Жанр: Любовные романы
Сладкое вино любви
...расцвечивая небо в красные, белые, голубые, зеленые, желтые и розовые цвета.
— И насколько это серьезно? — продолжал спрашивать Саймон, не
обращая внимания на грохот и вспышки всех цветов радуги.
— Настолько, что у нее возникают трудности с общением. А общение играет
большую роль в жизни ребенка ее возраста. Ей сейчас очень тяжело.
— Она не ладит со сверстниками?
— К несчастью, да.
Снова выстрел — и вот уже по небу волнами раскинулись тысячи разноцветных
звездочек.
Тесс сейчас любуется фейерверком с палубы яхты. Оливия до сих пор
сомневалась, правильно ли сделала, что позволила дочери поехать. Вдруг она
обидит Сета? Надо бы вернуться домой.
В этот момент над гаванью вспыхнул фейерверк в виде рога изобилия
патриотичной расцветки. Оливия не сдержала восторженного возгласа.
— А когда вы поняли, что она не может читать? — спросил Саймон.
Огни на небе погасли. Оливия решила, что раз он сам вызвал ее на разговор,
она вполне может задержаться на минуту-другую. На фоне темнеющего неба
вырисовывался его силуэт, освещенный голубыми отблесками очередного чуда
пиротехники. Он стоял у края веранды, облокотившись на перила.
Когда Оливия поняла, что у Тесс дислексия? Она помнит этот кошмар вплоть до
мельчайших деталей.
— Тесс пошла в школу и никак не хотела делать уроки. То у нее живот
болит, то еще что-то. Бесконечные слезы, беседы с учителями. Я должна была
раньше это заметить — ей бы с самого начала стали помогать. Но вовремя
обнаружить такое отклонение в восприятии очень сложно. Я знала, что она не
любит играть в некоторые игры, но ведь я и сама терпеть не могла игрушки-
головоломки. Мы с ней играли в те игры, которые ей нравились.
— А вы читали ей, когда она была маленькой?
Прогремел очередной фейерверк, но Оливия больше не смотрела на небо. Что-то
в голосе Саймона заставило ее представить себе, как он сам читает своей
дочке Лиане. Она хотела было спросить его об этом, но вовремя спохватилась
Воспоминания причиняют ему боль. Не береди его раны, Оливия Джонс
.
— Да, конечно, — ответила она на вопрос. — И до сих пор
читаю. Когда дочка была совсем маленькой, я читала ей книжки, которые не
смогла прочесть в детстве. Просто не умела читать — и все. Когда же
научилась, то эти сказки были мне уже не интересны. Поэтому я заново
открывала их для себя вместе с Тесс. Наверное, из них я почерпнула для себя
больше, чем моя дочь. Мне надо было научить ее различать буквы, и я бы вовек
не узнала о ее беде, но я не стала с ней заниматься. Боялась неправильно
научить. Мы часто перечитывали книжки, и понемногу Тесс стала прочитывать
страницу за страницей. Мы установили очередность — одну страницу читаю я,
другую — она. Я радовалась, что у меня такая способная дочка. Она и вправду
способная, но мне было приятно, что она опережает в развитии своих
сверстников. Обыкновенное родительское тщеславие, не так ли? Однажды мы
читали нашу любимую книжку, и я случайно перелестнула две страницы сразу, но
Тесс продолжала читать с той страницы, которую я пролистнула. И я поняла,
что читать она так и не научилась, а просто выучила книжку наизусть. Но даже
тогда мне и в голову не пришло, что это тревожный сигнал. Я радовалась, что
у нее такая хорошая память.
Оливия провела рукой по волосам и улыбнулась:
— Вы получили слишком подробный ответ на свой вопрос.
В небе снова расцвел фейерверк, в доме Саймона было по-прежнему тихо. Очевидно, гостей там не было.
— Но я ведь сам вас об этом спросил, — сказал Саймон.
Бак протяжно мяукнул — его тень мелькнула в траве. На залив спустилась ночь.
Оливия понимала, что ей придется возвращаться обратно в темноте, и чем
скорее она повернет назад, тем лучше, но нельзя же вот так просто взять и
уйти!
— Так это ваш дом? — спросила она. Интересно, как он выглядит
внутри?
— С женой и дочерью я жил в другом доме. И сжег его, когда они погибли.
— Сожгли? Но зачем?
— Я построил его для них. Но они погибли.
— И ваш дом сгорел?
— Дотла.
— А деревья? Они так плотно обступают дом.
Послышался звук, похожий на сдавленный смех. Оливия никак не ожидала этого
от Саймона. Он покачал головой. Бак снова мяукнул.
— Вы пытаетесь меня напугать? — спросила она.
— А мне это удалось?
— Не вполне.
— Вам все равно, что я могу быть жестоким?
Оливия вспомнила, как несколько часов назад кричала на Тесс у яхт-клуба. Как
она была зла! Хорошо еще, что дело не дошло до рукоприкладства. Но горе
Саймона не сравнить с ее минутным недовольством собственной дочерью.
— Не знаю, что бы со мной было, если бы я потеряла самых дорогих мне
людей. Если нельзя уехать из этих мест, тогда лучше всего уничтожить любое
напоминание о прошлом.
Он молчал. Его профиль четко вырисовывался на фоне светлой полоски океана, в
котором отражались вспышки фейерверков. Но Саймон, казалось, вернулся в свой
мир четырехлетней давности.
Пора уходить
, — подумала Оливия.
Но тут он заговорил, и в голосе его слышалась такая боль, что она не смогла
уйти.
— Я не должен был этого делать. Я был вне себя от бессильной ярости.
Мне надо было выплеснуть на что-нибудь свой гнев. И я стер с лица земли
всякое упоминание о том времени, о нашем счастье в этом доме. Я сжег его —
остались одни уголья.
— Как, ничего не осталось? Даже фотографий?
— У Карла есть фотоснимки. И у Натали. Они пытались передать их мне. Но
прошло немало времени, прежде чем я смог смотреть на них. И до сих пор мне
это нелегко. С одними воспоминаниями живется проще.
И в этом он прав. Саймон отгородился от внешнего мира воспоминаниями, как
стеной, удерживая Оливию на расстоянии. Она была здесь, а он — вместе со
своей погибшей женой и дочкой.
Хорошо, что он не видит ее сейчас в темноте. Как, должно быть, она смешна со
своей короткой стрижкой, в промокшей от пота майке.
— Послушайте, если Тесс снова начнет приставать к вам с расспросами,
прогоните ее.
— Не могу, это слишком грубо.
— Тогда скажите, что вы заняты, опрыскиваете виноград ядовитыми
химикатами. Я постараюсь не пускать ее на плантацию, пока вы
работаете. — Бак опять жалобно мяукнул. — Он не болен?
— Да нет, с ним все в порядке.
— А ничего, что он гуляет по лесу один?
— Он не робкого десятка.
— Но здесь полно других котов-забияк.
— Не думаю. Вы перестали гулять во дворе по утрам.
Оливия моментально ощетинилась:
— Но это ваш дом. Ваш виноградник. Вы здесь хозяин!
— А я думал, дело в другом.
Он посмотрел на нее, и в его голосе ей почудился вызов.
— В чем же? — отпарировала она.
— Вы сидите по утрам на подоконнике. О чем вы думаете?
— О том, как мне повезло, что я здесь живу.
— А еще?
— О чем же еще я могу думать?
Он промолчал, но Оливия поняла, что его не проведешь. Она невольно
отступила.
— Если вы думаете, что меня волнует еще что-то, то мне нечего вам
сказать. Мы уже как-то говорили, что между нами ничего не может быть.
Ничего. — Она перевела дух. — А если бы даже я и мечтала о чем-то,
то у меня просто нет времени на себя. С меня хватит Тесс — она сущее
наказание. — Оливия зашагала к дорожке. — Я, прежде всего мать.
Это не значит, что я ничего не чувствую. Я живой человек, я женщина. Но и
только. Даже если бы меня влекло к вам, я бы тысячу раз подумала, прежде чем
поддаться чувствам. Я же не мазохистка, в конце концов.
Она повернулась и побежала вниз по склону, пристально вглядываясь в ночную
тьму, чтобы не сбиться с тропинки.
Но их разговор на этом не закончился. На следующее утро она, как обычно,
устроилась на подоконнике в своей комнате. Спала она не больше пяти часов.
Вчера вечером Тесс вернулась в половине одиннадцатого. Потом они часа два
говорили о сострадании, об уважении к окружающим и материнских чувствах.
Оливия заснула не сразу, а открыла глаза с первыми лучами рассвета.
Она решила, что раз сегодня Четвертое июля, то Саймон устроил себе выходной
и сейчас спит.
Но он появился точно по расписанию. Первое отличие — в руке у него не было
чашки с кофе. Оливия с любопытством следила за ним. Саймон, подбоченившись,
смотрел в сторону виноградника. Она поняла — что-то не так.
Он взглянул на нее через плечо и пошел по дорожке, кивком головы пригласив Оливию следовать за ним.
Сердце ее гулко заколотилось в груди. Он хочет с ней поговорить? Или что-то
показать?
Она ждала, что он снова обернется и что-нибудь скажет, но он, не
оборачиваясь, шел по тропинке, ведущей к винограднику. Оливия проворно
стянула с себя ночную рубашку, надела футболку и шорты и, прихватив пляжные
шлепанцы, на цыпочках прошла через ванную в комнату Тесс. Убедившись, что
дочка спит, она быстро вернулась в свою комнату и сбежала по лестнице во
двор.
Ночью прошел дождь, и вымощенные камнем дорожки еще не просохли. Оливия
сунула ноги в шлепанцы и решительно зашагала по тропинке.
Июль выдался на редкость жарким и влажным. А тут еще этот дождь. Для
созревания винограда погода не слишком подходящая. Наверное, именно это и
беспокоит Саймона.
Она уже дошла до виноградника. Влажная земля чавкала под ногами. Оливия
всматривалась в ровные ряды кустов, но Саймона нигде не было видно. Ей вдруг
пришла в голову мысль, что она ведет себя крайне глупо. Ну, зачем она
бросилась за ним? Надо было остаться в своей комнате, в постели.
Но не возвращаться же назад. Только у последнего ряда она заметила его.
Саймон стоял у старого клена, скрестив руки на груди.
Он ждал ее. Она медленно приблизилась и остановилась в нескольких шагах,
сунув руки в карманы шортов.
— Вы меня звали? — спросила она.
Он усмехнулся — почти улыбнулся.
Если от полуулыбки она чувствует слабость в коленях, то его улыбка,
наверное, способна свести ее с ума, подумала Оливия. Он поманил ее пальцем.
Она сделала шаг ему навстречу и снова остановилась.
— Вы что-то сказали?
Он подошел к ней и пристально посмотрел прямо в глаза. В следующую секунду
взял в ладони ее лицо и поцеловал.
В его поцелуе не было ни капли нежности — он был страстный, жадный, горячий.
Поцелуй обжег Оливию. Слишком часто она наблюдала за Саймоном по утрам, сидя
на окне. Ее влекло к нему, как ко всему таинственному, запретному,
несбыточному. У нее перехватило дыхание — она никак не ожидала этого.
И ей было все равно, что его объятия причиняют ей боль, — страсть не
бывает спокойной и выдержанной. Оливия обвила руками его шею и прижалась
губами к его губам. Внезапно она вспомнила о Тесс. Дочь сказала, что от него
воняет. Нет, это запах мужского тела. Его волосы еще влажные после душа,
теплая кожа, сильные широкие плечи. Она положила ладони ему на грудь, но тут
же снова обняла его за шею — иначе не могла устоять на ногах.
Это были объятия мужчины, изголодавшегося по женщине. Может, для него теперь
сойдет любая? Оторвавшись от ее губ, Саймон прижал Оливию к себе. Неужели
такую страсть способна вызвать любая женщина?
Нет, она не хочет быть любой, и не будет. Но ведь это ее имя он прошептал
срывающимся хриплым шепотом, это он тревожно заглядывал ей в глаза. На лице
его отразилось изумление, смущение, робость. И страсть. Чисто выбритый
подбородок, суровая линия чуть приоткрытых губ и глаза — темно-синие, широко
открытые.
Невероятно! Она же не секс-бомба и не блондинка с обложки мужского журнала.
Саймон снова поцеловал ее — на этот раз скорее нежно, а не страстно. Его
ласкающие движения стали замедленными, возбуждающими. Оливия изнемогала от
сладкой истомы.
Она прильнула к нему всем телом, упиваясь поцелуем. Но случайный порыв, как
и секс с первым встречным, — не в ее правилах. Это не для нее.
Упираясь ладонями в его плечи, она тихонько оттолкнула его от себя и, тяжело
дыша, взглянула ему в глаза.
Он посмотрел на нее, и на этот раз она не выдержала его взгляда. Приложив
руку к груди, она несколько раз глубоко вздохнула, стараясь успокоиться, но
сердце стучало так, словно она пробежала несколько миль.
Надо было бы еще подождать, но Оливия боялась, что передумает и бросится в
его объятия, вместо того чтобы убраться прочь.
Она взрослая женщина, вполне способная управлять своими чувствами, и сама
решает, целоваться с мужчиной или нет. И сейчас она целоваться не станет.
Резко повернувшись, она гордо вздернула подбородок и удалилась с
достоинством, насколько это было возможно на ослабевших ногах.
Глава 16
— Почему в 1942 году вы не вышли замуж за Карла?
— Потому что вышла замуж за Александра.
Оливия внимательно вглядывалась в лицо Натали, потом с улыбкой покачала
головой:
— Ваш ответ меня нисколько не удивил.
— Почему? — тоже улыбнулась Натали.
— Потому что вы не любите говорить о том, что причиняет вам боль.
— Или стыд.
— Стыд? Вам стыдно, что вы вышли замуж за Александра, а не за
Карла? — По мнению Оливии, причина могла быть только одна: Натали
забеременела от Александра. Но это невозможно — она же любила Карла.
— Да, мне стыдно и неловко говорить об этом.
— Почему?
В глазах Натали блеснули слезы.
— Потому что... — Она не договорила и, встав с шезлонга, принялась
собирать со стола бумажные тарелки и стаканчики.
Это был вечер Четвертого июля. От гриля поднимался жар — на нем еще недавно
жарились гамбургеры и хот-доги. Мадалена и Жуакин отнесли на кухню остатки
пиршества. Гости разъехались. Карл повез Джилл и Тесс в город угостить
мороженым.
Саймон так и не появился. Карл спрашивал о нем, но его интересовало не где
он сейчас, а как у него вообще дела. Похоже, никто и не ждал его к обеду.
Печально, что Саймон избегает общества родных, но сейчас Оливия была этому
даже рада. Она до сих пор не могла прийти в себя после утреннего
происшествия.
Оливия поднялась, желая помочь Натали убрать со стола, накрытого бумажной
скатертью патриотической красно-бело-голубой расцветки.
— Почему вам неловко за себя?
Натали переложила фруктовый салат в отдельную миску и вложила бумажные
стаканчики один в другой.
— Неловко — не то слово. Стыдно. — Она бросила смущенный взгляд в
сторону Оливии. — Нет, я поступила правильно, и Александр был
прекрасным человеком. Я не хочу, чтобы мои дети считали, будто я не уважала
его. Он мне очень нравился. Со временем я даже полюбила его. Мы прожили
вместе счастливую жизнь. Если бы у меня была возможность выбора, я поступила
бы точно так же. — Она стала успокаиваться, перебирая стаканчики.
— И что? — осторожно спросила Оливия. — Как же вы поступили?
— По сегодняшним меркам мой поступок можно назвать мелочным и
трусливым. В сущности, это было предательство, хотя многие скажут, что мной
руководил трезвый расчет.
— Вы вышли замуж за Александра из-за денег?
— Пожар на военно-морской базе Перл-Харбор был потушен, тела погибших
погребены, ущерб оценен, и каждый американец думал только о том, как бы
поскорее записаться добровольцем в армию. Карл был одним из первых. Не
успела я сказать ему, что нам надо бы пожениться до его отъезда, он уже
стоял в форме, готовый к отплытию в Европу.
Шел 1942 год. Восьмого февраля — я навсегда запомнила этот день — Карл
пришел попрощаться. Мы с ним решили, что на вокзал мне ехать не стоит —
слишком тяжелое это испытание. Ночь накануне его отъезда мы провели в
ангаре.
Там было холодно, но мы лежали обнявшись, согревая друг друга. Нам некуда
было больше идти.
Взошло солнце, и час настал, неумолимый и жестокий. Нас окружали голые поля,
покрытые льдом. В этом хмуром пейзаже было своеобразное очарование, если бы
не наша разлука.
Мы молчали. Говорить было не о чем. Карл принял решение, и я его в этом
поддерживала. Но куда он едет и что его ждет? Бог знает. Нам еще ни разу не
приходилось разлучаться.
Три раза он подходил к двери и три раза возвращался, не в силах уйти от
меня. Наконец, собравшись с духом, он взялся за ручку двери и обернулся. Я
помню этот момент так же отчетливо, как нашу первую встречу, когда мне было
пять лет. Он и одет был почти так же — кепка и куртка, рабочие брюки,
ботинки. Прядь волос упала ему на лоб. Мы оба знали, что уже вечером его
волосы станут совсем короткими. Он смотрел на меня, и его глаза ласкали,
любили, согревали меня. Потом он нагнул голову и вышел из ангара.
Мое сердце рванулось вслед за ним. Я подбежала к двери и долго глядела, как
он удаляется, шагая по тропинке, ведущей к его дому, пока совсем не скрылся
за поворотом.
Тогда я села на пол и зарыдала. Если бы не его твердая решимость сражаться
за правое дело, я бы бросилась за ним и стала бы умолять остаться. Но это
было бессмысленно. И мне оставалось только плакать.
Нет, со мной все в порядке... Дайте мне минуту, чтобы собраться с мыслями.
Это был... о Господи... самый горький день в моей жизни.
Ну вот, я готова продолжать. Но вы ведь хотите знать, почему мы не
поженились до его отъезда.
Можете мне не верить, но Карл так и не сделал мне предложения. Все произошло
так стремительно — за какие-нибудь несколько дней. Я надеялась, что мы
поженимся, когда он вернется с войны. Если вернется. Гитлер развязал
чудовищную бойню. Тогда мы еще не знали всех подробностей, но понимали, что
это самая страшная война за всю историю человечества.
Как мог этому противостоять Карл, добрый, мягкий человек? Я убеждала себя,
что он сильный и решительный, что он непременно выберется живым и невредимым
из этой мясорубки. Но кто спасет его от бомб и шальной пули?
Мне было семнадцать в то время, и я с ума сходила от тревоги за него. Да, я
очень хотела, чтобы он сделал мне предложение перед отъездом. Тогда у меня
был бы повод отказать Александру. Еще раз повторяю, это вовсе не означает,
что Александр был плохим человеком.
Но я любила Карла.
Обиделась ли я, что он не сделал мне предложения? Нет.
Впрочем, зачем лгать? Конечно, обиделась. Дни, последовавшие за его
отъездом, явились для меня сущей пыткой, и только злость не давала мне сойти
с ума. Но я должна сказать, Оливия, — и это важно, поверьте, — что
вышла замуж за Александра вовсе не от отчаяния. У меня были на это более
веские причины.
Однако я забегаю вперед. Итак, почему я не вышла замуж за Карла? Как уже
говорилось, в спешке сборов я не думала об этом, но потом, оставшись одна,
часто спрашивала себя: почему? Почему другие девушки вышли замуж за своих
парней? Мы ведь тоже могли пожениться. Но Карл ни разу не заговаривал со
мной о свадьбе. И только недавно я отважилась спросить его об этом.
Его ответ удивил меня. Я-то думала, что виноваты во всем мой юный возраст и
спешка, с которой он был призван в армию. Но оказывается, у него были и
другие причины откладывать помолвку. Он был католиком, мы — протестантами.
Его родители — иммигранты, мои — голубой крови. Он не получил образования,
не был богат, не владел землей. По сравнению с моим отцом, который в пору
своего успеха добился больших высот, Карл чувствовал себя просто нищим. И за
все время мои родители ни разу не дали ему понять, что всерьез рассматривают
его как будущего жениха.
Он был прав. Мои родители сказали мне то же самое, когда Александр сделал
мне предложение.
Но тогда я этого еще не понимала. Я любила Карла и надеялась, что родители с
уважением отнесутся к моему выбору. Но я еще даже не закончила школу.
Однако мои родители давно уже обсуждали между собой мое будущее. Незадолго
до трагических событий Перл-Харбора, пока я предавалась наивным мечтам о
счастье с Карлом, они подыскали мне подходящую, на их взгляд, партию.
Александр Сибринг, сын богатого бизнесмена. Его семья отдыхала летом в
Ньюпорте, и мы часто встречались там, пока мой отец не разорился. Так что
Эла я знала с детства. Мы не были друзьями — он был старше меня на десять
лет.
Осенью сорок первого наши родители стали чаще бывать друг у друга. Помню,
как мы готовились к их первому визиту — чистили, мыли, украшали наше
скромное жилище. Мать часто болела и не могла уделять много внимания дому, а
я привыкла к спартанской обстановке. Но когда мы все привели в порядок, наша
бедность стала не так заметна.
Визит Сибрингов меня не насторожил, а зря. Они занимались производством
обуви, и Эл часто наведывался в Европу. Он также помогал моему отцу покупать
саженцы разных сортов винограда.
Я расспрашивала Эла об этих поездках, и он с удовольствием рассказывал мне о
своих впечатлениях.
С приходом Сибрингов отец оживлялся. Едва они уходили, он снова погружался в
депрессию. После известия о гибели Брэда он совсем замкнулся в себе,
забросил работы в поле, переложив все на нас с Джереми.
Моя мать была в отчаянии. Смерть Брэда окончательно сломила ее, а отцу
становилось хуже с каждым днем. Да и сама она буквально таяла на глазах.
Тогда мы еще не знали, что ее хроническое несварение желудка не что иное,
как рак.
Со дня отъезда Карла прошло не более месяца, когда мама вдруг заговорила со
мной о браке с Александром. Она даже не попыталась скрыть истинные причины.
Нам нужны деньги
, — сказала она. У Александра деньги были. Она
сказала, что, если я стану его женой, он вложит огромные средства в развитие
Асконсета и отец сможет наконец закупить необходимые сорта винограда. Ему
необходим успех, иначе он умрет.
Да, именно так она и сказала. Если я не выйду замуж за Александра, мой отец
умрет от отчаяния. Я понимала, что первой умрет мама, и это ее последняя
воля. Как я могла не исполнить просьбу умирающей?
Александр записался добровольцем в армию. Он хотел жениться на мне до
отплытия в Европу и дал мне неделю на размышления.
— Представляю, что вы пережили за эту неделю, — промолвила Оливия,
впервые усомнившись в том, так ли уж прекрасно было прошлое.
Они убрали со стола во дворе и теперь прогуливались по винограднику.
Неудивительно, что Натали выбрала именно эту сцену для своего рассказа —
виноград играл в ней главную и потрясающе красивую роль. Оливия видела
перемены, произошедшие с кустами за июнь: листья стали густо-зелеными, ветви
дотянулись до верхней проволоки, и хотя сами виноградные кисти почти не
подросли, июльское солнце скоро должно было это исправить.
— Все произошло так быстро, — задумчиво сказала Натали.
— А где был в то время Карл?
— В Европе.
— Он знал о том, что происходит?
Натали ответила не сразу. Она свернула с дорожки на тропинку между рядами
виноградных кустов.
— Нет. Он узнал обо всем только после моей свадьбы, — наконец
сказала она.
— Вы не пытались связаться с ним?
В глазах Натали застыла печаль.
— Зачем? Он ни разу не упомянул о нашей с ним свадьбе — ни до армии, ни
в письмах с фронта. Мать и отец торопили меня. Александр тоже.
Оливия, неисправимый романтик, робко заметила:
— Но вы же любили Карла.
— Мне было семнадцать лет. Я осталась одна. Мой лучший друг — мое
сердце — покинул меня в самое тяжелое время. Мама твердила, что, если я не
соглашусь стать женой Александра, Асконсет погибнет, а отец умрет с горя. С
каждым днем силы ее покидали. Брэд погиб. Я была их единственной
надеждой. — В голосе Натали вдруг отразилась вся невысказанная боль и
мука, которую ей пришлось испытать в те годы. Она отвела взгляд и
продолжала: — Я знала, что мама догадывается о моих терзаниях, но она
слишком страдала сама, чтобы меня понять. Я возражала ей, что едва знакома с
Элом, что слишком молода, а он гораздо старше меня. Наконец, когда она
потребовала от меня окончательного ответа, я в отчаянии выпалила, что люблю
Карла. Но на нее это не произвело впечатления. Она лишь спросила, где сейчас
Карл, когда мы так нуждаемся в его помощи, и будет ли у него достаточно
денег после войны, чтобы спасти Асконсет. Я не могла ответить на эти
вопросы. Александр настаивал, чтобы я дала согласие через неделю. Я не
знала, что делать.
— А Джереми и Брида? — спросила Оливия. — Неужели они не
сказали ни слова?
Печально усмехнувшись, Натали приподняла кисть с незрелыми виноградинками на
кусте.
— Я говорила с Бридой, но они оказались в сложном положении. Джереми и
Брида работали на моего отца. Он предоставил им кров и еду. И они всегд
...Закладка в соц.сетях
