскольку она
придерживалась французского обычая
восклицать: "О, вы преувеличиваете!" - в тех случаях, когда американки обычно
говорят: "Благодарю!"
Ее мать усмехнулась, глядя на Тима. Эстелле казалось, что и она сама, и
Тим с одинаковым терпением и
снисходительностью наблюдают за всей этой предсвадебной суетой. К счастью, АннаСофи
ничего не заметила. Когда она
ловила эти заговорщицкие взгляды, зачинщицей которых неизменно бывала Эстелла,
то начинала по-детски дуться, а позднее
жаловалась Тиму, что с ней обращаются как с ребенком, с несмышленой девчонкой.
- Надо же тебе что-нибудь надеть, - преданно откликнулся Тим,
проигнорировав усмешку Эстеллы.
- У нас будет самая традиционная свадьба, - немного раздраженно объяснила
Эстелла Эмсу и Дороти. - По-моему,
Анна-Софи еще не успела объяснить Тиму, что предстоит надеть ему.
- Мужчинам нравится наряжаться, - заявила Анна-Софи. - Только вспомните их
мундиры и охотничьи костюмы,
килты, головные уборы!
Когда спор, вызванный этими словами, утих, возникла пауза, которую Тим
счел своим долгом заполнить. Обычно
обязанность развлекать общество свежими анекдотами и свежими сплетнями
возлагалась на него, общительного человека, а
не на Анну-Софи, целыми днями прикованную к прилавку, и не на Эстеллу, занятую
хоть и творческой, но сидячей работой.
Часто Тим приукрашивал свои истории в расчете на Эстеллу и ее вымышленный мир
отчаянных людей. Он продолжал
надеяться, что рано или поздно она безоговорочно одобрит выбор Анны-Софи.
Эстелле и вправду нравились его рассказы -
в такие минуты Тим казался ей более наблюдательным и проницательным, чем
остальные мужчины. Порой она даже
побаивалась, что общество Анны-Софи ему вскоре наскучит. По мнению же самого
Тима, Эстелла постоянно недооценивала
свою дочь.
На этот раз Тим рассказал собравшимся, что видел Клару Холли с незнакомым
мужчиной в теннисном клубе "МарнГарш-ла-Тур"
близ Булони. Обычно играя в теннис по понедельникам, а если
позволяла работа - и по пятницам, Тим
отправился в этот не слишком удобный и отдаленный теннисный клуб вместе с
английским скульптором Адрианом
Уилкоксом. Как правило, Тим обыгрывал Уилкокса, но в этот раз Уилкокс разгромил
его в пух и прах и так обрадовался, что
предложил выпить пива в баре. Уилкоксу хотелось отпраздновать победу. Поражения
представлялись Уилкоксу метафорами
упадка, бессилия, а этот выигрыш - возрождением, символом бессмертия и
исполнения желаний.
Тим согласился составить ему компанию, но предупредил, что к ужину должен
быть дома - по понедельникам они с
Анной-Софи ужинали у ее матери, и Адриан прекрасно знал об этом. В качестве
закуски они выбрали "английские сандвичи"
- для французов характерно приписывать английское происхождение еде, вызывающей
угрызения совести, - и заказали по
паре кружек пива. Тим сидел лицом к двери, поэтому сразу увидел вошедшую в бар
Клару Холли. Она была чем-то
озабочена, даже взволнована. Тима она не заметила.
- Что мне нужно было сделать? Теперь-то я понимаю. Поздороваться. Но к
тому времени, как я решился, было уже
поздно.
Она чуть не плакала, заказывая какой-то напиток, с виду напоминающий джин.
Я сразу лишился всех преимуществ:
вряд ли Клара обрадовалась бы, обнаружив, что ее застали в баре плачущей, за
стаканом неразбавленного джина.
- Это так по-американски, - вставила Эстелла. По-английски она говорила с
театральным французским акцентом.
Английский Анны-Софи был гораздо лучше, чем у ее матери; впрочем, Анну-Софи
несколько лет подряд посылали на
каникулы в Лондон совершенствовать язык. - Чего она могла опасаться? Неужели в
Америке женщины не имеют права на
аперитив? Значит, это компрометирует их?
- Ну, осуждать ее за выпитый стакан джина я не стал, но не мог не
заметить, что она встревожена. Кому охота
вторгаться в мир скорбящего или подавленного человека?
- Наверное, вы первый в истории человечества деликатный журналист, -
заметила Эстелла. Она часто
поддразнивала Тима его профессией, которая, в конце концов, мало чем отличалась
от ее собственной.
- Должно быть, Клара привыкла производить на людей впечатление, ведь она
так хороша собой! Признанные
красавицы живут у всех на виду, как золотые рыбки в аквариуме, - вставил Эмс
Эверетт.
- А может, это был не джин, а водка, - принялся размышлять вслух Тим.
- А по-моему, все вы несносны! - с притворным упреком воскликнула АннаСофи.
- Жестоко осуждать бедную
женщину, будто она алкоголичка! Ну что с того, если она выпила в одиночестве в
теннисном клубе! А может, она попросила
стакан воды! Не удивлюсь, если вы скажете, что она явилась туда, чтобы когонибудь
подцепить.
- Я просто пытаюсь объяснить, что в моем случае промедление было роковым,
и вскоре я понял это. Через минуту
какой-то мужчина вошел в бар и подсел к Кларе. По-моему, она не ждала его или
недолюбливала этого человека - сначала
она кивнула ему предельно сухо, - но, похоже, они знали друг друга. Этого
француза я уже встречал, он член того
теннисного клуба - лысоватый, по-своему привлекательный, лет пятидесяти, может,
чуть моложе.
- Антиквариат, - усмехнулась сорокапятилетняя Эстелла. - Таким дряхлым
старикам не остается ничего, кроме
целомудрия.
- Он что-то сказал, и Клара наконец-то улыбнулась. Адриан и Тим заказали
еще по пиву, и к тому времени, как
кружки опустели, Клара уже смеялась. Тим решил, что Клара мало знакома со своим
собеседником. Сам Тим чувствовал себя
неловко, наблюдая за ними, потому что с этой парочкой что-то происходило - это
было видно по их сияющим улыбкам.
Ими овладели какие-то неосознанные чувства.
- Так или иначе, я упустил случай привлечь их внимание, и упустил
безнадежно, потому что мне понадобилось
выйти, а когда я вернулся к стойке, оба уже исчезли.
- Они ушли вдвоем? - спросила Эстелла.
- Я не знаю, а Адриан сидел к ним спиной.
- Наверное, это был или ее брокер, или ее дантист, - предположила Эстелла,
оберегая незнакомую Клару от новых,
англосаксонских и ханжеских, домыслов о том, что у нее тайный роман.
- Может быть. Внешне он походил на банкира.
- Полезно иметь любовника-банкира, - заметила Анна-Софи. - Особенно
такого, который предоставляет ссуды на
покупку недвижимости.
Тим всегда испытывал легкое чувство неловкости во время ужинов в узком
кругу, у своей будущей тещи - в отличие
от многих французов, которые наслаждались бы и сплетнями, и едой, - а теперь к
неловкости примешался и стыд за то, что
он рассказал о Кларе Холли ее знакомым. Явно невинную встречу он превратил в
сплетню или даже в зарождающийся
скандал. Но почему-то это маленькое происшествие взволновало Тима. Его неизменно
задевали за живое проявления чужих
эмоций, хотя он и знал, что наклонности хуже этой для журналиста трудно
вообразить. Когда Тим видел плачущую
женщину, его глаза невольно увлажнялись. Чужая страсть тоже передавалась ему.
Каждого повлекло бы к этой красавице -
значит, в его ощущениях нет ничего странного.
Часов в десять зазвонил телефон Тима. Извинившись, он вышел из-за стола на
пару минут, затем вернулся и снова
рассеянно занялся яблочным пирогом. Звонила та самая американка, Делия.
- Ей страшно, - объяснил Тим. - Она говорит, что в отеле все куда-то
разбежались, портье нет на месте, а она
слышит какой-то шум. Я предложил ей посидеть в соседнем кафе и дождаться
возвращения портье. Этот отель -
неподходящее место для нее. Завтра утром я заеду к ней.
КТО ТАКОЙ ТИМ?
Наконец Тим и Анна-Софи отправились домой. Парусиновый верх машины был
опущен, в ночном воздухе ощущалось
холодное дыхание приближающейся зимы.
- Может быть, стоило заехать в отель, где остановилась та американка? -
спросила Анна-Софи.
- С ней ничего не случится.
- Матап спокойно восприняла новость о квартире. Завтра же мы осмотрим ее
вместе, если я сумею связаться с
агентом. Comme je suis contente*, - вздохнула Анна-Софи. Она была экспансивна в
проявлениях радости и любви, прилив
которых был вызван новой квартирой, одобрением матери, американскими друзьями
Дороти и Эмсом - протестантами, но
отнюдь не пуританами, - интересной профессией Тима, хотя его все время отрывали
звонками даже от ужина. Впрочем,
злоключения молодой американки ее огорчили. - Бедняжка! Как ее зовут? - спросила
она.
* Как я довольна (фр.).
- Кого? - встрепенулся Тим, поскольку его мысли вертелись вокруг слишком
поспешной сделки и встречи с Кларой
Холли. Он вспоминал, с каким выражением она смотрела на своего привлекательного
собеседника и как румянец заливал ее
лицо и шею.
- Ту американку, которая звонила тебе. Ту самую, которая нашла труп
несчастного месье Будерба.
- Делия.
- Но чего именно она боится? - допытывалась Анна-Софи.
- Она не сказала. Не знаю, почему она позвонила именно мне - наверное,
потому, что я ее соотечественник,
единственный знакомый в стране, где едят лягушек. К тому же я оставил ей свой
телефон.
- Что может случиться во французском отеле в десять часов вечера? Ровным
счетом ничего. Бедняжка, - повторила
Анна-Софи, размышляя, стоит ли сказать ему о том, что второго американца она
видела на верхнем этаже склада. -
Конечно, мы должны помочь ей. Я помню, как она перепугалась и побледнела, когда
увидела труп.
- Само собой, - согласился Тим.
- Там было два американца, - продолжала Анна-Софи, - мужчина и женщина.
- Его я не видел. Он ушел куда-то обменять деньги. Анна-Софи немного
помолчала, а потом спросила:
- Ты действительно собираешься взять интервью у Сержа Крея?
Тим уже знал, какое на нее производит впечатление его возможность
встречаться с известными людьми, артистами,
политиками.
- Да, завтра.
- Я заметила, что ты опять чуть не втянулся в бессмысленный спор с maman,
- сказала Анна-Софи.
Тим и Эстелла иногда спорили о политике, отстаивая прямо противоположные
точки зрения. Как правило, Тим
придерживался левых взглядов, забывая о том, что он сотрудничал с журналом
"Доверие". А сейчас он никак не мог
вспомнить, с чего начался спор, - впрочем, возникла было дискуссия об
американском характере, но вскоре она иссякла.
- Нас, французов, часто обвиняют в скрытности, - многозначительно
произнесла Эстелла за несколько минут до
появления Эмса и Дороти.
- В скрытности? Вы хотите сказать - в недостаточной прямолинейности и
откровенности? Или в изворотливости?
- Называйте это как вам угодно. А я же утверждаю, что мы, au contraire*,
гораздо откровеннее американцев с их
хищными и непроницаемыми улыбками. С их уверениями в любви, а потом убийствами в
лифте тех, кого они якобы любят.
* Напротив (фр.).
Но Тим не был расположен спорить об этом.
- Но почему же французов упрекают в скрытности? - сдержанно возразил он,
думая, однако, что этот разговор и
есть наглядный пример французской уклончивости. - Они умеют быть на редкость
искренними.
- Вы имеете в виду Анну-Софи? - уточнила Эстелла, которая сама не раз
сетовала на чрезмерную откровенность
дочери. По ее мнению, Анна-Софи была очень наивна и слишком прямолинейна, не
умела флиртовать, но, возможно, именно
этим она и покорила своего американца.
Но в тот вечер приблизиться к предмету обсуждения вплотную им так и не
удалось. Анну-Софи всегда раздражало то,
что ее мать заводила с Тимом разговоры, которые даже не пыталась вести с ней
самой, - "взрослые" беседы на общие темы,
будто Анна-Софи была еще неразумным ребенком.
Анну-Софи тревожило не то, что ее мать была писательницей, а содержание ее
книг. Зачастую они завораживали, но
порой внушали робость и даже отвращение. Когда Анна-Софи была помоложе, она
долго размышляла над некоторыми
местами в ее книгах - к примеру, над описанием Пабло, молодого возлюбленного Мод
из романа "Эстрагон", с его
"очаровательной розеткой ануса, окруженной нежнейшими, восхитительными черными
волосками, и когда она, выгнувшись
в экстазе под ним, ухитрялась протянуть руку и ввести в него самый кончик своего
мизинца, это повергало его в
поразительный пароксизм наслаждения..."
Не применяя это описание конкретно к себе, Анна-Софи гадала, понравилось
бы Тиму, если бы она ввела палец ему в
анус. Но даже если бы такая процедура пришлась ему по вкусу, осуществить ее было
бы невозможно по физическим
причинам: Анна-Софи была гораздо ниже его ростом.
Своей дочери Эстелла всегда давала только практичные, приземленные советы,
такие, как извечные материнские
наставления по поводу чистоплотности. Был среди них, к примеру, и такой:
выходить замуж следует по любви, но влюбиться
в богатого человека ничуть не сложнее, чем в бедного. Даже легче, как считали
многие, но не Эстелла, которая, несмотря на
собственную благополучную жизнь буржуа, придерживалась романтических взглядов на
бедность как аналогию свободы и
приписывала этому благородство. По каким-то причинам до недавнего времени
Эстелла не очень-то допытывалась у АнныСофи
о том, что дочери известно о далеких фицджеральдовских лужайках Среднего
Запада, портиках с колоннами,
светлячках, сейфах, набитых долгосрочными депозитными сертификатами, и обо всем
остальном, что, как она надеялась,
принадлежит Тиму. Да, бедность благородна, но это вовсе не значит, что ей
найдется место в семье Эстеллы.
- Как вам известно, - сказала она своим друзьям, Дороти Майнор и Эмсу
Эверетту, после того как Анна-Софи и
Тим уехали, - у меня совершенно отсутствует интуиция, я абсолютно лишена
здравого смысла, никто хуже меня не
разбирается в человеческой натуре... - Такова была причуда Эстеллы: она обладала
проницательностью, но ей нравилось
притворяться, будто она ненаблюдательна и потому герои ее романов созданы
исключительно ее фантазией. Ей казалось, что
в чистой наблюдательности есть что-то вульгарное и недопустимое.
И мать, и дочь действительно понятия не имели, кто такой Тим. Теперь же
Эстелла вдруг заволновалась, сказала, что
Анна-Софи показала ей найденный фонарик с фамилией Нолинджер и что за квартиру
молодоженов предстояло платить ей.
И разумеется, как полагалось литератору, Эстелла помнила немало стандартных
сюжетов - принц-студент, Золушка, - в
которых иностранец, помолвленный с местной девушкой, оказывается у себя на
родине богатой и знатной персоной.
- В подобных вещах я не разбираюсь, но я готова на все, лишь бы Анна-Софи
была счастлива. И если Тим посмеет
обидеть ее, я убью его своими руками!
- С какой стати? - удивился Эмс. - Он чудесно относится к Анне-Софи. Мне
всегда казалось, что неприкаянному
Тиму недостает именно прочной и мирной французской семьи и нежных забот умелой
жены-француженки.
- Но с чего вдруг вы так забеспокоились? - поинтересовалась Дороти.
Эстелла помедлила с ответом. Ей не хотелось проявлять откровенный инт
...Закладка в соц.сетях
