Жанр: Любовные романы
Так далеко, так близко...
...ерла. Слезы хлынули у меня из глаз.
— Антуанетта, Антуанетта, ответь мне, — шептал я, прижавшись к ней
лицом. Но я знал, что она никогда уже мне не ответит.
— Джек, уйди, не мешай! — закричал Себастьян, резко остановив свою
лошадь и спрыгивая на траву. — Ты ничего тут не сделаешь. Ты всего
только маленький мальчик. — Он оттолкнул меня, опустился на колени,
коснулся ее лица, как и я.
— Беги, Джек, — сказал он торопливо, — беги на кухню. Скажи
Бриджет, чтобы принесла мокрое полотенце. И найди Элфреда. Пусть идет сюда.
Я не двигался. Я стоял и смотрел на Антуанетту.
— Что с тобой? Делай, что тебе велят! — закричал отец. — Ты
что, не соображаешь? Беги в дом, зови Элфреда. Мне нужен здесь взрослый
мужчина, а не ребенок.
Я побежал. Я бежал всю дорогу до фермы. Когда я нашел Бриджет на кухне, я
задыхался.
— Антуанетта упала. С лошади. Мокрое полотенце. Папа просит мокрое
полотенце. Дайте, пожалуйста, Бриджет.
Прежде чем Бриджет успела что-нибудь сказать, появился Элфред.
— Что случилось, Джек? — спокойно спросил он. — Ты плачешь,
это на тебя не похоже. Говори же, детка, что случилось.
Бриджет сказала:
— С миссис Дилэни несчастный случай, ее сбросила лошадь. Джек говорит,
что ее сбросила лошадь Джек говорит, что мистер Лок просит мокрое полотенце.
— Он хочет, чтобы вы пришли, — сказал я, дергая Элфреда за
рукав. — ему нужна помощь. Взрослого. А не ребенка. Так он сказал.
С минуту Элфред смотрел на меня, хмурясь, но ничего не говоря. Повернулся и
выбежал из кухни. Бриджет — за ним. Я тоже выбежал из дома.
— Боюсь ее трогать, — говорил отец Элфреду, когда я подбежал к
ним. — Это может быть опасно. Вдруг у нее что-то сломано.
— Вот, мистер Лок, давайте положим ей на лицо, — сказала Бриджет,
подавая полотенце. — Это оживит ее. Она придет в себя сразу же.
— Спасибо, Бриджет, — ответил Себастьян и, взяв полотенце, положил его на лоб Антуанетте.
Элфред с отцом тихо о чем-то переговаривались. О чем, мне не было слышно.
Они не хотели, чтобы я слышал.
Она умерла. И они не хотят мне об этом говорить. Я опять заплакал. Прижал к
мокрым глазам стиснутые кулачки.
— Сейчас же прекрати, Джек, — резко сказал Себастьян. — Что
за великовозрастный младенец!
— Она умерла.
— Нет, она жива. Она без сознания.
— Я тебе не верю, — хныкал я.
— Все хорошо, Джек, — пробормотала Антуанетта, открывая, наконец
глаза и глядя прямо на меня. И только на меня. — Не плачь, милый. Я всего-
навсего упала. Все хорошо, правда, ангел мой.
Ноги не держали меня, и я опустился на траву.
— Ты ничего не сломала, Антуанетта? — спросил отец, вглядываясь ей
в лицо. — Можешь вытянуть ноги?
— Попробую, — ответила она и вытянула обе ноги.
— Вам где-нибудь больно, миссис Дилэни? — спросил Элфред.
— Нигде. Я немного ушиблась, вот и все.
— Давай-ка мы поможем тебе подняться, дорогая, — сказал
Себастьян. — Сесть ты сможешь? — спросил он, озабоченно глядя на
нее.
— Конечно, смогу. Помоги мне, пожалуйста.
Он помог ей сесть. Она повернула голову налево, потом направо, вытянула
вперед руки.
— Кажется, все цело. — Она опять вытянула ноги. — Просто
ушиблась, — добавила с легкой улыбкой. — Хотя наверное, растянула
лодыжку. Мне вдруг стало больно. Помоги мне встать, Себастьян.
И вот моя любимая Антуанетта, моя Необыкновенная Дама стоит передо мной.
Живая. Не мертвая. Слезы мои тут же высохли, как только она посмотрела на
меня и взъерошила мне волосы.
— Видишь, Джек, милый, все в порядке.
И все-таки лодыжку она растянула. Она сказала, что неважно себя чувствует.
Отец взял ее на руки и понес на ферму.
Отнеся ее в спальню, он вышел оттуда сразу же и послал Бриджет помочь
Антуанетте раздеться. Потом приехал доктор Симпсон осмотрел ее ногу.
— Просто убедиться, что она не сломана, — сказал отец Люси и
мне. — И что она не повредила себе что-нибудь еще.
После ужина я пошел к Антуанетте. Постучал в дверь. Открыл отец. Он не дал
мне войти и пожелать ей доброй ночи.
— Антуанетта отдыхает, — сказал о, — Увидишься с ней завтра,
Джек. — И не добавив больше не слова, захлопнул дверь у меня перед
носом.
Я сел на пол рядом с дедушкиными часами, стоящими в углу верхнего холла. Я
решил подождать, пока он уйдет. Пока не ляжет спать. Тогда я прокрадусь в
комнату, поцелую ее в щеку и пожелаю спокойной ночи.
В холле было довольно темно, и я уснул. Разбудили меня какие-то звуки.
Стоны. Вздохи. А потом сдавленный крик. Тут же я услышал голос Антуанетты.
О Боже! О Боже!
— восклицала она. — А потом коротко вскрикнула:
Не
надо...
Остальную часть фразы заглушили.
Я вскочил, пробежал через холл. Ворвался в спальню. Там был полумрак. Но при
свете лампы, горевшей рядом с кроватью, я увидел отца. Он был обнажен. Он
лежал на Антуанетте. Сжимая руками ее голову. Он делал ей больно. Я это
понял.
— Перестань! Перестань! — закричал я. И бросившись на него,
схватил за ногу.
Отец был сильный, атлетически сложенный человек. Он сделал быстрое движение.
Соскочив с кровати, он сгреб меня в охапку, поднял и вынес из комнаты. Я
оглянулся. Антуанетта накрывала простыней свое обнаженное тело.
Она заметила, что я смотрю на нее, и послала мне воздушный поцелуй.
— Ложись спать, милый. Вот славный мальчик! — она ласково
улыбнулась. — Приятных снов!
Я плакал, пока не уснул. Я был всего лишь ребенком. Восьмилетним мальчишкой.
И не мог помочь ей. Не мог защитить от своего отца. Он вернулся к ней и
опять делает ей больно. А я ничего не могу предпринять.
На другое утро Антуанетта, как всегда, спустилась к завтраку. Мне
показалось, что она никогда не была так хороша. Она была спокойна. Занята
своими мыслями. Всякий раз, когда я смотрел на нее, она улыбалась своей
особенной улыбкой. Отец поглядывал на меня сердито из-за своей чашки кофе. Я
ждал, что он будет ругать меня за мое ночное поведение, но ничего не
произошло. Он даже не упомянул об этом.
Потом, когда мы остались одни, Антуанетта заласкала меня. Она поцеловала
меня в макушку и сказала, что я самый хороший мальчик в мире, ее мальчик, и
что она очень меня любит. Она попросила меня помочь ей нарезать цветов,
чтобы поставить их в вазы, и мы пошли в сад и все утро провели вместе.
Я прищурился и глубоко вздохнул. Кэтрин легким галопом подъехала к забору.
— Что с тобой? — спросила она, наклонясь и глядя на мен поверх
головы Черного Джека.
— Ничего. А что?
— У тебя какой-то странный вид, вот и все.
— Нет, ничего. — Я поднял бутылку. Жаль, что я был так неловок и
уронил ее. — Оливье создал замечательное вино, — сообщил я. —
Может, даже выдающееся. В 1986 году погода была прекрасная. Виноград очень
удался. Я хочу, чтобы ты попробовала его. Но, кажется, я его подпортил.
Грохнул бутылку.
— Все равно, давай попробуем, — ответила она. Широко улыбнувшись,
она спешилась, отдала мен честь и добавила: — Увидимся через пару минут.
Я шел к замку, все еще думая об Антуанетте и Себастьяне. Об этом ужасном
случае я не вспоминал с тех пор. Он спал в моей памяти двадцать два года. Но
теперь, вспомнив его, я все понял. Понял, что именно с этого дня я
возненавидел своего отца.
19
А через неделю я пережил настоящее потрясение.
Я вернулся в шато после обычной утренней прогулки по лесу. В кухне увидел
Симону, экономку. Она ставила на поднос завтрак для нас с Кэтрин.
Обменявшись с ней парой слов, я понес завтрак в библиотеку.
С тех пор, как в мою жизнь вошла эта женщина, я всегда завтракаю здесь. Мне
это нравится. Комната очень красивая, из окон виден лес. Кэтрин она тоже
нравится. Она работает здесь над своей книгой, за большим столом у окна.
Кэтрин еще не спустилась вниз. Я налил себе кофе с молоком, взял из корзинки
свежую булочку, намазал маслом и домашним вареньем из клубники.
Я приканчивал булочку, когда вошла Кэтрин.
— Прости, что опоздала. А, ты уже начал. — Она села рядом со мной
у камина. Налила себе кофе.
Потом спросила:
— Хорошо прогулялся, милый?
— Да.
— Как там сегодня?
— Солнце. Как видишь. Не так мягко, как вчера. Но день славный. Для
хорошего галопа очень годится.
— Вряд ли я поеду верхом, — произнесла она. — Вряд ли
верховая езда полезна для младенца, верно? — и поставила чашку. И
посмотрела на меня.
— Младенца? Какого младенца?
— Нашего, Джек, — она откинула свои струящиеся рыжие волосы и
сияюще улыбнулась. — Я хотела сказать тебе вечером, за обедом. Но вот
не удержалась. Всю прошлую неделю я подозревала, что беременна. А врач в Экс-ан-
Прованс вчера это подтвердил.
Я оледенел в своем кресле.
Потом сдавленно произнес:
— У тебя будет ребенок? — Я был не только потрясен, я просто не
поверил ей.
Она кивнула, все также сияюще улыбаясь.
— Да. Правда, чудесно?
Я утратил дар речи. Слова не шли на ум.
Она затараторила:
— Я никогда не подозревала, что буду чувствовать себя таким образом, я
вообще совсем не думала о детях. Мне было все равно, есть у меня ребенок или
нет. Но теперь, когда я действительно беременна, я потрясена. Взволнована
ужасно. Это и правда чудная новость, разве не... — ее голос изменился,
и она замолчала. Она удивленно посмотрела на меня. — Ты не считаешь,
что это чудная новость, по-видимому?
— Разумеется, не считаю. Это чудовищно. Ребенок вовсе не входил в наши
планы.
— Но, Джек...
— Я думал, ты предохраняешься. Ты говорила, что у тебя спираль, —
бросил я. — Что же случилось? С чего это ты вдруг перестала беречься?
— Я не перестала! — гневно воскликнула она. — Все получилось
случайно, не знаю, как все произошло, но такое иногда бывает.
— Дерьмо! Этого не должно было быть! Мы не собирались вступать в брак.
Я предупреждал тебя, что никогда больше не женюсь.
— Да кто тебя заставляет вступать в брак? — зло возразила
она. — Только не я. Я тебе это сто раз говорила. Я дорожу своей
независимостью. И речь идет вовсе не о браке. А о ребенке. Нашем ребенке.
Неожиданно я обнаружила, что беременна, и рада этому... Я хочу родить.
— Ты не можешь родить! Ты понимаешь? Не можешь!
— Ты хочешь сказать, что я должна сделать аборт? — вопросила она.
Ее лицо смертельно побелело.
— У тебя нет выбора.
— Нет, есть. Я могу родить.
— Я не хочу этого, Кэтрин.
— А я хочу, Джек. И не собираюсь прерывать беременность. Я-то думала,
что ты обрадуешься, как и я.
— Обрадуюсь! Как бы не так — это же катастрофа.
— Ну что ты так разнервничался?! Нам совсем не нужно вступать в брак,
милый, — уже спокойно проговорила она. — Мы можем жить вместе, как
все ти месяцы. И растить нашего ребенка здесь, в шато. Это прекрасное место
для ребенка. И брак здесь совершенно не при чем.
— Не говори глупостей, Кэтрин!
— Множество людей так поступают, Джек. Они...
— Я — не множество. Я не хочу иметь ребенка. Разве ты не поняла? И этот
ребенок меня не интересует.
— А я рожу его, что бы ты ни говорил. Меня не остановишь, —
заявила она непреклонно. Она вдруг переменилась. Лицо стало жестким, тело
напряглось — она ринулась в бой. От ее решимости у меня дух занялся.
— Если ты родишь, мы не сможем жить вместе, — предупредил
я. — На этом наши отношения кончатся.
— Ну и прекрасно! — она вскочила. Глаза ее на бледном лице
засверкали. — Я не стану избавляться от ребенка. И если ты не хочешь
жить со мной и растить его, я проживу без тебя. Я рожу ребенка и сама его
выращу. Я в тебе не нуждаюсь. И в твоих чертовых деньгах, Джек Лок! У меня
своих хватит. Я могу и сама вырастить ребенка!
— Да будет так, — холодно заключил я и тоже встал.
Она смотрела на меня в ярости.
Я не отвел взгляда.
Мы оба молчали.
— Я уезжаю! — выкрикнула она. — Через полчаса, самое большее
через час я буду готова. Будь любезен, вызови такси. До Марселя. На Лондон
много рейсов каждый день. Не желаю оставаться здесь ни минуты лишней.
— Договорились, — сухо ответил я.
Кэтрин бросилась из комнаты, но в дверях обернулась и сказал ледяным
голосом:
— Ты боишься быть отцом. Ты думаешь, что не сможешь любить ребенка, и
поэтому боишься. А все потому, что твой отец не мог любить тебя.
Я открыл рот. Но ничего не смог выговорить.
Она кинула на меня последний сочувственный взгляд. Повернувшись на каблуках,
вышла и хлопнула дверью.
Люстра задрожала.
Потом стало тихо.
Я остался совершенно один. Опять, уже в который раз...
Я выполнил ее просьбу и вызвал такси. Потом ушел в контору. Нужно было кое-над-
чем поработать. К тому же, я не хотел встречаться с Кэтрин. Не хотел
прощаться с ней. Не хотел больше ее видеть. Никогда. До конца дней своих.
Гнев бушевал в моей душе. Я попытался утишить его. Работа поможет. Я занялся
бумагами, присланными вчера из Нью-Йорка, из
Лок Индастриз
. Но не смог
сосредоточиться. Отодвинув бумаги, я откинулся на спинку стула и закрыл
глаза.
Пытаясь обрести покой, я попробовал думать о делах. Это ни к чему не
привело. Обуревающие меня чувства рвались наружу.
Я был зол. И оскорблен. Кэтрин предала меня. Своей беременностью она просто
сбила меня с ног. Это безответственный поступок с ее стороны. Мы не один раз
говорили с ней о предохранении, и она прекрасно знала, как я отношусь к
детям. Будучи женатым, я никогда не хотел их иметь, так с какой же стати я
буду плодить внебрачных детей?
И тут вдруг в памяти всплыли ее последние слова. Неужели то, что она
сказала, правда? И я на самом деле думаю, что не смогу любить ребенка,
потому что мой отец не любил меня? На тот вопрос я не мог ответить. Как
можно ответить на вопрос, на который нет ответа?
Кэтрин говорила, что у меня иррациональное отношение к отцу. Но это не так.
Я очень даже рационален, когда речь идет о Себастьяне. Я знаю, откуда
взялись мои чувства и антипатии. Из детства. Когда я рос, он никогда не
пытался помочь мне. Никогда не пробовал учить меня чему-нибудь. Никогда он
не был мне настоящим отцом. Как это было у других мальчишек. Он всегда
оставлял меня наедине с собой. Оставлял с Люцианой и Вивьен. Мы с ним
никогда не занимались никакими мужскими делами, не говорили по душам.
Единственное, о чем он всегда напоминал мне, так это о моем долге. И он
никогда не любил меня.
Хорошо еще, Кэтрин не стала убеждать меня, что здесь я ошибаюсь. Вместо
этого она все объяснила с точки зрения психолога. Разобщенность. Вот как она
назвала это. Разобщенность появляется, когда в первые годы жизни ребенку не
хватает связей с людьми. Этим она объяснила неспособность Себастьяна к
любви. Что ж, в этом есть смысл. Его мать умерла, давая ему жизнь. С Сиресом
у него не было никакой близости. Он как-то говорил об этом. Моего деда он
ненавидел.
Но я-то не страдаю от разобщенности. Я знал материнскую любовь в течение
двух лет. Очень важных лет в жизни ребенка. Потом появилась Криста. Она
появилась, чтобы любить меня. А когда она исчезла, пришла моя Необыкновенная
Дама Антуанетта Дилэни.
Я вздохнул. Насчет моего отца Кэтрин, вероятно, права. Но относительно меня
неправа совершенно.
Да какое, к дьяволу, имеет значение, что она думает, говорит или делает? Ее
больше нет в моей жизни. Или не будет через час. Конечно, жаль. Я любил ее.
Нам было хорошо вместе. У нас сложились хорошие отношения. Она ушла и все
разрушила. Но ведь женщины всегда так поступают. По крайней мере, так было в
моей жизни.
— Господи, откуда ты свалилась? — воскликнул я, удивленно глядя на
дверь и на неожиданную гостью. Ее внезапное появление подействовало на меня
двояко. С одной стороны я был рад. С другой — взбешен.
— Из Нью-Йорка, — сказала, засмеявшись, Вивьен. Она вошла в
контору и закрыла за собой дверь. — Я вчера вернулась. Хотела сначала
позвонить, но потом решила сделать тебе сюрприз.
— Действительно, сюрприз, — я встал и поцеловал ее. Она села на
стул рядом с письменным столом и продолжила: — У тебя такой озабоченный вид.
Сколько бумаг! Надеюсь, я тебе не очень помешала.
— Ничего, Вив. Я почти кончил. Я весь день просидел над письмами.
Иногда
Лок Индастриз
очень требовательна. Даже на таком расстоянии. —
Я взглянул на часы. — Около пяти. Можно закругляться. Пойдем, выпьем?
— Вроде еще рановато.
— Как сказать. Зависит от того, как на это дело посмотреть. В Эксе пять
часов, а в Риме уже шесть. Время коктейля. Во всяком случае, я предлагаю
тебе не какое-нибудь заурядное винцо. Совсем особенное. Так что можно
сделать исключение. Начнем выпивать пораньше на этот раз. Я хочу, чтобы ты
попробовала наше новое, сделанное Оливье. Одна тысяча девятьсот восемьдесят
шестого года. Оно как раз дошло. Пойдем, малышка. Спустимся в подвал.
— С удовольствием, — согласилась Вивьен, вдруг преисполняясь
энтузиазмом.
Через несколько минут мы стояли у дегустационного столика в той части
погребов, где выдерживались красные вина. Я предложил Вивьен сесть. Потом
взял бутылку и показал ей.
— В тот год были хорошее лето и осень, если ты помнишь. И вино
превосходное. Хорошо выдержанное. Оливье смешал три разных сорта винограда.
Вкус у него удивительный. Очень мягкий букет.
— Мне не терпится попробовать, — ответила она, — давай
открывай скорее. Дай пригубить от твоего триумфа.
— От триумфа Оливье, — поправил я.
Я чувствовал, что она смотрит на меня, пока я возился с бутылкой. Я делал
все аккуратно. Медленно. Последовательно, как учил Оливье.
Я налил вино и поднял бокал.
— За тебя, Вив.
— И за тебя, Джек.
Она сделала глоток, потом другой. Потом кивнула одобрительно.
— Замечательный вкус. Как будто бархатом по щеке провели. И немного
похоже на фиалку. Поздравляю.
— Спасибо. Но это вино Оливье. Не мое. Я уже сказал.
Вивьен еще отпила, заявила, что это лучшее из всех вин, когда-либо
произведенных в этом шато, и сказала:
— Я бы хотела заказать немного этого вина, если можно.
— Конечно. Я дам тебе. Вечером. когда будешь уезжать.
— Я хочу заплатить за него.
— Ни в коем случае. Что мое, то твое. Пора бы уж тебе это знать.
— Спасибо. Очень мило. Но ты все же не стой там, иди, посиди со мной.
Я повиновался. Тяжко вздохнув про себя. Я ее вижу насквозь. Иногда лучше,
чем себя. И по выражению ее лица я уже понял, что у нее на уме. Сейчас она
пустится в долгое описание про то, как ездила в Нью-Йорк, о Себастьяне, о ее
чертовом очерке.
И я сам начал разговор, чтобы поскорее разделаться с этим.
— Как продвигается очерк?
— В каком-то смысле прекрасно. Я говорила со множеством людей из
Лок
Индастриз
. С президентом и вице-президентом.
— А что могли сказать Джонас и Питер?
— Конечно, всякие хорошие слова. Я много времени провела с Мэдж Хиченс
из
Фонда
. Она ездила в Африку вместе с Себастьяном и ни разу не видела,
чтобы он встречался там с какой-нибудь женщиной. А уж в последний год — это
точно. Во всяком случае, с такой, в которую мог бы влюбиться.
— Она так и сказала?
Вивьен кивнула.
— Да; и никто ничего не знает о том, что у него появилась новая
женщина. Также никто не знает о том, что он собирался жениться.
— Кроме тебя.
— Правильно.
Я громко захохотал.
Вивьен уставилась на меня.
— Почему ты смеешься?
— А может, ее вовсе не существовало. И не существует.
— Что ты имеешь в виду?
Я опять засмеялся. Я понимал, что это цинично. Но ничего не мог поделать. Я
медленно произнес:
— Может быть, он выдумал эту женщину.
— Это смешно. зачем придумывать какую-то женщину, сообщать мне, что он
влюблен, что собирается весной жениться?
— Чтобы разжечь твой пыл, Вив. Распалить тебя.
— Да для чего же?
— Чтобы ты взревновала. Вот что я имею в виду.
— Это нелепо. Просто притянуто за уши.
— Не совсем. Если как следует поразмыслить. — Я кинул на нее
проницательный взгляд. — Себастьян всегда любил тебя больше всех.
Больше, чем других своих жен. Ты значила для него больше, чем твоя мать.
И...
— Я не могу в это поверить, — прервала меня Вивьен. — Он
очень любил мою мать.
Я продолжал, не обратив внимание на ее замечание:
— А вдруг ему захотелось возобновить ваши отношения? Почему бы и нет?
Ты занимала в его жизни особое место. Фаворитка. Ага, точно. — Я
засмеялся еще громче. — Он захотел вернуть тебя. И постарался показать
тебе, что он нарасхват. Для чего и изобрел эту даму.
— Твое предположение просто смехотворно...
— Клянусь, что я прав, — прервал я ее, — в тот день он хотел
вызвать твою ревность. Согласись.
— Нет, вовсе нет! — воскликнула она негодующе.
— Говорю тебе, это так.
Она замолчала.
Я потягивал вино. Никто не проронил ни слова. Я понял, что попал в точку.
Он-таки заставил ее ревновать. Тогда, за ленчем. Это совершенно в его духе.
Когда речь шла о женщинах, он был очень сообразителен. И всегда нажимал на
нужную кнопку.
Я подлил вина себе и ей и заговорил.
— Почему бы тебе не отправиться в Африку? Побывай везде, куда он ездил
без Мэдж в последний год жизни, и увидишь, что он бывал там один, то есть,
без любовницы, без новой женщины. И, конечно, Мэдж Хичес была его
единственной спутницей там, куда он обычно ездил. Мэдж и другие из
благотворительных организаций.
Вивьен сказала:
— За ленчем в
Ле Рефюж
, когда я расспрашивала Себастьяна о его новой
подруге, о его невесте, — потому что она была его невестой, — он
сказал, что она работает в Африке. Что она врач. Ученый. Скорее всего, она
работает в какой-то лаборатории. Может быть, в каком-то отдаленном месте. Я
совершенно уверена, что она не разъезжала по Африке вместе с ним. С какой
стати? Ведь у нее работа. Вот тебе и объяснение.
— Значит, ты уверена, что она существовала?
— Существует, — поправила Вивьен.
Я пожал плечами.
Кто знает. Все же это странно — никто не видел их вместе. Это совсем не в
его стиле.
— Что ты имеешь в виду?
— Себастьян любил демонстрировать своих женщин. Ты должна это знать
лучше, кто-либо. Он любил, когда у него на руке висит красотка. Ты — лучший
тому пример.
— Весьма двусмысленный комплимент, благодарю, — отозвалась она,
улыбаясь.
— Пожалуйста, золотко.
— Джек!
— Да?
— Ты мне доверяешь?
— Ты знаешь, что да, Вив.
— А моим суждениям?
— Иногда, — уклончиво ответил.
— Послушай, отнесись ко мне с доверием. Я инстинктивно чувствую, что
Себастьян говорил чистую правду. Он не пытался вызвать мою ревность, чтобы я
им опять заинтересовалась. Он знал меня и знал, конечно, что со мной нужно
действовать по-другому, — спокойно объяснила она. — Давай я
разложу все по полочкам. В тот день за завтраком он говорил правду. Он на
самом деле познакомился в Африке с молодой женщиной и полюбил ее. Полюбил
так, как никогда не любил раньше. Он произнес именно эти слова. Они вместе
ездили в Индию. Они собирались провести Рождество в Коннектикуте, на ферме.
А потому он хотел отвезти ее во Францию, познакомить со мной. И с тобой, я
уверена. Они намеревались пожениться здесь, во Франции. Этой весной. Я
уверена, что все это так и было.
Я понял, как она серьезна. И сказал:
— Ладно. Допустим, ты права. Но что из этого
...Закладка в соц.сетях
