Жанр: Любовные романы
Летим в Лас-Вегас!
...т наперебой мои друзья. — Какой
красивый... какой величественный... какой ОГРОМНЫЙ!
Я гордо улыбаюсь, словно родитель, демонстрирующий миру гениального ребенка!
Что-то типа:
Видите извергающийся вулкан рядом с Миражом
? Моя работа!
Все трое так и сыплют вопросами. Я отвечаю без запинки, поражаясь тому,
сколько успела узнать о Лас-Вегасе, не прожив здесь и трех недель.
— Это тот самый отель
Аладдин
, где Элвис венчался с
Присциллой? — спрашивает Аманда.
— Не совсем. Тот отель снесли весной девяносто восьмого. Это новый,
открывается через пару недель.
— Он выступал в
Хилтоне
— это здесь?
— Нет, это
Фламинго Хилтон
, а Элвис давал концерт в
Лас-Вегас
Хилтоне
— недалеко отсюда, на параллельной улице.
— Не могу дождаться шведского стола! — вздыхает Колин. — А
лягушачьи лапки и улиток в
Париже
подают?
— Не думаю. Шведский стол — это в основном мясные блюда. Обязательно
попробуйте печеные бананы — это что-то потрясающее! А вообще, по-моему,
лучший шведский стол в
Белладжо
. Думаю, мы сегодня там поужинаем, а потом
отдохнем у нас в номере.
— Что за парень этот Рид?
— По телефону ты о нем говорила, как о каком-то диккенсовском
чудаке, — замечает Колин.
Мне становится стыдно.
— Рид — настоящее сокровище. Добрый, щедрый, веселый. И выглядит не так
уж плохо с тех пор, как его имиджем занялась Иззи.
— И что, он разрешил нам всем поселиться у него в номере?
— Верно. После свадьбы. Рид и Иззи уедут на Гавайи, а весь номер
останется нам.
— Ах да, я не спросила — куда вы со Скоттом собираетесь на медовый
месяц? — говорит вдруг мама.
Мы со Скоттом обмениваемся паническими взглядами.
— Какая досада, совсем позабыли о медовом месяце! — лепечу я.
— Зачем куда-то ехать, когда вы уже в раю? — во весь рот улыбается
Колин. — Скотт, ты не знаешь здесь каких-нибудь хороших гей-клубов?
— Э-э...я?
— Ну, дорогой, ты ведь здесь живешь, наверняка слышал одно-два
названия, — подбадриваю я его.
— А... ну да. Обязательно спрошу у ребят на работе. Кстати, я сейчас
как раз туда направляюсь. — Он сворачивает направо. — Леди и
джентльмен, добро пожаловать в
Белладжо
!
— Боже ты мой! — шепчет Колин, глядя из окна на уменьшенную копию
озера Комо. — Должно быть, так чувствовала себя Золушка, когда попала
на бал!
Пока гости распаковывают чемоданы, я листаю привезенный Амандой номер
Экспресса и Эхо
в поисках своей статьи.
— Теперь ты международная корреспондентка! — радостно сообщает
Аманда. — Держу пари, это не последний твой репортаж для
Экспресса
!
Кстати, у нашего редактора есть знакомая в одном столичном журнале, она ищет
авторов на американские темы. Я дала ей твои данные, ты не против?
— Конечно, нет! — сияю я.
— Может, обсудим карьерные успехи Джейми за ужином? Умираю от
голода! — ноет Колин.
Шведский стол поражает гостей так же, как поразил когда-то меня. С улыбкой и
легким чувством превосходства я смотрю, как они мечутся от стола к столу,
нагружая тарелки невероятными кулинарными комбинациями — шпинат в устричном
соусе, козий сыр с перцем, вяленый лосось, пюре из сладкого картофеля,
крабовые клешни, фаршированная индейка и целая россыпь десертов, включая и
фисташковый крем-брюле, на который даже я в свое время не решилась.
Надин присоединяется к нам с опозданием и без эскорта. С нарочитой
небрежностью сообщает, что Кристиан пошел в магазин помочь дяде Сэму, а
затем откусывает голову официантке за то, что та, услышав слово
лимонад
,
принесла-таки бокал мутного лимонного напитка без газа.
— Если хочешь газировки, скажи
Спрайт
или
Севен-Ап
, — объясняю
я. — Американцы наших эвфемизмов не понимают, у них
лимонад
и значит
лимонад
.
Тут Надин разражается такой антиамериканской тирадой, что мама, не выдержав,
подхватывает ее под ручку и ведет к шведскому столу. Надин, разумеется,
ограничивается салат-баром. Думаете, она восхищена богатым выбором блюд?
Ошибаетесь.
— Десять разных соусов! Подумать только — десять! Не понимаю, что они
этим пытаются доказать?
Моя шведскостольная истерия давно позади. Я больше не рыщу по залу голодным
волком и не стремлюсь съесть все, что вижу перед собой. Почувствовав
приятную тяжесть в желудке, я откладываю нож и вилку. Моим спутникам до
такого самообладания еще расти и расти.
Неужто я начинаю привыкать к Лас-Вегасу?
Проходя через казино, мы слышим, как растерянная пожилая пара спрашивает
охранника:
Скажите, пожалуйста, где здесь туалет?
— с таким благоговением
в голосе, словно отыскивают звезду, взошедшую над Вифлеемом.
Мне не нужно прислушиваться к ответу охранника — я и так знаю, где здесь
туалет. Знаю, где телефоны-автоматы, откуда можно отправить факс и как
пройти на почту. Знаю, как дойти пешком до
Дворца Цезаря
, где посмотреть
на львов, из какого ресторана открывается красивейший вид на фонтаны. Знаю
даже, в каком баре дорогая проститутка имеет возможность пролить на платье
ликер
Бейли
... Как ни удивительно это звучит, но самый мишурный город на
свете стал моим домом.
— Я всегда знала, что ты способна на что-то необыкновенное! —
лучится улыбкой Аманда.
— Ты еще в детстве обожала приключения, — подтверждает
мама. — И независимость. Терпеть не могла, когда тебя брали за
руку, — всегда шла сама, впереди всех и почти не оглядывалась назад. Не
то, что Надин — та от нас с отцом дальше, чем на два шага, не отходила. Я
всегда знала, что ты не такая, как все.
— Подумать только, ты не верила, что найдешь себе достойного
человека! — вздыхает Колин. — Слушай, если тебе надоест Скотт,
отдай его мне, ладно? Я о таком парне всю жизнь мечтал!
На мгновение меня охватывает ужас и стыд. Что я делаю? Зачем обманываю самых
дорогих мне людей?
— Сходим завтра в
Золотой самородок
? — спрашивает Колин.
— А я хочу увидеть огни Фримонт-стрит! — заявляет Аманда.
— И пиратский корабль на Острове Сокровищ!
— И львов в
Эм-Джи-Эм
!
— И белых тигров в
Мираже
!
Теперь я чувствую себя, словно гувернантка с выводком детворы.
— Мама?
— Что, милая?
— Знаешь, чем мы отметим прощание с девичеством?
— Доченька, обо мне не беспокойся. Голые мужчины меня не пугают.
Френсис, наша преподавательница французского, однажды пригласила к себе на
день рождения директора стриптиз-клуба. Правда, сам он не выходил на сцену
уже лет Двадцать и очень растолстел...
— Мамочка! — смеюсь я. — Мы пойдем на Тома Джонса!
Мама поднимает руки к щекам. Сейчас она напоминает картину Эдварда Мунка
Крик
, с одной лишь разницей — это крик радости.
— Джейми!! Доченька моя любимая!
Мы кидаемся друг другу в объятия. Колин обнимает нас обеих. Сбоку
пристраивается Аманда.
— Фу, как банально! — говорит Надин, воздев глаза к
потолку. — Ну ладно бы еще Майкл Болтон...
ГЛАВА 41
Бушующая толпа вносит нас в
Эм-Джи-Эм Гранд
. Чтобы не потеряться, мы
цепляемся друг за дружку, а чтобы не упасть, передвигаемся мелкими
осторожными шажками, стараясь не отрывать ног от земли, — и не
понимаем, что коллективное шарканье подошвами по паркету вызывает к жизни
опасное количество статического электричества. Надин первой хватается за
металлическую дверную ручку и (есть все-таки бог на свете!) получает
чувствительный удар током. Она отпрыгивает, хватается за меня, но ручки не
выпускает, и скоро вся наша компания трясется и дергается, словно шеренга
танцоров.
Еще повизгивая, влетаем в холл, проносимся мимо автоматов с водой и газетами
и на последнем дыхании врываемся в
Театр Голливуд
. Ура, мы внутри!
Пробегаем мимо касс, останавливаемся на минутку, чтобы поахать перед
огромной фотографией Тома, подсвеченной золотыми неоновыми огнями, и
оказываемся в зале.
Как мы и боялись, свет уже меркнет, и пробираться к кабинке, отделанной
розовой кожей, приходится в темноте. На сцене происходит что-то
несообразное: шарообразный бородач в штанах до подмышек расхаживает взад-
вперед и жалуется в микрофон на своего портного. Мы обмениваемся удивленными
взглядами.
— Это Макс Александер, комик, — шепотом объясняет официантка,
вручая нам квадратные салфетки. — Разогревает публику. Что вам
принести, девочки?
— Клюквенной водки!
Словно буддийская: мантра, заказ облетает всю нашу компанию: Аманда, Синди
(Лейлы нет — она сегодня работает), Иззи, мама и я. Надин, разумеется, идет
своим путем — просит газированной воды. Тем лучше если вдруг придется
выплеснуть стакан ей в лицо, на платье не останется пятен.
— Кто-нибудь из вас остановился здесь, в
Эм-Джи-Эм
? — спрашивает
тем временем комик Макс. — Хотите знать, большой ли у нас отель?
Значит, так. Захотел я сегодня утром поплавать в бассейне. Поехал туда на
такси. Пока добрался, увидел, что снова бриться пора! А по монорельсовой
дороге от нас до
Боллиз
уже катались? Хотите знать, быстро ли это? Куда уж
быстрее: ехал я однажды на монорельсе, а бабуся моя с палочкой шла пешком —
и, как вы думаете, кто пришел первым? А чтобы пассажиры не скучали в дороге,
им показывают
Список Шиндлера
— по времени как раз укладывается.
Мы прыскаем.
— А знаете, что в нашем отеле самое интересное? Думаете, львы? Не
угадали: постели! Знаменитые многослойные, постели
Эм-Джи-Эм
! Считайте
сами: нижняя, простыня, перина, верхняя простыня, одеяло, покрывало... В
такой постели в два счета потеряешься! Так и будешь всю ночь перекликаться
со своей подружкой:
Эй, ты где?
—
На седьмом уровне!
Шутки довольно-таки избитые, но Макс так потешно изображает заблудившихся в
кровати любовников, что мы невольно начинаем хохотать. Причем все. Не
припомню, когда в последний раз я, мама и Надин смеялись вместе! Меня
захлестывает волна нежности — прежде всего к маме, но, как ни удивительно, и
Надин кое-что достается. Иззи толкает меня в бок и указывает на Аманду: та
хохочет самозабвенно, закинув голову и держась за живот, словно механический
хохотунчик на батарейках. Синди держится дольше всех, но смех Аманды
заражает и ее, и тут открывается ещё один талант нашей стриптизерши —
способность над любой, самой невинной, шуткой заливаться с таким видом,
словно тебе шепнули на ушко что-то ужасно непристойное.
Мимо проходит официантка: Надин трогает ее за руку и что-то шепчет на ухо.
Может быть, она ощутила тягу к приключениям и попросила ломтик лайма? Но
нет, все куда интереснее официантка возвращается не с пятью, а с шестью
порциями клюквенной водки!
— За этот памятный вечер! — провозглашает Надин, подняв бокал.
— За то, чтобы допиться до чертиков и наутро ничего не помнить! —
добавляет Иззи.
Макс покидает сцену, и под первые звуки
Света твоей любви
леред нами
является Том.
— Я хочу спеть вам, — говорит он своим чудным глубоким
голосом, — самый первый свой хит, записанный в 19б4 году.
— Боже мой, я тогда была еще не замужем! — шепчет мама и почему-то
вздыхает.
Том поет
Обычное дело
-, мощный, выразительный голос его проникает в душу,
бьет по нервам, заставляет забыть обо всем на свете и наслаждаться каждым
мгновением этого чуда.
Уголком глаза я замечаю, что мама роется в сумке. Что это за кружевная
штучка у неё в руке? Нет, быть не может! Пожалуйста, скажите, что это
носовой платок! А руку назад мама отводит просто потому, что захотела
потянуться... Поздно, красные кружевные трусики, порхнув в воздухе, повисают
на микрофоне, словно кольцо на палочке. Мама недовольно качает головой и
снова лезет в сумочку. О боже, у нее там что, запасные? Синие глаза Тома
загораются лукавым огоньком: допев последнюю ноту
Она — леди
и подождав,
пока смолкнет музыка, он спрашивает:
— Так, что это тут у нас?
Мама сжимается в комок и наблюдает за ним расширенными глазами, в которых
ужас мешается с восторгом. Подцепив двумя пальцами клочок нейлоновых кружев,
снимает его с микрофона и демонстрирует залу. Выждав паузу, страстно, жадно
прижимает трусики к лицу. Рядом громко ахает Надин.
Вздохнув в последний раз, Том говорит.
— Кажется, я знаю эту женщину!
Мы дружно визжим, а мама прячет лицо в ладонях. И есть отчего — я в жизни не
видела, чтобы люди так краснели! Но скоро, пурпур смущения на мамином лице
бледнеет, сменяясь ярким румянцем удовольствия. Как хороша она сейчас!
Сказочная красавица — счастливая, сияющая, полная жизни, удивительно
молодая. Что-то сжимает мне сердце: я чувствую странную гордость за свою
мамочку.
Дилайлу
мама слушает с той же счастливой улыбкой (а Аманда, кстати
сказать, так энергично прыгает в кресле, что выпадает в проход). Но с
первыми же словами щемящей баллады
Я больше никогда не полюблю
мама
нащупывает под столом мою руку и сжимает до пульсирующей боли. По лицу ее
катится одинокая слеза.
— Доченька, — умоляюще шепчет она, вглядываясь мне в лицо, —
никогда не соглашайся на второй сорт! Никогда! Скажи мне, что Скотт — твой
Единственный!
Я отворачиваюсь, но она берет мое лицо в ладони и поворачивает к себе. В
зале темно, но мне кажется, что она в силах прочесть правду по глазам.
— Когда ты была маленькой, — говорит она тихо и печально, — я
всегда угадывала, о чем ты думаешь. Но ты выросла, Джейми, и я больше не
знаю, что у тебя на сердце.
Я корчусь в кресле, чувствуя себя последней сволочью. Как я смею ее
обманывать? Отталкивать единственного человека, который может меня спасти?
Но выхода нет: все зашло слишком далеко. Я сама не знаю, чего хочу — одна
моя половинка с радостным нетерпением ждет свадьбы, а другая тоскует, потому
что понимает — самого главного этому празднику недостает.
Том начинает
Особенную женщину
. Эта песня всегда была моей любимой: вот и
теперь слова ее проникают в сердце, словно нож в масло.
—
Я что мне рай, и что мне ад? Все заменил один твой взгляд...
— поет
Том, словно всю душу вкладывает в незатейливые строчки. Как счастлива
женщина, к которой обращены эти слова! Но мне такое счастье не дано. Иззи
умеет порабощать мужские души; я — нет. Нет во мне того, что вызывает
восторг, и восхищение, и желание следовать за своей избранницей на край
света. Голос Тома замирает. Я поворачиваюсь к маме, уже готовая во всем
признаться — но в этот миг тишина взрывается бодрыми аккордами рок-н-ролла,
и мама устремляет взгляд на сцену. Я подношу к губам бокал и опрокидываю
одним глотком, чтобы утопить разом все отрезвляющие размышления.
—
Тщетны все мои надежды! Хоть приснись мне без одежды!
— умоляет
Том.
— О-о-й-йе-ес! — в восторге подпеваем мы.
По окончании песни Иззи пихает меня локтем в бок и шепчет:
Пора!
Да я и
сама вижу, что самое время завопить:
СНИМИ СПЕЦОВКУ, ТОМ!
Том, кажется, немного смущен.
— Для тех наших гостей, кто не из Англии, хочу пояснить:
Сними
спецовку!
— английское выражение, и означает оно попросту:
Разденься!
Широко улыбаясь, он ищет нас взглядом — и находит.
— Откуда вы, милые дамы?
— Из Девона! — отвечаем мы хором, в восторге от того, что он
выделил нас из толпы.
— И надолго в Вегас?
— Как пожелаешь, Том! — громче всех вопит Иззи. Лукаво улыбаясь,
Том покачивает головой и делает знак музыкантам. Раздаются первые такты
Не
стесняйся
— песенки-приглашения, как нельзя лучше подходящей к случаю.
Аманда наклоняется к нам и шепчет:
— Вы заметили, какой у Тома симпатичный трубач? Вон тот, с хохолком!
Мы с Иззи переводим взгляд на трубача — и вправду симпатягу. Он ловко
управляется со своим сверкающим инструментом и сексуально двигает бедрами в
такт мелодии.
— Хотелось бы мне увидеть его без трубы и прочих излишеств! —
мечтает Аманда, вытягивая шею, чтобы посмотреть на нижнюю часть его тела.
Мы с Иззи тоже вспоминаем, что Том на сцене не один.
— Кого выберешь, чтобы попрощаться со свободой? — шепчет она.
— Хм-м... — раздумываю я. — Пожалуй, клавишни-ка — есть в нем что-то от Аль Пачино...
(Этот клавишник не только обаятелен, но и уверен в себе: он сохраняет
невозмутимость, даже когда Том, выпевая строчку
ИМюриэл играет на рояле...
из завораживающей
Прогулки по Мемфису
, с усмешкой кивает в его сторону.)
— А мне по душе саксофонист, — отвечает Иззи. — Как он будет
смотреться на подоконнике у меня в спальне!
— А я бы, девочки, выбрала ударника! Вы только посмотрите, как свирепо
он колотит по своим барабанам! Обожаю сильных мужчин!
— Мама! — ужасаюсь я.
— Ну... — Мама опускает глаза и хихикает. Тут только я замечаю,
что она уже сильно
под мухой
. — Должна же я иметь под рукой запасной
вариант, на случай если Том сегодня вечером занят?
Мы дружно хохочем.
— Надо почаще устраивать девичники! — резюмирует Иззи.
В финале
Поцелуя
мы поднимаемся с мест и посылаем бесчисленные воздушные
поцелуи — Тому, его группе, рабочим сцены, шумной компании ребят из Уэльса в
первом ряду. Какой кайф! Проживи хоть сто лет — большего удовольствия не
гюлучишь!
Но, оказывается, нет предела совершенству. Мы уже готовы вслед за прочей
публикой потянуться к выходу, как вдруг к нам приближается человек в черном
костюме.
— Мисс Ингем, мисс Миллер и их гости? Мы киваем, не понимая, в чем
дело.
— Меня зовут Сэнди, я организатор концерта, — представляется
он. — Не будете ли вы так любезны следовать за мной...
— За кулисы? — ахает мама, в восторге сжав его.
— Да, мэм.
— К Тому Джонсу?!
— Да, мэм.
— О! Спасибо вам! Спасибо! — И, задыхаясь от восторга, она
бросается ему на шею.
Я смотрю на нее с восторгом и обожанием. Такое чувство, словно я перенеслась
во времени и вижу, какой была моя мамочка в шестнадцать лет.
— Ридова работа? — спрашиваю я у Иззи.
— Наверное, — шепчет она. — Может, и моего саксофониста
увидим?
Мы проходим гулким коридором. Мама бежит так, что я едва за ней поспеваю:
она крепко сжимает мою руку и дрожит от нетерпения. С одинаковыми застывшими
улыбками на... — черт с ним, со стилем — на застывших лицах мы входим в
плюшевую гостиную. Здесь уже собралось человек с полдюжины: Сэнди с
невозмутимым видом разносит гостям канелюры шампанского. Мы делаем вид, что
попадаем на такие приемы чуть не каждый день: убедительнее всего получается
у нас с Иззи — мы уже пообтерлись здесь и нахватались лас-вегасского шика.
— Ваше здоровье! — произносим мы хором, звеним бокалами, а затем
украшаем их отпечатками губной помады.
Я пытаюсь вытереть свой пальцем, но безуспешно — палец становится цвета
фуксии, а бокал выглядит еще хуже прежнего. Оглядываюсь кругом в поисках
салфетки — идеально подошли бы белые брюки Надин. А Аманда тем временем как
бы невзначай интересуется у Сэнди именем душки-трубача.
— Это Дэнни Фэлкон. Он сейчас в гардеробной-Б, но, возможно, заглянет
сюда перед уходом.
— Надеюсь, — отвечает Аманда и меняется местами с Надин, чтобы
следить за дверью.
Сестрица что-то притихла: встав перед зеркалом, она приглаживает волосы с
таким тщанием, словно собирается на прием к королеве, Иззи и Синди у
соседнего зеркала занимаются куда более подходящим делом — вертятся так и
этак, проверяя, достаточно ли глубоки их вырезы.
И вот — наконец-то! В комнату входит Том Джонс. Все вокруг растворяется и
блекнет в лучах его обаяния. Все в нем удивительно, но более всего — глаза:
синие, как море, пронзительные, как рентгеновские лучи, нежные и глубокие,
как его песни.
Он проходит по комнате, здороваясь с новыми друзьями и обмениваясь шутками
со старыми. Все ближе — о боже! — все ближе к нам!
Сэнди представляет нас.
— Надеюсь, я не разочаровал вас, милые дамы? — И Том смеется своим
знаменитым звучным смехом.
Мы едва не выпрыгиваем из трусов, вопя:
Нет-нет, что ты! Потрясающий
концерт! Что за голос! Живая легенда! Лучший вечер в моей жизни! Я вся
твоя!
— и так далее.
— Кто же из вас, красавицы, выходит замуж?
Мы с Иззи делаем шаг вперед.
— Прости, Том, это разобьет тебе сердце, но я люблю другого! —
притворно вздыхает Иззи.
— А я умею склеивать разбитые сердца! — раздается вдруг мамин
голос.
Ничего себе! Не каждый день видишь, как твоя мама флиртует. Тем более с
ТОМОМ ДЖОНСОМ!
— Спасибо за заботу, милая! — И он подмигивает.
Я уже знаю, что, вернувшись домой, мама достанет из тайника пачку снимков
Тома Джонса, которые собирала еще девчонкой, и, пересматривая их, снова и
снова будет вспоминать эти минуты.
— Вы разрешите с вами сфотографироваться? — осмеливаюсь спросить
я.
— Разумеется!
Широко разведя руки, Том заключает нас всех в объятия, а Сэнди, взяв у Иззи
фотоаппарат... вдруг останавливается.
— А где шестая? Вас же было шесть!
Мы оглядываемся. Аманды не хватает!
— Да вон она, в дверях! — кричит Синди.
Громкими криками мы приветствуем Аманду с ее душкой-трубачом. О чем они
говорят, отсюда не слышно, зато видно, как он что-то царапает на салфетке —
ясное дело, телефон.
Фотоснимки... автографы... что ж, пора и честь знать. Том уже готов идти: но
в этот миг мама отчаянным движением бросается ему на шею и срывает с губ
своего кумира страстный поцелуй.
— Ну твоя мама... — оборачивается ко мне Иззи. Глаза у нее
расширены, челюсть отвисла. — Ну дает!
Девичник продолжается в латиноамериканском клубе
Залива Мандалай
— самом
зажигательном клубе Лас-Вегаса. Народу — не протолкнуться! Мы пробираемся
сквозь толпу в тихий уголок, где виднеются соблазнительные кресла в форме
буквы S. Мама восхищается влажно-блестящими стальными стенами, Аманда гладит
кресла по мохнатым спинкам, а Надин улыбается и прищелкивает пальцами в такт
музыке, что вообще-то на нее совсем не похоже. Вдруг Иззи толкает меня в
бок.
— Смотри! Только его не хватало!
Сперва я вижу что-то вроде дубины пещерного человека. Потом соображаю: нет,
это рука. На ее владельце — кожаные штаны и такая же жилетка на голое тело.
Сомнений нет: это наш любимый викинг-стриптизер! И направляется он в нашу
сторону.
— Ох-ох-ох,
Ларс атакует
... — кривится Иззи.
— Привет, ребята!
— И тебе привет, ребенок! — холодно улыбается Иззи.
— Не хочешь представить меня своим подружкам? — Он окидывает
нахальным взглядом всю нашу компанию — но прежде, чем Иззи успевает
вымолвить хоть слово, вперед выступает Надин:
— Я Надин. Потанцуем?
Сказать, что я потрясена до глубины души — значит ничего не сказать. Надин
презирает стриптизеров! Надин требует от мужчины, чтобы он даже пижаму носил
с галстуком! Надин способна двигаться под музыку, в одном-единственном
случае — на занятии аэробикой! И тем не менее мы с изумлением видим, как
она, уцепившись за пояс Ларса, пробирается вместе с ним к танцплощадке.
— Я не прощу себе, если этого не увижу! — кричит Иззи. — За
ними!
Остальных мы оставляем заказывать коктейли, а сами кидаемся в толпу.
Грохочущий голос в динамиках предлагает двигать-двигать-двигать попой, но
внизу едва ли найдется место для таких телодвижений: очевидно, поэтому Ларе
с Надин поднялись на подиум.
— Помнитс
...Закладка в соц.сетях
