Жанр: Любовные романы
Наши все тридцать
...к... Тут не до сна, ей-богу. Ведь каждая
минута бесценна. Потому что, если выключен мобильный, зазвонит домашний, а
если не отвечает и он, то недолго дождаться звонка в дверь.
Жизнь — кипучая, тусовая, высоковольтная в любое время суток жизнь нашего
города — все равно нахлынет, напомнит обо всем, отнимет нас друг от друга и
разнесет в разные стороны. Опустеет скоро благословенная спальня за тяжелыми
гардинами, столь непрочно закрывающими нас от наших судеб, наших дел...
И даже в строчках наших писем, которые, устав, мы пишем друг другу на
рассвете, слышится вечное эхо зубодробительной скачки под названием
не
успеваем
. В его письмах, кажется, больше, чем в моих.
Двадцать пятый час, вероятно, сумел бы спасти нас, образовав томительный
затон времени, где мы, поющие в терновнике, предаемся классически неспешному
альковному греху, с названием бархатным — измена.
Но нет его! А значит: пусть сердце мое не знает покоя. Пусть никогда не
переделаются все дела. Пусть всегда я буду спешить в бешеном ритме красивого
мегаполиса, зная, что только в этом ритме — через пульсацию вен большого
города, через потоки машин, через бешеный свет неоновых реклам и бульварных
фонарей, через все урбанистические пейзажи, в любую секунду, в любой миг —
могу быть с ним... С тем, с кем хочу.
Стоя перед светофором и ожидая зеленый свет, я представляю, что вот сейчас
он, возможно, всего в двух улицах от меня точно так же смотрит на светофор:
нетерпеливо и чуть-чуть зло, и глаза у него уставшие, прикрытые тяжелыми
верхними веками, какие бывают у него спросонья. Распечатывая палочки за
японским ужином часом позже с друзьями, я думаю о том, что, вероятно, он
сделал то же самое пятью минутами раньше, и я даже догадываюсь, в каком
приблизительно ресторане города и с кем. Вспоминаю его руки, вспоминаю, как
ловко он этими палочками орудует, вспоминаю, как учил ими пользоваться
меня... Наш смех, наши улыбки, наши совсем не взрослые кривлянья и приколы.
Но я привыкла к разлуке. Она стала частью нас, частью этого города, и когда-
нибудь, я знаю, она победит. Но пока я об этом не думаю, я счастлива тем,
что есть. Потому что когда мы расстанемся, у меня будет вот это: его письма
и мой город. И двадцать пятый час не нужен.
Дружба системы МЖ
Их было двое, Туз и Рябинин. Два товарища. Были они совсем не похожи друг на
друга, но вошли в мою жизнь в одно время, в равных долях и в равной степени
были влюблены в меня поначалу. Одно их рознило по-настоящему. Туз прощал мне
все по причине легкого (наилегчайшего!) характера от природы, Рябинин не
прощал ничего, но вынужден был жить с этим дальше, потому как совладать со
своим чувством по отношению ко мне все равно не мог. На их эмоции не влияли
никакие мои измены и придури. А измен и придурей было много в то время,
когда мы познакомились. Ибо то было счастливое время беспутной юности —
время богемного образа жизни и непрофессионального светского обозрения,
недолгие годы между состоявшейся любовью и грядущей страстищей. Я была тогда
совсем другой: капризна и переменчива, как Черное море, можно сказать,
коварна, можно сказать — хитра. Ничего не хотела от жизни, а потому получала
очень много. Тосковала по ушедшей любви, ждала новой. Всегда была окружена
толпой поклонников и коротала время ожидания БСЛ в блистательных тусовках со
статными плейбоями, которых не стеснялась менять как перчатки, зачастую на
глазах друг у друга.
И я дождалась того, чего так хотела. И это оказалось большим горем. Мир
вокруг меня затмился, оставив единственный луч света в окне, который едва-
едва брезжил, ибо не мне предназначался он.
Потребовалось пять полных лет, чтобы после этого
чувства
восстановиться. В
эту ударную пятилетку я сделала карьеру; несколько раз заводила романы — на
родной земле и на европейской, курортные и городские. Были даже люди,
звавшие меня замуж, были даже среди них достойные люди... но я, конечно же,
не шла.
Все это время через мою жизнь красной нитью проходило и общение с Тузом и
Рябининым. Два друга, которые сначала ухаживали за мной, потом синхронно
звали замуж, потом рассорились из-за меня и помирились, потом плюнули, как
они говорили, на
эту бестолковую девку
, хотели было бросить меня да
позабыть, но сделать им этого почему-то не удалось (хотя я была не против).
Ныне нашему общению почти уж десять лет. Трудно сказать, о чем мы только за
эти десять лет не переговорили, чего только не пережили вместе. Я стала им
своеобразным другом: менялись их женщины и подруги, а я оставалась. Рябинин
время от времени писал мне надрывные письма:
Жизнь коротка, а ты так
беспечна!
Я отвечала ему:
Да, дорогой, жизнь коротка, а потому я так
беспечна!
И он заводил себе новую подругу. Туз — легкий как лист,
беспечный, с неизменной улыбкой джокера человек-мотылек — периодически
предпринимал по отношению ко мне интимные штурмы и, получив отказ, ровно на
один вечер обижался. А следующим днем, не помня уже обиды, мчался тусить со
мной в нашу компанию, к общим знакомым.
Потом Туза, как болезнь, одолела любовь, и он болел ею у меня на кухне два
года, выпивая за вечер не меньше бутылки коньяку. Любовь была безответна. Мы
с Рябининым опасались, что Туз сопьется. Потом у Рябины случились проблемы в
бизнесе, и он месяц прятался у меня на квартире, так что соседи начали было
поздравлять меня с началом нового совместного жительства.
Какой прекрасный
мужчина, Джадочка! Такой представительный!
Мы с Тузом опасались, что Рябину
убьют.
Потом все наладилось. Рябинин честно женился на женщине, любившей его и от
него беременной, но продолжал регулярно звонить мне. Туз бросил пить,
пересел на травку и значительно увеличил свое благосостояние. Перемены,
пришедшие в нашу жизнь, поначалу никак не влияли на качество и количество
времени, которые мы проводили вместе. Как и прежде, мы общались, но сидели
на кухнях уже только у меня или у Туза. Туз и Рябинин тогда еще не оставляли
попыток перевести свои отношения со мной из дружеских в дружески-интимные.
Время от времени похвалялись друг другу тем, что вот, мол,
мне наконец
повезло
, и, прекрасно зная, что врут, посмеивались и подкалывали друг друга
за это.
А потом как-то незаметно летучим голландцам моей юности подкатило под сорок
лет. Ребята остепенились, устали от бизнеса, сделались заметно злее. Мы
стали меньше общаться, и в какой-то момент мне даже показалось, что темы для
разговоров у нас иссякли, теперь уже навсегда. Жизнь текла предсказуемо и
благополучно: Рябинин взращивал уже второго ребенка, Туз неустанно тусовался
и работал. Я жила себе как жила: спокойно, относительно былых времен, можно
сказать, даже философски. Пожалуй, более замкнуто, чем раньше.
И вдруг случилось. У меня. Наступил кризис,
предположительно среднего
возраста
, как говорил потом Туз. На самом деле в моей жизни наступила
настоящая черная весна, та, о которой писал Генри Миллер:
Вместо солнца у
нас был Марс, вместо Луны — Сатурн: мы постоянно жили в зените преисподней.
Земля перестала вращаться, и сквозь дыру в небе была видна зависшая над нами
черная немигающая звезда
.
Как это всегда бывает, черная весна подкралась незаметно. Точнее, она
незаметно, по частям, вошла в мою жизнь, и, наверное, я сама виновата в том,
что допустила ее туда. Капля по капле, подобно ртутному терминатору из
будущего, мой кризис среднего возраста сложился из следующих вещей: плохая
работа, не дающая денег, творческой реализации и профессиональной
перспективы; невозможность жить самостоятельно, так, как хочу; долгое
отсутствие бойфренда. И последним фактором, добившим меня, оказалась очень
сильная влюбленность, поднявшая волной, девятым валом, забытый эмоциональный
резонанс молодости в душе, молнией ярчайшей надежды ударившая в мою
сумрачную долину и... неудачная влюбленность, понятное дело.
Когда картина сложилась, какое-то время в душе моей и в голове стояла
полнейшая тишина. А потом началось.
Мои дни тогда стали короче, а ночи длиннее. И каждую ночь меня одолевали
слезы, меня буквально душили рыдания, каких я не помню в моей жизни. После
этих ночей на меня наваливалась невероятная усталость — такая, что каждый
раз я с трудом поднимала себя жить в новый день.
Думая, что этот период можно и нужно преодолеть, подобно верблюду,
одолевающему песчаную бурю в пустыне, — закрыв глаза, прижав уши,
готовясь потратить большую часть сил и биологического ресурса на то, чтобы
идти вперед, просто идти вперед, не останавливаться, — я пошла под этой
немигающей черной звездой, надеясь, что путь мой будет недолог. Три-четыре
месяца, думала я.
У всех в жизни бывают такие периоды, и я не исключение
.
Надо просто идти, просто жить, изо дня в день.
Спасаясь от лишних мыслей, я часами терзала беговую дорожку и стояла в
боевой стойке тайдзы. Не было ни одного вечера, когда бы я не была занята
или не встречалась с друзьями. Днем я посещала свою работу (хоть она и
вызывала у меня рвотный рефлекс), а вечерами ходила к дорогущему
косметологу, которая с такой нежностью полировала мое загорелое в солярии
лицо со впавшими щеками... Я, конечно же, жила ожиданием перемен. Но я не
знаю, почему я так решила насчет срока. Потому что спустя десять месяцев
жизни под черной звездой я поняла, что не рассчитала ресурс. Или кто-то там,
наверху, не рассчитал дистанцию.
Отчетливо помню, где и когда меня застала эта мысль. Я сидела на стуле,
обитом плюшем, в доме моих родителей, и смотрела в окно. В окне птицы
перелетали с ветки на ветку.
Напольные электронные весы показывали рекордный статус стройности. Мой цвет
лица стал как долларовая купюра, и я не вылезала из солярия. Чтобы скрыть
больные глаза, я купила тонированные имиджевые очки и старалась не снимать
их на людях. В компаниях, где я редко и из последних сил появлялась, мою
похудевшую фигуру и
цветущий
вид восприняли как очередной успешный этап
жизни, в которой всегда есть место и бразильскому карнавалу, и острову
Ибице, и блистательной интрижке. Никто ни о чем не догадывался, кроме,
кажется, Туза.
Тот, туманно что-то предчувствуя, тревожно звонил мне минимум два раза в
неделю и спрашивал, как дела. Но что я могла сказать ему? Что жизнь моя не
удалась и сердце мое разбито? Что на этот раз оно разбито окончательно? Что
все кончено и мне не хочется жить? Увы, всего этого я сказать ему не могла,
потому что это было бессмысленно. В тонкостях женской души не всякий
психотерапевт разберется, не всякая подруга даже... А уж мужчина-друг не
разберется подавно. В сфере эмоций мы с Тузом говорили на разных языках, и
этот языковой барьер, я знала, преодолеть невозможно.
И вот однажды, в самой середине моей черной весны, наступил невероятно
солнечный день. День к тому же оказался еще и выходным, так что мы решили
это отметить. Я пришла к Тузу раньше всех, он еще спал
после вчерашнего
,
мне открыла дверь его домработница. Должен был подойти Рябинин, и позже
ждали еще какой-то народ. Все вместе — Туз, Рябинин и я — мы не собирались
уже месяца три, а то и больше.
Накануне они, поддатые, сидели на кухне у Туза, названивали мне вплоть до
глубокой ночи, хихикали и говорили какие-то гадости (ну как всегда, когда
выпьют). Я же в это время сидела напротив того самого человека, что вызвал
во мне давно забытый эмоциональный резонанс. Сидела, смотрела на него,
небритого и уставшего, смотрела, как поглощает он какое-то рыбное блюдо.
Периодически он поднимал на меня глаза, курил и смотрел на меня таким же
долгим взглядом, каким я на него. Последний раз я видела его четыре месяца
назад. Нынче же мы пересеклись по работе, и встреча наша была неизбежна. Я
смотрела на него и чувствовала, как легко он одолел этот срок в четыре
месяца. И одновременно ощущала, с каким трудом прожила его я.
Я знала, что означает это несоответствие. В груди моей сердце сжималось и
каменело, вырастая при этом, оно становилось огромным и временами мешало
дышать.
Вот что я чувствовала, когда поддатые Туз и Рябина названивали мне,
веселились, хихикали и подтрунивали, чувствуя, что я не одна и что не просто
так ужинаю где-то в центре города в полвторого ночи. Рябина лично пожелал
мне счастья. Туз рвался немедленно присоединиться.
Я тоже хочу счастья!
—
орал он. Потом, угомонившись, они позвонили мне более или менее вменяемые и
назначили встречу на следующий день.
— Который, собственно, уже настал, — в заключение сказала им я.
Не спав ночь, нагулявшись по центру города с раннего утра, я пришла к Тузу,
выпила крепчайшего кофе и приняла душ, чтобы освежиться. Когда одновременно
из спальни вывалился заспанный Туз в трусах, а во входную дверь ввалился
Рябинин, я, уже одетая, сушила волосы: опустив голову вниз, охаживала их
горячими струями фена. Поздоровавшись, они встали вблизи от меня, и мы
принялись выяснять, как друг у друга дела, перекрикивая завывания фена. Туз
милостиво принял джинсы из рук домработницы и надел их, Рябинин, наоборот,
снял куртку. Я так и не поднимала голову. Ребята со мной кокетничали, я
отвечала им, мы смеялись. Окольными путями, так и эдак, они все пытались
выяснить, с кем же вчера я так поздно кушала.
Наконец я выключила фен и выпрямилась, откинув волосы назад. Без макияжа и
со впалыми щеками, без имиджевых очков, я стояла перед ними такая, как есть.
Какая я была последние полгода. Лица их мгновенно и неуловимо поменялись...
Они смотрели на меня. Повисла пауза. Я включила фен и продолжила укладывать
волосы.
— Как дела? — спокойно и как-то очень внятно спросил меня вдруг
Рябинин.
Я улыбнулась, как могла. Пережив эффект от этой улыбки, Туз подступил ко мне
и обнял. Рябинин подошел ближе и начал неуклюже гладить меня по предплечью.
Воющий фен продолжал все так же бешено-иррационально работать в моей
опущенной руке.
Потом мы долго гуляли по центру города, я плакала, врала им что-то про то,
что с мамой дурно, они слушали, делали вид, что верят, и все пытались меня
развеселить. Потом мы купили закуски и бутылку водки и выпили ее втроем,
сидя на лавочке на Патриарших.
Слегка задуревшая, я пошла оттуда на встречу с подругой — давно оговоренную
и условленную встречу, — так что Туз с Рябиной не смогли меня
остановить. Они долго со мной прощались, они не хотели меня отпускать и
напоследок взяли с меня слово, что, как только встреча закончится, я им
позвоню. Я обещала.
— А я прыг в коробчонку свою — и примчался, — говорил мне Туз,
провожая меня, — заберу тебя, и мы куда-нить поедем, а? Капустки твоей
любимой покушаем.
Коробчонкой Туз называл свой немолодой
Gelentvagen
. Я улыбнулась, взглянув
на долговязого Туза на прощание, я надела имиджевые очки и пошла прочь от
него по оживленной солнечной улице.
Моя блистательная подруга уже ждала меня в кафе. Она только что вернулась с
Ближнего Востока от нового любовника. Мы не виделись столько же — три
месяца, и нам было о чем поговорить. Но когда она, упоенная счастьем, начала
петь песни про свой новый роман, я поняла, что не могу ее слушать.
Ухитрившись вставить реплику про свое не очень хорошее самочувствие и
выпитую водку, я услышала в ответ:
Да ты больше придуриваешься
. Я
удивилась. Я, сконцентрировавшись, посмотрела на нее. Они сидела напротив
меня загорелая, холеная, любимая одновременно тремя мужчинами (двумя здесь и
одним там), неуклонно-успешно делающая карьеру и неуклонно-успешно
совершенствующая сексуальные навыки. Она была для меня как соседняя
солнечная система: великолепная, пример гармонии и образец для подражания,
но абсолютно недосягаемая.
А я была одинока, и надо мной светила черная звезда, и мой караван погибал
нынче в пустыне. И до сих пор я не знала, почему он погибает: потому ли, что
помощь опаздывает, или потому, что не выслана изначально. И по ночам не
слезы, но волны страха захлестывали теперь меня.
Извинившись, я поднялась из-за столика кафе, к ее изумлению. Я поняла, что
мне нечего здесь делать. Мы встретимся потом и потом поговорим, когда все
будет по-другому.
Выйдя из кафе, я достала мобильный и побрела по улице, ища номер Туза в
телефонной книжке, Свет был уже не такой яркий, как днем, солнце склонялось
к закату. В этот момент Туз позвонил мне сам.
— Ну где ты?
Я сказала где и села на парапет ждать, когда он приедет. Силы оставили меня
окончательно. Они приехали вдвоем, с преувеличенно обыденным видом внесли
мое исхудавшее тельце на заднее сиденье машины, и мы поехали кушать
капустку. По дороге на заднем сиденье у меня случилась истерика. Я рыдала
так, что щека моя прилипла к кожаной обивке. С передних сидений не
подавалось ни звука, ни реплики, но зато вовремя подавались бумажные платки.
За капусткой, в одной из самых вкусных китайских рестораций Москвы, я все им
рассказала. Что ночи мои стали длиннее, а дни короче, что я не знаю, что мне
делать, что я боюсь. Они слушали молча и не знати, что мне сказать. Они
только начали предлагать что-то делать — переехать к Тузу, набить морду
объекту моей страсти, уйти с работы, выйти замуж за Васю (
Он все еще любит
тебя
), поехать отдохнуть. Сулили денег. Словом, не получилось разговора,
как я и думала. В определенный момент я увидела, что они встали в смысловой
тупик и им неловко.
Но, странное дело, когда я вышла из ресторана и вдохнула вечерний воздух
Москвы, я поняла, что болезнь моя отступила. Что завтра будет лучше.
Посмотрев на небо, я увидела там множество ярких звезд, и среди них не было
ни одной черной.
В свою очередь, поняв, непостижимым образом почувствовав, что мне лучше,
ребята засуетились, приободрились и, подхватив меня под белы ручки, понесли
на Каменный мост, смотреть вечернюю Москву, рубиновые звезды Кремля.
В течение уже многих лет, во время наших застолий я обязательно поднимаю
отдельный тост за то, что в тот самый вечер мои друзья, Туз и Рябинин, были
рядом со мной. Впрочем, сами они от своих заслуг открещиваются: Туз считает,
что помогла капустка, Рябина говорит, что мы просто выбрали тогда правильную
настойку, она-то и спасла.
Закладка в соц.сетях
