Жанр: Любовные романы
Строптивая
...лом, когда ты был молодым, что-то случилось.
— Не хочу говорить об этом, — отрезал Жюль.
— Ты не доверяешь мне, Жюль? После двадцати двух лет, что мы прожили
вместе? — спросила Паулина.
— Я тебе полностью доверяю, Паулина, но об этом говорить не хочу.
— Тогда скажи мне одно. Арни Цвиллман знает о том, что случилось?
Жюль снова посмотрел в окно.
— Ты думаешь он использует это против тебя? — спросила Паулина.
— Не знаю, — ответил Жюль. — Никогда не думал об этом.
Несколько минут они ехали молча, пока Паулина маневрировала на крутых
поворотах.
— Тебе не приходило в голову, что наша жизнь, так называемая идеальная
жизнь, разваливается? — спросила она.
— Да.
— И это тебя не беспокоит?
— Конечно, беспокоит, Паулина. Я не хочу, чтобы это случилось, —
ответил Жюль, — но что же делать?
— У меня нет делишек, вроде твоих, — сказала Паулина. В этот
момент она круто повернула машину направо к воротам
Облаков
. Она опустила
стекло и набрала семизначный номер кода электронного замочного устройства,
вделанного в красную кирпичную стену. Ворота медленно отворились.
Жюль, наблюдавший за ней, сказал:
— Ты удивительно деловая женщина, Паулина.
С холма, на котором стоял дом, послышался неистовый лай сторожевых собак.
Паулина посмотрела на Жюля.
— Я знаю, — сказала она.
Машина двинулась по направлению к дому, ворота закрылись.
Когда они въехали на вымощенный камнем двор, бешено лающие сторожевые собаки
окружили машину. Жюль открыл дверцу машины.
— Хорошо, дружище, хорошо, а теперь пошел, пошел. Смитти! Ты здесь,
Смитти?
— Здесь, мистер Мендельсон, — ответил сторож.
— Отгони собак, пожалуйста, — сказал Жюль.
— Замолчите, успокойтесь, пошли вон. Я открою вам дверцу, миссис
Мендельсон, — сказал Смитти. — Надеюсь, вы хорошо провели вечер?
— Спасибо, Смитти, поистине хороший вечер, — сказала Паулина. Ее
отец научил трех своих дочерей держать себя с достоинством перед слугами,
что бы ни случилось в жизни.
— Вы поставите машину в гараж, Смитти? — спросил Жюль.
— Понятное дело.
Войдя в холл, где не стенах висели шесть полотен Моне, Паулина подошла к
лестнице и начала подниматься по ковровой дорожке, держась рукой за перила.
Жюль, шедший за ней седом, положил руку поверх ее руки.
— Может быть, мы позавтракаем вместе? — сказал он. Предложение
было необычным, так как Жюль уходил из дома по утрам намного раньше, чем
Паулина звонила, прося Блонделль принести поднос с завтраком. Они ни разу не
воспользовались
комнатой восходов
для завтраков, как планировали, когда
пристраивали к дому
комнату восходов
и
комнату закатов
.
— Я решила поспать подольше, — ответила Паулина, вынимая руку из-
под руки Жюля. Она продолжала подниматься по лестнице, когда взгляд ее
привлекла третья по счету картина Моне, висевшая криво. Она остановилась и
поправила раму.
— Когда бы ты ни встала утром, — сказал Жюль, глядя на нее
снизу, — я буду ждать.
Она обернулась и посмотрела на него. Оба понимали, что пришло время
поговорить и объясниться. Затем голосом, в котором прозвучала властность —
черта характера, неожиданно проявившаяся в ней в последнее время, когда она
взяла на себя смелость принимать решения, чтобы утвердить свой авторитет в
доме, она высказала свое первое из этих решений:
— Я не хочу отсылать картины Моне в музей Карнеги в Питтсбург на
выставку.
— Но мы же обещали, — сказал Жюль. — Уверен, что они уже
напечатали каталог.
— Меня это не волнует, — сказала она. — Я не хочу отсылать
их. Я хочу, чтобы они были на месте, когда придут члены садоводческого
клуба.
— Хорошо, — сказал Жюль, нахмурив брови. Ее решение огорчило его,
потому что он очень серьезно относился к своим обязательствам перед миром
искусства, но он также знал, будучи опытным человеком, когда можно уступить.
Смотря на жену, он уже мысленно обдумывал подходящую причину отказа, о
которой сообщит утром куратору музея Карнеги.
Паулина тоже смотрела на него, впервые задумавшись о том, что муж начал
стареть.
Гости, отсидевшие просмотр фильма в доме Каспера Стиглица, начали
разъезжаться. Каспер, обрадованный тем, что избавился от них, не вышел во
двор, чтобы проводить их, а прямиком пошел в спальню, где Ина Рей, Дарлин и
Лонни ждали его.
Филипп Квиннелл, открыв дверцу взятой напрокат машины, увидел лежащий на
сиденье большой конверт. Он взял его, отметив, что имя его написано на
конверте неправильно, и сразу понял, от кого он и что в нем находится.
— Эй! Кто-то врезался в мою машину и осталась вмятина! — закричала
Гортензия Медден, подойдя к своей
хонде
. — Голову могу дать на
отсечение, что это сделал подлиза Сирил Рэтбоун. Как только Паулина
Мендельсон ушла из демонстрационной комнаты, он наплевал на все и смылся.
Только он мог врезаться в машину и уехать, не оставив даже записки. Доберусь
я до этого мерзавца завтра и заставлю все оплатить.
Филипп захлопнул дверцу своей машины и подошел к Гортензии с конвертом в
руке.
— Скверно. А дверь открывается? — спросил он.
— Сейчас попробую, — сказала Гортензия, пытаясь открыть дверцу, и
открыла.
— Могло быть хуже, — сказал Филипп.
— Ну и поганец, этот Сирил Рэтбоун, — сказала Гортензия, кипя от
злобы. —
Паулина! Как чудесно!
— повторила Гортензия слова Сирила,
имитируя его напыщенный голос.
— Я понимаю ваше состояние, и, возможно, сейчас неподходящий момент, но
я хочу дать вам рукопись, о которой говорил за обедом, — сказал Филипп.
— Что вы хотите, чтобы я с ней сделала? — спросила она.
— Просто прочтите, — сказал он, — и скажите, кто, по вашему
мнению, написал ее. Я живу в
Шато Мармон
.
Магнитофонная запись рассказа Фло. Кассета № 14.
Многие думают, что я хочу к Пуки, парикмахеру, только потому, что он
причесывает Паулину Мендельсон, но это не так. Я бы никогда не стала этого
делать. Я знаю Пуки еще со времен, когда работала в кафе Вайсрой
. Он был
постоянным посетителем. Приходил каждое утро. Сок, тосты из хлеба грубого
помола, чай. Всегда одно и то же. Однажды он сказал мне: Ронда
, —
тогда меня еще звали Ронда, потом я стала Фло — у тебя очень красивые
волосы, но тебе этот стиль прически не идет. Приходи ко мне, и я сделаю, как
следует
. Я чуть не умерла. Я хочу сказать, что о Пуки писали в газетах, как
и обо всех этих знаменитых леди, которым он делал прически, например, Фей
Конверс, Сильвии Лески и Паулине Мендельсон. Я сказала ему:
Ты шутишь? Я не
могу столько заплатить.
А он сказал:
За мой счет
.
Конечно, я пошла. С тех пор я ношу эту прическу. И было это до того, как я
встретила Жюля Мендельсона. Когда я начала встречаться с Жюлем, когда начала
носить всю эту дорогую одежду, ездить на
мерседесе
и жить в Беверли-Хиллз,
я стала платить ему столько же, сколько платят светские дамы и кинозвезды. Я
знаю, он, должно быть, удивляется, откуда у меня деньги, но никогда не
спрашивает об этом. Я знала, что для меня он был бы счастьем, избери я его
своим любовником, но я поступила по-своему.
Он всегда делает прически Паулине Мендельсон у нее дома. Только раз я видела
этот дом, даже наверх не поднималась, но, думаю, у нее есть все, даже
красивый собственный салон рядом с гардеробной, потому что она не любит
приходить в салон Пуки. Но однажды, когда меня причесывали, вошла она. Я
чуть не умерла. Она собиралась лететь на Восток, навестить отца, собралась,
как я догадываюсь, неожиданно, и ей надо было срочно сделать прическу. Ты
знаешь, что я делала в это время? Сидела и читала о ней в колонке Сирила
Рэтбоуна.
Тогда впервые я подумала, что Пуки, возможно, догадался обо мне и Жюле,
потому что он быстро задернул занавеску, словно не хотел, чтобы она увидела
меня, потом вышел из-за занавески и заговорил с ней. Когда он вернулся,
чтобы закончить мою прическу, он не сказал ни слова.
ГЛАВА 15
— Дадли, пожалуйста, выбросите пионы, что стоят на столике в верхнем
холле. Там полно опавших лепестков, — сказала Паулина на следующее
утро, стоя на верху лестницы.
— Хорошо, миссис Мендельсон, — ответил Дадли, взбегая по
ступенькам.
Дадли очень ценил свою службу у прославленной семьи Мендельсонов и хотел,
чтобы его служба продолжалась как можно дольше. Среди слуг известных домов
города не было секретом, что Дадли за свою работу получает намного большую
зарплату, чем они, отчего в кругах домашней прислуги он был возведен в ранг
знаменитостей. Он знал, что устраиваемые много лет приемы у Мендельсонов
посещают самые известные и влиятельные гости, и ему льстило, что многие из
них называли его по имени, особенно несколько бывших президентов страны,
которые были постоянными посетителями в доме. Мерилом высшей степени
доверия, с которым Жюль Мендельсон относился к нему, было то, что только
ему, и никому другому, разрешалось вытирать пыль с картины Ван Гога
Белые
розы
, поскольку она была самым любимым приобретением среди произведений
искусства, заполнявших дом.
Когда Паулина спустилась вниз, чтобы позавтракать с Жюлем, она была одета в
дорожный костюм из твида. Норковое манто, которое она носила только на
Востоке, лежало на позолоченном стуле в парадном холле. Размер двух ее
чемоданов, которые Дадли принес сверху, говорил о том, что она планирует
короткую поездку. В руке Паулина держала лист бумаги с перечнем того, что
должны делать слуги в ее отсутствие.
— И вот что, Дадли, я забыла сказать Блонделл, что туалетная бумага в
ванной комнате мистера Мендельсона должна быть белая, а не розовая.
Проверьте, чтобы она поменяла ее.
— Да, миссис Мендельсон, — ответил Дадли.
Жюль, услышав, что Паулина спустилась вниз, вышел из библиотеки, где он вел
переговоры по телефону с разными конторами, принадлежащими ему, поджидая
жену. В руке у него была чашка кофе.
— Куда ты едешь? — удивленно спросил он, увидев чемоданы и ее
дорожный костюм. Он ожидал увидеть ее в прозрачном неглиже, которое она
предпочитала носить дома по утрам.
— Собираюсь на несколько дней на Восток, навестить папу, —
ответила Паулина.
— Он болен?
— Не больше, чем обычно, но я не видала его несколько месяцев, и,
думаю, сейчас самое подходящее время.
Накануне вечером он не слышал от нее об этих планах.
— Когда ты решила это?
— Ночью.
Он повернулся и направился в библиотеку.
— Я распоряжусь, чтобы тебе подготовили самолет, — сказал он.
— Нет, нет, не беспокойся. Я уже сделала распоряжения через мисс
Мейпл, — сказала Паулина. — Самолет доставит меня в Бангор и тут
же вернется, чтобы ты смог вылететь в Форт-Уорт на встречу с работниками
музея сегодня вечером.
— Ты очень деловая, Паулина, — сказал он.
— Ты говорил мне это вчера вечером, Жюль.
— Ты позавтракала?
— Конечно, нет. Я думала, что мы назначили свидание за завтраком.
Жюля беспокоила ее холодная деловитость. Он привык видеть свою жену другой,
мягкой и уступчивой, и растерялся перед ее холодностью. Идя впереди Жюля,
она пересекла холл и вошла в
комнату восходов
, которой они никогда не
пользовались для завтраков, поскольку свои утренние часы они проводили по-
разному. Паулина оценивающе посмотрела на стол и кивнула. Ее письменная
инструкция Блонделл, написанная ночью, была выполнена точно. Стол был накрыт
скатертью от
Портхолта
с такими же салфетками. Свежесрезанные розы из ее
сада стояли в низкой вазе в центре стола. Ее любимый минтонский сервиз с
узором, передающим утреннее сияние, сервирован на двоих. Утренние газеты из
Нью-Йорка и Лос-Анджелеса стопкой лежали на боковом столике. Даже при том,
что в ее жизни начинался разлад, ни одна деталь в хозяйственном распорядке
дома не казалась ей недостойной внимания.
Жюль наблюдал за ней. Потом сказал:
— Выглядит очень красиво.
— Так и должно быть, не правда ли? — ответила она.
Дадли, будучи проницательным, был удивлен необычностью завтрака. С
подобающей церемонностью он вошел, неся поднос с серебряными чайником и
кофейником и налил сначала чай Паулине, потом кофе Жюлю.
— Спасибо, Дадли, — сказала Паулина. — Принесите мне ломтик
дыни и тосты. Скажите Джерти, чтобы приготовила их из хлеба грубого помола.
Я думаю, вы знаете, что принести мистеру Мендельсону.
— Да, мэм, — сказал Дадли.
— Поставьте кофейник сюда, Дадли, — сказал Жюль, постучав пальцем
по столу рядом с чашкой. — Мне нравится самому наливать.
— Ты по-прежнему выпиваешь шесть чашек кофе за завтраком? —
спросила Паулина.
— Около того.
— Нехорошо для твоего сердца.
— Моего сердца... Последние дни только и слышу, что говорят о моем
сердце.
— От кого ты еще слышал об этом? — спросила Паулина.
— От Арни Цвиллмана вчера.
— О, — сказала она с отвращением и помахала рукой при упоминании
имени Арни Цвиллмана, словно дурной воздух неожиданно проник в комнату.
Вошел Дадли, неся в закрытом крышкой серебряном блюде яичницу с ветчиной для
Жюля. Паулина, поставив локти на стол и держа в обеих руках изящную чашку из
минтонского сервиза, наблюдала, как Жюль брал яичницу с блюда, которое
держал Дадли.
Когда Дадли вышел из комнаты она сказала:
— Я возвращаю тебе эти серьги с желтыми бриллиантами, Жюль. — Она
потрясла их в руке, словно игральные кости, и затем бросила их через стол в
сторону Жюля.
Жюль, удивленный, подхватил их.
— Они тебе не понравились?
— О, да, они очень красивые, но я их никогда не надену.
— Вчера я подумал, что они тебе понравились.
— Я не говорила, что они мне не нравятся. Я сказала, что не буду их
носить.
— Почему?
— Потому что они связаны с грехом. Ты купил их для меня в качестве
искупления, потому что тебя уличили. Роуз всегда говорит:
Чем муж не
вернее, тем больше драгоценностей у жены
, — сказала Паулина.
— Похоже на Роуз, — ответил Жюль и положил серьги в карман. —
Я сохраню их, положу в сейф. Может быть, позже.
— Что ты имеешь в виду? На Рождество? На мой день рожденья. Нет, Жюль.
Я не хочу их. Отошли их в
Бутбис
.
— Хорошо, — спокойно сказал он.
На стене рядом с ее стулом висел небольшой натюрморт с виноградом и грушами
Фантен-Латура. Она встала и поправила раму.
— Я всегда любила эту картину, — сказала она.
— Ты помнишь, когда мы ее купили? — спросил он.
— Конечно. — Казалось, она готова напомнить о том случае, но
раздумала. — Как ты думаешь, Жюль, были мы счастливы, или наш брак был
только спектаклем, длившимся двадцать два года?
— О, Паулина, не говори так, пожалуйста.
Опять вошел Дадли, неся серебряное блюдо с яичницей с ветчиной, но Паулина
жестом руки отослала его, хотя Жюль не стал бы возражать, чтобы ему еще
предложили яичницу.
— Представь, как придется все это делить, — сказала она.
— Все — это что? — спросил он.
Она сделала жест, словно показывая все содержимое дома.
— Все, — сказала она, глядя на него.
На его лице появилось выражение глубокой тревоги. В это мгновение все его
состояние и его положение значили для него больше, чем его неудержимая
страсть, и он готов был пожертвовать последним.
— Никогда не подшучивай над подобными вещами, — сказал он.
— О, я не подшучиваю, Жюль, ни капельки, — сказала Паулина, без страха глядя в глаза мужа.
— Конечно, шутишь, — сказал он.
— Много лет назад, когда ты просил меня выйти за тебя замуж, мой отец
посоветовал мне не выходить, и теперь я возвращаюсь к отцу, потому что мне
надо поговорить с человеком, которому я доверяю, и решить, стоит ли мне
оставаться твоей женой или покончить с этим.
— Послушай меня, Паулина, я сделаю все, чтобы не потерять тебя.
— А как насчет женщины с рыжими волосами?
— Какой женщины с рыжими волосами?
— Если ты не будешь со мной откровенным, даже сейчас, то нет смысла
продолжать разговор. Несколько месяцев назад мне прислали вырезки из газет,
прислал конечно, какой-то аноним, вырезки из парижских газет о пожаре в
гостинце
Мерис
с фотографией, на которой ты стоишь на заднем плане, а
перед тобой молодая женщина с футляром для драгоценностей. Я знала, что ты
остановился тогда в
Ритце
. Решила не обращать внимания на вырезки, решила
о них забыть. Но в последующем у меня появились свидетельства, не дающие мне
права забыть и не обращать внимания.
— Например?
— Я почувствовала ее запах на твоих пальцах, Жюль, — сказала
Паулина.
Лицо Жюля стало пунцовым. Его выражение было яснее признания.
— Хорошо, это правда, но это ничего не значит. Это был бессмысленный
поступок. Я покончу с этим, клянусь. Никогда не слышал ничего более
абсурдного, чем разорвать наш брак только из-за моей неверности, —
сказал он.
— Трудновато это считать только неверностью, Жюль.
— Это было помрачение ума, клянусь, не более того. Мне пятьдесят семь
лет. Возможно, эта была паника. Меня просто охватило непреодолимое чувство.
— Думаешь, у меня порой не возникают подобные чувства к другому
мужчине, Жюль? — спросила Паулина.
Жюль посмотрел на нее, словно такая мысль никогда не приходила ему в голову.
— Возникали, — сказала она. — Например, к Филиппу Квиннеллу.
Я думаю, он очень привлекателен. Я даже сказала ему об этом прошлым вечером
на этом ужасном приеме.
При упоминании имени Филиппа Квиннелла Жюль вздрогнул. Он не переносил его.
— Если бы я была из тех женщин, что имеют любовников, то вполне могла
бы представить его в качестве любовника. Но у меня не было с ним любовной
связи, Жюль.
Жюля охватил ужас при мысли, как его жена вообще может думать о любовной
связи.
— Из-за Камиллы? — спросил он.
— Из-за этого тоже. Но главное, Жюль, из-за тебя, из-за нашего брака, к
которому я отношусь очень серьезно.
— Я тоже.
— Нет. Тебе нужна жена для декорации, вот и все, но мне этого
недостаточно.
Какое-то время они молчали.
— Кстати, Филипп Квиннелл не делал мне такого предложения и не проявил
ко мне в этом смысле ни малейшего интереса.
— Не нравится мне твой друг Квиннелл, — сказал Жюль.
— Он не верит, что Гектор совершил самоубийство, — ответила
Паулина. — О том же мне сказал дворецкий мистера Стиглица вчера.
— Кого волнует, что думают такие люди, как эти двое, — раздраженно
сказал Жюль.
— Я тоже не верю, — сказала она.
— А ты верь, — сказал он.
— Ты хочешь заставить меня верить в то, во что я не верю?
— Да, — с раздражением сказал Жюль. Паулина озадаченно посмотрела
на него.
В дверь постучали, и в комнату нерешительно вошел Дадли, опасаясь, что
прервал, как он думал, важный разговор двух людей, которым он прослужил
много лет.
— Извините, что прерываю вас, — сказал он.
— Все в порядке, — сказала Паулина.
— Машина подана. Чемоданы в багажнике, — сказал он.
— Хорошо, я уже иду. Положите эти газеты в машину, Дадли, —
сказала Паулина.
Когда Дадли вышел, Жюль сказал:
— Я поеду в аэропорт с тобой.
— О, не глупи, Жюль. — Она выпила последний глоток чая.
— Тебе незачем торопиться, ты же знаешь. Выпей еще чашку чая.
Преимущество личного самолета в том, что он не улетит без тебя, —
сказал Жюль.
Паулина покачала головой. Его замечание она слышала много раз. Подойдя к
двери, она обернулась.
— А комната действительно довольно красивая, не правда ли, Жюль? Жаль,
что мы никогда ею не пользовались, — и она вышла из комнаты.
Жюль поднялся и пошел за Паулиной, миновал коридор, холл и через парадную
дверь вышел во двор.
— Положили чемоданы в багажник? — спросил он, хотя несколько минут
назад слышал от Дадли, что чемоданы уже в багажнике.
Шофер стоял, придерживая дверцу машины. Садясь в машину, Паулина обратилась
к дворецкому:
— Дадли, оконное стекло в туалете у библиотеки треснуло. Попросите Джо
заменить стекло, хорошо? Да, еще одно. Проверьте и выясните, куда пропала
одна из закусочных тарелок сервиза
Флора Даника
. Вчера я насчитала только
двадцать три.
Жюль жестом руки показал шоферу, что сам закроет дверцу машины за Паулиной.
— Передай отцу мои наилучшие пожелания, — сказал он.
— Передам, — ответила Паулина.
— Уезжаешь надолго?
— Точно не могу сказать, но ненадолго.
— Когда соберешься возвращаться, дай мне знать. Я пошлю самолет за
тобой в Бангор. — Он не хотел, чтобы она уезжала.
Паулина натянула перчатки.
— До свидания, Жюль, — сказала она.
— Я буду скучать, — сказал он. Паулина кивнула.
— Все в порядке, Джим, можем ехать, — сказала она шоферу.
Жюль отступил и захлопнул дверцу. Когда машина отъехала он поднял руку и
помахал на прощанье. Машина уже выехала со двора и спускалась по подъездной
дорожке к воротам, а Жюль все стоял, не двигаясь.
У окна верхнего холла Блонделл наблюдала за проводами. Ей было непонятно,
почему она испытывает грусть. В нижнем холле Дадли тоже наблюдал отъезд
хозяйки с недобрым предчувствием.
Жюль был удивлен, что испытывает чувство утраты близкого ему человека. Он
никогда себе не признавался, что Паулина стала неотъемлемой частью его
существования. Всю жизнь, благодаря известности в деловых кругах, его
постоянно зазывали заседать в советах директоров компаний, больниц, музеев.
Его приглашали участвовать в похоронных процессиях или произносить
надгробное слово на похоронах президента Соединенных Штатов, шести
сенаторов, двух губернаторов и многочисленных руководителей банков и
компаний. Как мужа Паулины Мендельсон его высоко ценили и привлекали к
участию в различных общественных организациях. И все же в глубине души он
знал, что у него нет ни одного близкого ему человека, к которому он мог бы
обратиться в тяжелую минуту. Кроме Паулины.
— Ты когда-нибудь сходишь к врачу, Жюль? — спросила Фло.
— Для чего?
— Проверить общее состояние здоровья.
— Нет.
— Ты должен сходить, ты знаешь.
— Знаю, знаю.
Она купила Жюлю тренировочный комплекс
дорожку для ходьбы
и установила его
в спальне. Каждый день она заставляла его по двадцать минут заниматься на
нем, чтобы сбросить вес.
Когда счет за это приобретение поступил к мисс Мейпл, Жюль был польщен, что
она потратила так много из своих карманных денег на него.
— Жюль, солнышко, я не понимаю, что означает
отмывание денег
, —
сказала Фло, сидя в кресле и наблюдая за его тренировкой.
Жюль, держась за поручни, шагал по
дорожке
. Эти двадцать минут тренировки
стали для них временем для бесед, и оба испытывали от этого удовольствие.
— Что ж, давай объясню, — сказал Жюль. Ему нравилось обсуждать с
Фло различные проблемы. — Скажем, у меня есть картина, стоимостью в
миллион долларов. Арни Цвиллман покупает у меня картину за эти же деньги, но
оплачивает наличными деньгами из собственного кошелька. Затем, как это
бывает на рынке искусств, картина заново оценивается, а это значит, что цена
ее повышается. Теперь он может продать ее открыто на рынке или на аукционе.
— О, я поняла, — сказала Фло. — Так грязные деньги становятся
чистыми.
— Правильно
...Закладка в соц.сетях
