Жанр: Любовные романы
Кабала
... на стул. Она совсем забыла перезвонить Мириам — теперь ей
казалось, что это нужно было сделать месяц назад. К тому же ей, безусловно,
необходима работа.
В комнате уже зазвучал голос Энтони. В отличие от Мириам он явно не смотрел
выпуска новостей.
Сара, куда ты пропала? Звоню тебе уже в третий раз — я-то думал, ты будешь
дома. Захочешь позвонить — я весь вечер у себя
.
В поисках какой-нибудь еды Сара заглянула в холодильник, но не обнаружила
там ничего, кроме нескольких дряблых морковок и пакета апельсинового сока со
вчерашним числом. Так, подумала она, это никуда не годится. Если в ближайшее
время я не приступлю к работе, то никакой агент мне уже не понадобится.
Мириам сняла трубку после третьего гудка.
— Привет, это Сара.
— Что еще за Сара?
— Честное слово, прости меня. Просто я оказалась... ну, было уж слишком
много всяких событий, и все до сих пор еще так неопределенно. Я помнила о
твоем звонке и собиралась ответить, но...
— О'кей, о'кей, — перебила ее Мириам. — Похоже, ты, как в
школе, собираешься рассказать мне о том, что твою домашнюю работу сжевал
пес. Скажи другое — ты собираешься зарабатывать деньги? В Лос-Анджелесе вот-
вот начнутся съемки, продлятся они недели четыре-пять, и пока еще у них нет
художника по костюмам. Я не собираюсь тебя ни к чему подталкивать, если ты
решила избавиться от меня. В конце концов, у меня есть репутация, о которой
я должна побеспокоиться.
— Я вовсе не собиралась избавляться от тебя, Мириам, честное слово. И
мне действительно нужно начать работать. — До слуха Сары донеслась
музыка в стиле рэп. — А что, ты изменила своим музыкальным вкусам? Мне
всегда казалось, что твой кумир — Элтон Джон.
— Ты смеешься, Сара? Это сын. Он издевается чад своими барабанными
перепонками и сводит меня с ума — одновременно. Завтра я скажу, что мне
удастся выяснить насчет съемок. Актеров занято не слишком много, одна из
звезд у них — орангутан.
— Подожди, подожди! Мне что, нужно будет одевать обезьяну?
— О Боже, нет, не думаю. Но даже если и так, то ты, я уверена, с этим
справишься.
— Ага. Надо же, какая забота.
Закончив разговор с Мириам, Сара некоторое время сидела с телефоном на
коленях, размышляя, действительно ли ей хочется звонить Энтони. Вот так
всегда — приходится напрягать память, чтобы увидеть его лицо, которое
временами с удивительной легкостью исчезает. С глаз долой — из сердца вон, а
это значит, что в общем-то, она его не любит. Потому что любовь — разве это
не тогда, когда тот, кого любишь, всегда с тобой, пусть даже и не в
буквальном смысле? Разве любящие постоянно не чувствуют друг друга, даже
разделенные пространством или обстоятельствами? Или все это она выдумала, а
истинная природа любви совершенно иная?
Телефонный звонок прервал течение ее мыслей.
— Привет, наконец-то ты дома, — сказал Энтони.
— Я только вошла и едва успела прослушать автоответчик. Сама собиралась
сейчас позвонить.
— Где ты пропадала?
В голосе его Саре послышалось нечто странное. Вопрос прозвучал необычно, но
она слишком устала, чтобы анализировать такие детали.
— Сначала у брата, а потом... по-видимому, ты не смотрел вечерний
выпуск новостей.
Последовала небольшая пауза, затем Энтони спросил:
— А в чем дело? Там сообщалось о твоем местонахождении?
— В общем-то да. Изнасиловали мою подругу, Белинду. Это был Филлип. Ты
представляешь себе, о ком я говорю?
—
Новая Эра
.
— Она заявила в полицию, и тут началось такое... Я отправилась к ней и
пришлось с боем пробиваться сквозь толпу журналистов у ее дома.
— Кто-нибудь из них остался в живых?
— К сожалению, да. Уничтоженные, но живые.
— Хочешь, чтобы я подъехал? Вопрос явно был задан не просто так.
— Нет. Я хочу спать. Одна.
Она могла бы быть и более многословной, но глаза уже закрывались, она не
испытывала ни малейшего желания продолжать разговор.
Она не могла позволить такую роскошь — раскрыть свои чувства.
Филлип вышел под залог на следующий день и прямо за воротами тюрьмы провел
пресс-конференцию — по крайней мере, так она началась, пока не перетекла в
некое религиозное действо — десятки его поклонников распевали гимны, плакали
и обнимали друг друга — под объективами видео— и телекамер.
Глядя на экран, Сара думала: окажись где-нибудь рядом водоем, последователи
Филлипа наверняка не упустили бы возможности устроить обряд крещения. Пик
страстей обозначился, когда Филлип обратился к своей пастве с просьбой о
тишине, а затем предложил помолиться за Белинду, чья заблудшая душа сбилась
с пути и ждет теперь помощи свыше.
— Пошел ты к чертям, — сказала Сара в телевизор, отправилась на
кухню и открыла бутылку вина, испытывая искушение выпить ее всю. Однако
поскольку она всего лишь раз в жизни страдала от похмелья, благоразумие
удержало ее от повторения печального опыта. Она попыталась дозвониться до
Белинды, но после десятка гудков положила трубку: Белинда наверняка
отключила телефон. Какая тоска! Сидят они каждая в своем доме — одна пьет,
другая боится даже подойти к телефону.
Звонки начались через несколько дней — поздние, среди ночи, когда Сара уже
погружалась в какие-то рваные, бессвязные сны. Женский голос в трубке
показался до странности знакомым, но вот кому именно он принадлежал, Сара
так и не вспомнила.
Скажи своей подружке, что она заодно с дьяволом
, — было заявлено в
первый раз, без четверти три ночи. Голос звучал отчетливо и ясно. Затем
трубку положили.
В течение следующей недели последовало еще два звонка, примерно в такое же
время и тем же голосом.
Она распинает Христа
. Самым злобным оказался
третий звонок.
За свою ложь и клевету она будет жестоко наказана
.
— Почему ты не хочешь отключать на ночь телефон вместе с
ответчиком? — спросил Марк, когда сестра рассказала ему об этих
звонках. Белинду Сара беспокоить не решилась.
— Я боюсь. А если что-то случится? Если позвонит Белинда? Если ты
споткнешься и заработаешь новый перелом? Я же знаю, какой бардак у тебя в
комнате.
— Ну, тогда я просто не знаю, что тебе посоветовать, — ответил
Марк. — Свистни в трубку погромче и попытайся оглушить своего
собеседника.
В субботу, после нескольких беспокойных ночей, Саре удалось вытащить Белинду
за покупками. Для Сары поход по магазинам был уже деловым мероприятием: она
подписала договор со съемочной группой, о которой ей говорила Мириам.
Картина не обещает блистать оригинальностью, но может оказаться достаточно
развлекательной. Двое дрессировщиков, умудрившихся превратить своего
орангутана в некое подобие Аристотеля (во всяком случае, по меркам животного
мира), знакомятся с очаровательной девушкой. Четверка флиртует напропалую,
влюбляется и соблазняет друг друга. Нечто подобное уже где-то было, просто в
сценарий добавили несколько неожиданных поворотов.
Ломать голову над туалетом орангутана Саре, к счастью, не пришлось. Он
снимался au naturel, хотя Сару и попросили купить несколько картонок мужских
трусов — единственной детали туалета, которую
философ
соглашался надеть,
да и то лишь тогда, когда не был в кадре. Очевидно, такая мелочь, как
одежда, не входила в круг интересов великого мыслителя.
Собственно говоря, трудного в работе Сары ничего не было. Тряпки для съемок
требовались самые простые — то, что можно найти в любом магазине, однако это
не помешало ей направиться в Беверли-центр. Она стояла рядом с Белиндой на
ступеньке эскалатора, когда заметила, что зрачки у подруги вдруг расширились
так, будто Белинда собиралась перепрыгнуть через поручень.
— Что такое? В чем дело? — Сара оглянулась по сторонам.
— Там, за нами, Астрид и Мишелль.
Сара повернулась и тут же увидела их, стоявших на несколько ступенек
ниже, — безукоризненно уложенные волосы и кукольные личики. Разодеты
обе были куда роскошнее, чем на ужине в доме Белинды. Астрид в прямой черной
юбке, сером кашемировом джемпере и черных туфлях от Манолы Блэник — Сара с
радостью стащила бы их с нее. Мишелль выглядела чуточку скромнее, но тоже
неплохо: темно-коричневые брюки и водолазка в тон.
Сходя с эскалатора, Белинда надела солнечные очки; под глазом ее все еще
виднелся синяк, хотя она и приложила все усилия, чтобы скрыть его под слоем
косметики.
— Пойдем-ка побыстрее, — шепнула Сара, хотя в этом и не было
никакой нужды. Белинда неслась вперед, как лошадь, которую долго не
выпускали из стойла. И все же они опоздали.
— Как поживаешь, Белинда? — послышалось позади них.
Сара остановилась первой, и вовсе не из вежливости — в это мгновение она
наверняка знала, кто не давал ей спать по ночам. Аккуратно подведенные губы
Астрид сложились в улыбку, на лице — благожелательное равнодушие. Ей,
наверное, потребовались годы тренировок, чтобы выработать эту маску.
— Привет, — устало отозвалась Белинда.
— За последнее время нам так часто приходилось о тебе слышать.
Ее голос! Теперь Сара была в этом уверена. Она даже не потрудилась изменить
его, когда говорила в трубку.
— На лекциях ты, наверное, больше не появишься, — сказала Астрид,
бросив быстрый взгляд на Белинду.
— Знаете, — вступила в разговор Сара, — мы торопимся. Очень
приятно было встретиться. Замечательные туфли, Астрид. Желаю приятно
провести время.
С этими словами она взяла Белинду под руку, развернула ее на месте, и они
зашагали прочь, оставив Астрид и Мишелль в суетливой толпе покупателей.
— Белинда, я должна кое-что сказать тебе, — обратилась к подруге
Сара, когда они отошли на безопасное расстояние, и потянула ее в обувной
магазин. — На днях мне несколько раз звонили среди ночи — говорили все
о тебе. Типа того, почему бы тебе не утихомириться. Теперь я знаю, кто это
звонил.
— Которая из них? Астрид или Мишелль? — спокойно спросила Белинда,
даже слишком спокойно, подумала Сара.
— Астрид. Мисс Манола Блэник.
Под слоем губной помады в уголке рта Белинды все еще виднелся шрам. Белинда
провела по нему языком, сняла очки.
— А мне просто говорят в трубку
сука
или
Иуда
и все. Только голос
мужской. Никак не пойму чей.
— Почему ты мне ничего не сказала?
— Но ведь и ты ничего не говорила о своих звонках. Во всяком случае, до
этой минуты.
Вот оно, новое свидетельство вставшего между ними барьера — молчание и
совершенно бессмысленные секреты.
— Может быть, есть еще что-нибудь такое, о чем ты мне не
сказала? — спросила Сара.
Покопавшись в сумочке, Белинда извлекла на свет сложенный листок бумаги.
Протянула его Саре, старательно отводя взгляд. Сара развернула листок и
обнаружила, что смотрит на изображение распятого Христа. Однако кое-что в
рисунке было подправлено. Тело было телом Христа, руки и ноги — тоже, из
отверстой раны на боку капала кровь. А вот голова принадлежала Филлипу.
Держа бумагу так, чтобы на нее падал солнечный свет, Сара внимательно
всмотрелась. Похоже, кто-то взял репродукцию из альбома или художественного
журнала, маникюрными ножницами обезглавил Иисуса, подклеил фотографию
Филлипа, а потом сделал копию на ксероксе.
Сара быстро посмотрела на прохожих вокруг, вспомнив внезапно, что Астрид и
Мишелль где-то неподалеку. Теперь уже ничто не казалось ей случайностью; она
чувствовала, что за ней наблюдают чьи-то глаза, слушают ее чужие уши, она
ощутила себя героем романа Оруэлла, которому некуда было спрятаться от
следящих за ним стен, от Большого Брата, стоящего за углом.
— Для чего ты это носишь с собой? — спросила она Белинду, держа
листок обеими руками.
— Не знаю. Сара, как ты думаешь, я правильно поступаю? Я имею в виду
то, что сейчас происходит. А потом ведь будет суд и все прочее — я просто не
знаю, как быть.
Никогда прежде Белинда не задавала Саре подобного вопроса.
— Да. Абсолютно. Ты и в самом деле сомневаешься? — Сара взяла
подругу за руку.
— Я во всем сомневаюсь, — тихо сказала Белинда. — Пошли, нам
необходимо потратить режиссерские деньги. Ведь для этого мы сюда и пришли,
верно?
Жизнь меняет нас, размышляла Сара позже, уже за рулем автомашины,
направляясь домой и высадив Белинду поближе к ее улице. И в этом ее
предназначение, тан и должно быть. Мы вступаем в нее абсолютно чистыми и с
течением времени набираем кольца — как те, что видны на срезе дерева. Мы
становимся выше, набираем вес, мы сгибаемся и кривимся, и там, где свой
отпечаток накладывает страдание, нарушается и рисунок колец.
В колледже у Сары была преподавательница литературы, которая во время
ночного ограбления их дома потеряла мужа. Он никак не ожидал, что из темноты
вылетит пуля и мозги его забрызгают все стены гостиной, где всего месяцем
раньше супруги устраивали новогоднюю вечеринку для студентов, занимающихся
литературой XIX века. Когда по прошествии двух недель преподавательница
вновь вошла в их аудиторию, Сара бессознательно вышла вперед, чтобы выразить
свои соболезнования, и услышала в ответ:
— Жизнь иногда несется прямо на тебя со скоростью курьерского поезда, и
у тебя, ослепленной, есть только одно мгновение, чтобы сделать свой выбор:
прыгнуть в сторону или покорно лечь на рельсы. Так вот, мгновение — это
слишком мало.
Как же быть, когда вообще нет никакого выбора, думала Сара. Может, в то
время, когда Филлип сидел в доме Белинды, ее выбор уже стал уделом прошлого.
Однако, если у самой Белинды на этот счет другие представления, она будет
все время стоять перед искушением обвинить во всем только себя. Дверцы
внутри нее закрывались — Сара ясно видела это; слишком часто в последнее
время в разговоре с ней у Сары появлялось ощущение, что ей приходится
кричать во весь голос, чтобы быть услышанной. Сара слишком хорошо понимала,
что это значит, вот почему ей было так страшно.
17
Сара Грозовой фронт едва коснулся своим крылом побережья Калифорнии, так что в
Лос-Анджелесе нечастые дождливые дни перемежались ясной солнечной погодой.
Ознакомившись с прогнозом, режиссер принял решение внести коррективы в
график съемок картины, которая теперь почему-то называлась
Опасности любви
(Саре куда больше по душе было старое название
Первобытная любовь
). Пока
небо оставалось безоблачным, одна за другой отснимались сцены на открытом
воздухе, павильонные съемки велись только в плохую погоду. Причиной осадков
был, скорее всего, устойчивый южный ветер, гнавший вдоль побережья облака,
набухшие над океаном влагой. Земля вышла из равновесия, думала Сара. Весьма
кстати.
Как-то раз съемки велись на одном из пляжей Санта-Моники. В фильме была
сцена, где девушка и женатый дрессировщик идут вдоль берега моря, обсуждая,
как им поступить с его женой, которая должна была умереть, но все никак не
торопилась сделать это. Рядом с ними, переваливаясь, ковыляет орангутан —
Саре это представлялось верхом абсурда, поскольку если вход на пляж запрещен
даже с собаками, то каким же образом герою удалось провести с собой
обезьяну? Логично было бы предположить, что кто-нибудь заметит это. Так нет
же — троица сидела на песке, хрустела жареным картофелем и болтала, а
режиссер так и не сказал:
О'кей, парни, я вижу, что у вас там по берегу
шляется огромная обезьяна. Интересно, на это хоть кто-нибудь среагирует?
Само собой, никто из съемочной группы не увидел в этом ничего из ряда вон
выходящего — обычный лос-анджелесский день.
Имя настоящего дрессировщика орангутана было Рэнди. Немногим за тридцать,
блондин, он производил впечатление завзятого любителя серфинга, а его загар
любого ньюйоркца привел бы в исступленную зависть. Он так нежно, по-
матерински обращался со своим питомцем, что у видевших это женщин
подгибались колени. Если этот человек настолько ласков с двухсотфунтовой
образиной, думали они, то каким он может быть с ними?
Когда Сара впервые увидела Рэнди, тот был занят расчесыванием рыжей гривы
орангутана — длинные, плавные взмахи щетки вдоль головы и рук животного. На
мгновение остановившись, он протянул правую руку:
— Привет, меня зовут Рэнди. А это — мой друг, партнер и ребенок, а к
тому же основной кормилец — Ганнибал. Ганнибал, пожми даме руку.
Огромная, чернопалая ладонь осторожно пожала руку Сары. Как застенчивый
принц, подумала она.
— Сара. Я художник по костюмам. Значит, Ганнибал? Как в
Лектере
?
— Нет, как в Карфагене. Был такой генерал, он сражался против римлян.
Помните Вторую Пуническую войну?
— Да, конечно. — Сара надеялась, что это прозвучало
убедительно. — Вы, случаем, не специалист по истории?
— По антропологии. История — это так, мелочи.
О'кей, решила Сара. Привлекателен, остроумен, наверняка, образован. И все же
он не заставит меня таращить на него глаза — как, похоже, делают все женщины
в округе.
К тому же, сказала себе Сара, у нее куча других проблем. Энтони перекраивал,
перешивал ее всю — новые одежды требовали нового короля. Сара могла бы
сравнить себя с Россией — та же неопределенность, то же балансирование на
грани хаоса, то же полное незнание истории собственной жизни. Эту историю
отнял у нее Энтони — ей казалось, что он попросту стер ее, а теперь писал
новые главы.
Несколько раз, когда, усталая после съемок, она возвращалась домой, не чуя
под собою ног, Энтони приносил ей поесть, бутылку вина, напускал в ванну
воды. У ванны он становился на колени и мыл Сару, время от времени поднося
стакан с вином к ее губам и наклоняя его так, что вино бежало по ее щекам и
капало в воду. Он не позволял ей стирать эти капли ладонями — он слизывал их
с ее щек.
Как-то ночью, после того как его руки обмыли ее, растерли под водой ее тело,
после того как его пальцы скользнули в нее — на мгновение, оказавшееся
достаточным для того, чтобы она вскрикнула, — он вышел из ванной
комнаты, чтобы через минуту вернуться с шарфом. Повязав ей шарф на глаза, он
вновь опустил руки в воду, меж ее ног. Вслед за его пальцами в лоно ее
устремилась теплая вода. Тело скользнуло вниз, вода подступила к самым ушам,
но ее это не беспокоило. Другая рука поддерживала ее за груди, не давая
совсем скрыться под водой. Сара полностью находилась в его власти и была
близка к умоисступлению. Одной рукой он ласкал ее соски, пальцы другой
заставляли ее кричать от наслаждения. От покрытых кафельной плиткой стен
отражалось эхо. Вот игра пальцев прекратилась, дыхание Сары выровнялось, и
он шепнул ей:
— Поднимись, я помогу тебе. Пока еще я не хочу, чтобы ты видела.
По-прежнему с завязанными глазами, Сара вдруг ощутила, что на нее набросили
полотенце, начали растирать — где с нажимом, где нежно, едва касаясь. Волосы
ее были подобраны и скреплены заколками — он освободил их, и она услышала,
как он берет с полки щетку. Расчесывать их Энтони принялся от корней и вниз
— неторопливыми, осторожными взмахами — но там, где они кончались, Энтони
продолжал вести щетку вниз, по пояснице, ягодицам — не царапая ножу, но
достаточно сильно для того, чтобы ее начала бить дрожь. А еще Сару мучило
любопытство. Он как бы заигрывал с болью — он не причинял ее, а лишь
провоцировал, хотя Сара знала, что мог бы и причинить. Подавшись назад, она
ногтями вцепилась сквозь рубашку ему в бок. Пусть и он знает.
Он остался у нее, и где-то после полуночи Сара проснулась, обнаружив, что
лежит, свернувшись калачиком у его спины, касаясь губами его позвоночника.
Но проснулась не окончательно — сон еще висел в ее глазах — и поэтому
собственный голос доносился до нее как бы издалека. Едва слышно она как бы
выдохнула:
— Я люблю тебя.
И тут же ощутила, как тело Энтони чуть заметно дрогнуло.
— Я люблю тебя, — почти неслышно ответил он. Сара не была уверена,
что разбудила его, она сомневалась в этом. Точно тан же, как утром она
сомневалась в том, что слова эти были произнесены. Ни один из них не
вспомнил о них — и вряд ли когда-нибудь вспомнит, подумала Сара.
На съемочной площадке, следя за тем, как актеры облачаются в свои костюмы,
Сара время от времени погружалась в размышления о том кратком моменте, как
бы зависшем между пробуждением и сном. Возможно, именно в такие моменты
звучит правда, а может быть, всего лишь нечто похожее на нее. Слишком уж
много было других — когда ее чувства к Энтони не имели ничего общего с
любовью.
А еще ее мучила тревога за Белинду. Через пару недель предстояло
предварительное слушание, почти наверняка впереди ждал суд, и Сара не знала,
насколько Белинда окажется готовой к нему.
К Рэнди она относилась с ровным дружелюбием, будучи, похоже, единственной
женщиной на съемках, не пытавшейся соблазнить его. И, как обычно это
случается в подобных ситуациях, именно поэтому привлекла к себе его интерес.
Сама же Сара была очарована Ганнибалом — в антропологическом, или, точнее,
психоаналитическом смысле. Когда Ганнибал не был занят перед камерой, Рэнди
возил его в специальном кресле на колесиках, доставляя таким образом своему
питомцу радость общения с людьми. Он объяснил Саре, что ходить на задних
конечностях для Ганнибала все-таки противоестественно, поэтому кресло,
сберегая его энергию, позволяет орангутану быть все же достаточно
общительным существом. Сара поймала себя на том, что все больше поддается
обаянию примата. Его пальцы, касавшиеся ее лица, всегда были нежными и
любопытствующими, а во взгляде светилось нечто, напоминавшее вековую
мудрость. Сара допускала возможность того, что Рэнди может истолковать ее
привязанность к орангутану как проявление интереса к нему самому, однако это
соображение нисколько не отдалило ее от Ганнибала, который начинал ей
нравится куда больше, чем остальные участники съемок.
Своим ребячеством обстановка на съемочной площадке напоминала школьный двор
— главным образом, благодаря присутствию Ганнибала. В трейлерах, где
располагались гримерная, костюмерная, бар, висели отпечатанные на машинке
объявления, предупреждавшие женщин о необходимости держаться подальше от
звезды
в периоды своих регулярных недомоганий. После появления этих
бумажек взрослые люди стали еще больше походить на компанию подростков.
Каждый день можно было увидеть по меньшей мере раз или два, как кто-нибудь
из девушек с хихиканьем бросался прочь при приближении Рэнди с его
приятелем. Отбежав на безопасное расстояние, они принимались махать руками и
выкрикивать что-то вроде:
Я бы с радостью поболтала с тобой, только через
пару дней
. В съемочной группе фыркали от смеха и перешептывались. Саре все
это представлялось довольно комичным, а поскольку в данный момент тело ее не
готовило никаких сюрпризов, она могла позволить себе делать то, что хочет.
Хотя, безусловно, знала, что наступит время, когда и ей придется действовать
с большей осмотрительностью.
— А что, собственно говоря, может произойти, если женщина в период
месячных подойдет к Ганнибалу? — спросила она как-то Рэнди в тот
момент, когда две девушки торопливым шагом обходили стороной орангутана.
— Он почувствует возбуждение, он захочет ее, отчаянно, дико — и тогда
уж наверняка достанется мне. Он будет видеть во мне самца-соперника.
— А кого он видит в тебе сейчас?
— Безусловный авторитет, — ответил Рэнди. — А также неисчерпаемый банановый источник.
— Значит, он предпочитает бананы? — Саре всегда было интересно: не
стереотип ли это, есть ли среди человекоподобных существ хотя бы отдельные
представители, которых нельзя купить за связку бананов.
— Он их очень любит. Но молочный шоколад ему еще больше по вкусу.
В этот день режиссер был на грани помешательства, поскольку все небо
обложили тучи. Он никогда не доверял метеорологическим прогнозам, а сейчас
вообще невозможно было определить, то ли на площадку опустился густой туман,
то ли идет мелкий дождь. Его движения и команды стали торопливыми и резкими,
он начал терять терпение.
— Время — деньги! — то и дело повторял он, как будто у всех
остальных были какие-то сомнения на этот счет.
В такой неудачный день посторонний человек почувствов
...Закладка в соц.сетях
