Жанр: Любовные романы
Так далеко, так близко...
...красной дверью и направились к кладбищу на вершине холма.
Я была ошеломлена, когда увидела, как гроб с телом Себастьяна опускают в
землю. И зарыдала, ясно осознав, что это конец. Никогда больше его не увижу.
Он действительно умер — и уже почти погребен.
Услышав приглушенные всхлипывания, я коротко глянула на Сиреса, стоящего
слева от меня. Он беспомощно повернулся ко мне, и я увидела слезы, текущие
по его старому лицу, увидела боль в его глазах. И поняла: он страдает так
же, как и я.
Я поддержала его, подхватив под руку, Мадлен поддерживала его с другой
стороны. Мы стояли под деревьями, дрожа от холода, но черпая друг в друге
хоть какое-то утешение.
Резкий ветер разметывал листья: они кружились у наших ног, пока мы шли от
могилы к воротам.
Мы шли, и меня охватила грусть и явственное ощущение, что закончилось нечто
очень важное в моей жизни, часть ее уже завершена. Теперь все будет по-
другому.
В какой-то момент я посмотрела вверх. Небо было ясное, безоблачное и такое
синее, как глаза Себастьяна.
Джек последовал моему совету и пригласил всех на ферму Лорел Крик на ленч.
Миссис Крейн, вернувшаяся к исполнению своих обязанностей с новыми силами,
знала, что такое хороший ленч, и наняла себе помощницу. В столовой был
накрыт превосходный стол, но есть я не могла.
Мадлен провела Сиреса в гостиную, и я пошла за ними. Мы сели втроем у
камина. Опустившись в кресло, старик сразу жадно потянулся озябшими руками к
пылающим поленьям. Горничная подала поднос с напитками, Мадлен и я взяли по
стакану шерри. Я повернулась к Сиресу и спросила:
— Может быть, и вам стоит выпить шерри? Оно согреет вам сердце до
самого донца.
Он тревожно посмотрел на меня, потом молча кивнул в знак согласия.
Я передала ему свой стакан, себе взяла другой. Старик пробормотал:
— Моя мать часто говорила так... когда я был малышом: это согреет тебе
сердце до самого донца, Сирес, — часто говорила.
Он вперил взгляд в пространство, словно видел там нечто, чего мы видеть не
могли. Наверное, что-то из прошлого, может быть, вернувшись в молодость,
встретился с давно умершими.
— Это ирландское присловье, — нарушила молчание Мадлен. — Я
сама все время слышала его в детстве. Там, в Дублине.
— А я думала, английское, — сказала я. — Ба Розали, говорила,
что английское.
— Сильвия. Так ее звали, — перебил Сирес. — Мою мать звали
Сильвия.
— Да, я знаю, — ответила я. — Кажется, я поименно знаю всех
представителей династии Локов. Себастьян называл их мне, вплоть до самых
младших из Арбоата.
— Династия, — повторил он и уставился на меня поверх очков,
сузившиеся глаза его смотрели прямо и сурово. — Вы с ума сошли. Вивьен?
Никакой династии не существует. Она кончилась, уничтожилась, исчезла,
угасла. — Он нашел глазами Джека и Люциану среди гостей, толпившихся в
другом конце гостиной, и едко добавил: — А эти две жалкие особи вряд ли
произведут потомство, чтобы она возродилась.
— Как сказать, Сирес, как сказать, — попыталась утешить его
Мадлен, — не надо все заранее предрешать.
— Тут ничего не поделаешь, — ворчливо возразил он, выпил шерри и,
вернув мне стакан, продолжил: — Еще стаканчик, Вивьен, пожалуйста.
— Ты уверен, что это необходимо? — заволновалась Мадлен и сердито
глянула на меня. — Ты захмелеешь, — предупредила она, как
заботливая наседка.
Послав ей насмешливый взгляд, он сказал:
— Чепуха, женщина. А даже если и так, что с того? Мне девяносто лет.
Что может случиться со мной такого, чего еще не случалось? Я все повидал,
все сделал, прожил столько лет, что хватило бы на несколько жизней. Почему
бы мне не напиться? Что еще мне осталось?
— Конечно, я принесу вам еще, Сирес, — сказала я поспешно.
Когда я вернулась с шерри, Сирес поблагодарил меня, тут же сделал глоток и
сказал Мадлен: — Я хочу есть. Ты можешь принести мне что-нибудь?
— Конечно. Прекрасная мысль! — воскликнула та, поднимаясь с
довольным видом.
Я смотрела, как она идет через всю комнату в столовую — несколько полная,
красивая женщина, приближающаяся к семидесяти годам. У нее доброе лицо и ярко-
рыжие волосы, цвет которых явно только что позаимствован у пузырька.
Забавно, что прожив пятьдесят лет в Америке, она так и не отделалась от
ирландского акцента.
Оставшись со мной наедине, Сирес притянул меня к себе за рукав и сказал:
— Мы слишком любили его, вы и я. Слишком. ВОт в чем дело. Он не мог
принять такой любви. Она его отпугивала.
Пораженная, я уставилась на старика.
— Да... да, — запинаясь, ответила я, — может быть, вы и
правы.
— Вы, Вивьен, — единственная. Вы — лучше всех. Единственная, от
кого была польза. Разве вот еще... как ее там? Мать Джека. Она могла бы
стать такой же.
— Джозефина. Мать Джека звали Джозефина.
— У нее было воспитание, но никаких жизненных сил, — пробормотал
он еле слышно, затем слегка выпрямился и посмотрел мне в лицо. — Вы —
самая хорошая, — повторил он, кивая.
— О, — сказала я, не зная, что сказать. — Ну что же, спасибо.
Хотя я и не уверена, что это так. Но...
— Напишите книгу, — перебил он меня, опять потянув за рукав. — Напишите о нем книгу.
— Сирес, я не знаю, как... — начала было я, но замолчала и
отрицательно покачала головой. — Писать о любимом человеке — очень
трудное занятие. А писать о Себастьяне, конечно, особенно трудно. В нем
всегда было что-то... что-то неуловимое, и, наверное, писать о нем должна не
я. Я не смогу быть объективной.
— Сделайте это! — воскликнул он, впиваясь в меня глазами.
— Что сделать? — спросила Мадлен, подходя к нам с тарелкой.
— Не твое дело, — огрызнулся он.
— Ладно, ладно, не ворчи. Давай-ка поедим, а?
— Брось эту манеру, я не ребенок, — буркнул он.
Я быстро встала.
— К сожалению, мне нужно поговорить кое с кем... из
Фонда
Лока
, — сказала я. — Извините, Мадлен, Сирес, я скоро вернусь.
Сбежав от них, я направилась к Эллану Фаррелу, который беседовал с Джорданом
Нардишем, своим коллегой из
Фонда
. Я сказала Эллану, как меня растрогала
его речь. Джордан согласился, что она, действительно, была весьма
трогательной, и мы поговорили немного о Себастьяне, а потом, извинившись, я
отошла. Я медленно обошла гостиную, поблагодарила всех, кого знала,
поговорила с каждым. Мы делились воспоминаниями о Себастьяне, с грустью
говорили о его преждевременном уходе.
Я направилась было к Сиресу, когда передо мной неожиданно возникла Люциана,
преграждая мне путь.
— Это что-то новенькое, — сказала она. — Лицо ее было
холодно, темно-карие глаза смотрели жестко.
— Прости, я не понимаю, что...
— Не прикидывайся! — воскликнула она голосом, не допускающим
возражений. — Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Крутишься здесь,
изображаешь из себя хозяйку дома, ведешь себя, как убитая горем вдова. Ты
уже больше семи лет как разошлась с ним, слава Богу, и успела еще раз
побывать замужем. Зато какое удовольствие! Ты опять в центре внимания!
— Удовольствие? — в изумлении пролепетала я. — как ты можешь
такое говорить? Себастьян умер, и ты думаешь, что я испытываю удовольствие!
— Конечно, испытываешь! Я же наблюдаю за тобой. Подлизываешься к
Сиресу, разгуливаешь тут, охорашиваешься, — выпалила она, и ее узкое
лицо исказилось от ненависти. — В конце концов, тебе до моего отца нет
никакого дела!
Я пришла в ярость. Задыхаясь от гнева, я приблизилась к ней вплотную
схватила за руку и твердо посмотрела на нее.
— А теперь ты выслушай меня, выслушай очень-очень внимательно, —
сказала я тихо и резко. — Не надейся, что тебе удастся завести со мной
склоку. Ты не сможешь этого сделать! Я не допущу! И не позволю тебе
устраивать сцены на похоронах Себастьяна, как ты ни старайся. А есть ли мне
дело до Себастьяна или нет, то ты знаешь, я любила его всю жизнь. И всегда
буду любить. Теперь, когда его не стало, жизнь станет гораздо беднее, мир —
теснее. Дальше. Ты лучше бы вела себя так, как полагается дочери. Ты просто
валяешь дурака, кидаясь на меня. Попробуй вести себя с достоинством,
Люциана. Стань же, наконец, взрослой!
Я отбросила ее руку и быстро ушла, а она осталась стоять одна.
Пройдя через длинный холл, я поднялась наверх. Меня била дрожь, в глазах
стояли слезы. Нужно было побыть одной, чтобы успокоиться.
8
Дверь в кабинет Себастьяна была приоткрыта. Я вошла, радуясь, что убежала от
толпы гостей, и намереваясь придти в себя после стыки с Люцианой.
Сколько же в ней ненависти! Она ничуть не изменилась; когда мы были детьми,
она то и дело говорила мне гадости, пытаясь сделать мою жизнь несносной.
Очевидно, эта потребность сохранилась у нее до сих пор.
Я подошла к окну, отвела кружевную занавеску и стала смотреть на сад и
конюшни. И тут же, при яркой вспышке памяти я увидела нас на дворе у конюшни
— Джека, Люциану и себя.
Мы уже сидели верхом и ждали Себастьяна, который садился на своего мерина.
Внезапно мой Файербранд понес, чуть не сбросив меня, и сбросил бы, если бы я
не повисла на нем, вцепившись в него изо всех сил. Себастьян помчался за
мной и помог мне справиться с лошадью.
Позже, в тот же день, Джек сказал мне, что во всем виновата восьмилетняя
Люциана. Он видел, как она несколько раз сильно стегнула Фаейрбранда своим
хлыстом, отчего он взвился, как молния. Я вполне могла убиться насмерть.
Но хотя мы с ним оба были потрясены ее злобным и рискованным поступком и
считали, что ее нужно за это наказать, мы ничего не сказали Себастьяну. Мы
просто не решились. Он пришел бы в ярость и задал бы ей хорошую взбучку. Это
стало нашей тайной, одной из многих тайн, которые были у нас с Джеком в те
годы. Мы с ним по-настоящему дружили, он всегда защищал меня, всегда брал
мою сторону. Он тоже много вытерпел из-за Люцианы и поэтому всю жизнь вел
себя с ней осторожно.
Много лет спустя я поняла, что у Люцианы было множество проблем, связанных с
отцом, в том числе — ревность и необыкновенное чувство собственничества.
Даже в смерти. Мне с это стало совершенно ясно. Проще говоря, ей не
хотелось, чтобы я присутствовала на похоронах. В глубине души ей не
хотелось, чтобы и Джек присутствовал. И ее муж.
Глядя в окно, я думала, как грустно и безжизненно выглядит двор у конюшни.
Когда-то здесь было полно лошадей, собак, грумов, конюхов и снующих повсюду
детей. Но все это уже много лет заброшено.
После смерти моей матери в 1976 году страсть Себастьяна к лошадям угасла.
Год спустя он начал продавать их и продал почти всех. К тому времени, как мы
поженились, он перестал разводить племенных лошадей и сохранил всего
нескольких, чтобы мы могли прокатиться верхом, приезжая на ферму в выходные
дни.
Как раз в это время Себастьяна серьезно увлекла благотворительная
деятельность, увлекла настолько, что он постоянно был ею занят. У него на
руках были
Лок Индастриз
и
Фонд
; мы все больше и больше ездили — делать
добро, помогать людям стало главной страстью Себастьяна.
Элдред, его дворецкий, умер в 1981 году. После этого на ферме все
изменилось. Ко времени нашего развода лошадей там уже не оставалось. То, что
некогда было процветающим известным конным заводом, превратилось просто в
еще один очаровательный старый фермерский дом посреди огромного земельного
владения.
В последние годы здесь поселилась миссис Крейн, исполнявшая должность
экономики, когда Себастьян жил на ферме, и присматривающая за домом в его
отсутствие. К моему появлению вся прежняя прислуга уже исчезла, кроме Хэрри
Блейкини, специалиста по деревьям. За садом ухаживали несколько садовников,
время от времени приезжавшие из местного питомника, чтобы поддерживать его в
надлежащем состоянии.
Отвернувшись от окна, я подумала: нет ничего постоянного, все меняется. Но
когда я стала осматривать кабинет поняла, что я поспешила с выводами.
Эта комната выглядела точно также, как в тот день, когда я закончила
оформлять ее одиннадцать лет тому назад. Здесь ничего не изменилось. Темно-
красные стены, темно-зеленый ковер; старинные английские вещицы, которые я
собрала по всей ферме, все еще стояли там, где, по моему мнению, им
полагалось стоять. Должно быть, Себастьян тоже так считал, иначе не оставил
бы все как есть.
Перейдя в соседнюю комнату, которая когда-то была моей, я обнаружила, что и
она выглядит точно также, как и прежде. Смесь синих тонов на ярко-желтом
фоне стен и черная лаковая мебель в китайском стиле — все было таким же, как
при мне.
Заинтересованная, я прошла в хозяйскую спальню. И нисколько не удивилась,
что здесь тоже ничто не изменилось. Вроде как в
Ребекке
, пробормотала я
про себя, вспомнив этот старый фильм и задаваясь вопросом — как отнеслась к
моему декоративному творчеству последняя жена Себастьяна.
Если память мне не изменяет, Бетси Бетьюни не много времени проводила на
ферме. Она была известной пианисткой и обычно давала концерты в столицах
разных стран, Себастьян же в это время, как правило, находился где-нибудь за
тысячи миль, в странах третьего мира. Вот почему они и разошлись в конце
концов. Они почти не виделись, почти не жили вместе, и Себастьян говорил мне
в то время, что продолжать такую
семейную жизнь
не имеет смысла.
На старинном французском комоде, стоящем между двух окон, я заметила свою
фотографию в серебряной рамке. Подойдя к комоду, я взяла ее в руки и стала
рассматривать.
Это был увеличенный снимок, который он сделал во время нашего медового
месяца в Африке. Я была в свое обмундировании в стиле
сафари
и широкополой
войлочной шляпе. На фото я улыбалась. Внизу стояла надпись, сделанная рукой
Себастьяна:
Моя любимая Виви у подножия Килиманджаро
.
Я рассматривала ее еще с минуту, потом поставила на место, удивленная и
растроганная, что он хранил ее все эти годы.
— Можешь взять. Если хочешь, — сказал Джек, и я вздрогнула от
неожиданности.
Я быстро обернулась.
— Боже мой, нельзя же так подкрадываться! Как ты напугал меня!
Джек прошел через всю комнату и стал рядом со мной. Взяв в руки фотографию,
он с минуту изучал ее, потом протянул мне.
— Возьми. Это твое.
— Спасибо. Очень мило с твоей стороны. Но ты уверен, что я могу это
сделать?
Он кивнул.
— Это я сохранил ее. У меня есть твои фото получше. А Люциана не станет
держать ее здесь. — Рот его искривился, и он попытался подавить смешок.
Но ему это не удалось, и он засмеялся. Я засмеялась вместе с ним.
— Она только что налетела на меня, как фурия.
— Я заметил ее разгневанное лицо. В чем дело?
— Она обвиняла меня в том, что я разыгрываю из себя убитую горем вдову.
Джек покачал головой, вид у него был смущенный.
— Она просто удержу не знает. Не обращай внимания.
— Я и не обращаю. Но она действительно разозлила меня. Просто руки
чесались стукнуть ее. Вот я и поднялась сюда, чтобы успокоиться.
— Так я и понял. И пришел за тобой. — Внимательно, как в былые
времена, он посмотрел на меня, потом, откашлявшись, добавил: — Ну и как ты,
малышка?
— Все хорошо, честное слово. Ты же знаешь, что Люциане со мной не
справиться. Но и я уязвима, и когда она попыталась устроить мне сцену, я
пришла в ярость. Никогда со мной такого не было. Она сегодня совсем шальная.
— Ты права. — Джек выдвинул ящик комода. — Я пошел за тобой
еще и по другой причине. Хочу подарить тебе что-нибудь из его барахла.
Я удивилась, но ничего не сказала. Поставив фотографию на место, я заглянула вместе с Джеком в ящик.
— Это все мое. Он оставил это мне. — Джек достал маленький черный
бархатный футляр фи показал мне пару рубиновых запонок. — Хочешь?
— Нет, но все равно спасибо. Говоря по правде, мне бы хотелось одну
вещь...
— Все, что хочешь, Вив.
— Его сапфировые вечерние застежки-пуговки... если они тебе не
нужны... — Я взглянула на него. — Но учти, я не обижусь, если тебе
не захочется с ними расставаться.
— На что они мне? — Джек начал открывать одну за другой бархатные
коробочки, и найдя, наконец, крошечные застежки, протянул их мне. — Они
твои. Есть еще пара запонок. Где-то здесь. К этим застежкам. А, вот они.
— Очень красивые. Спасибо, Джек. Ты так добр.
— Говорю же, бери все, что хочешь. Это касается и всей фермы вообще.
Теперь она моя. Хочешь этот стол? Какую-нибудь мебель? Чем вы пользовались,
когда жили здесь?
— Нет-нет, еще раз спасибо. Очень мило с твоей стороны, но хватит и
того, что ты уже отдал, эти вещи для меня так много значат.
— Передумаешь, скажешь.
Мы вышли из спальни через главную дверь, ведущую на верхнюю площадку. Когда
мы шли к лестнице, я остановилась и тронула Джека за руку.
— Ты ведь еще ничего не узнал от полиции, да? Я имею в виду вскрытие.
— Я бы сразу сказал тебе, Вив.
— Я не понимаю, Джек. Почему это занимает столько времени — написать
заключение?
— Главный медицинский эксперт хочет все тщательно проверить. Чтобы не
было ошибки. Вот почему все так долго. ничего необычного — ведь еще и недели
не прошло.
— Конечно, Джек, и недели не прошло.
В среду утром в церкви св. Иоанна Богослова в Манхэттене состоялась
поминальная служба по Себастьяну. Присутствовал весь цвет общества —
государственные деятели, сенаторы, представители правительств иностранных
держав и все те, кто лично знал и любил его или восхищался им издали.
Люциана хорошо справилась со своей задачей. Церковь была полна цветов, речи
были трогательны и взволновали всех до глубины души. Все очень трогательно
говорили о Себастьяне, который сделал так много полезного для людей. Я
сидела рядом с Джеком, Люцианой и ее мужем Джеральдом, прилетевшим-таки из
Лондона.
Как только служба закончилась, я отправилась в аэропорт Кеннеди и улетела ночным рейсом во Францию.
Когда бы я ни приехала в Прованс, меня всегда охватывает чувство ожидания и
волнения, и сегодняшний день не был исключением. Я с трудом сдерживалась,
сидя на заднем сиденье машины, глядя на пейзажи за окном.
Мы ехали из Марселя через Буш-дю-Рон, направляясь в Воклюз, в Лормарэн, на
старую мельницу. Я не могла дождаться, когда же попаду туда.
Утром я прилетела в Париж из Нью-Йорка, пересела на рейс до Марселя, где в
аэропорту меня ждал водитель из автомобильной компании, услугами которой я
всегда пользуюсь.
Его звали Мишель, и я знала его уже несколько лет. Это был симпатичный,
доброжелательный и услужливый провансалец, всегда знающий о том, что
происходит в округе. Можно было полностью положиться на его знания о
городах, деревнях, замках и церквях Прованса, об антикварных магазинах,
лавках и ресторанах; при этом он сообщал свои сведения только когда его
спрашивали. Это была одна из причин, почему я всегда предпочитала ездить с
ним; он никогда не был фамильярен или болтлив, и поэтому совсем не мешал
мне. В дороге я люблю расслабиться, молчать и думать. Я не выношу, когда
разговор льется непрерывным потоком.
Я смотрела в окно, отмечая, как необычно выглядит пейзаж в этот солнечный и
теплый октябрьский вечер. В неповторимом воздухе и пейзажах Прованса
действительно будто присутствует какая-то особая подсветка, своего рода
особая яркость, которая не меркнет круглый год и не одно столетие влечет к
себе художников.
Многие из них приезжали сюда работать, привлеченные этим светом и
трепещущими красками земли... Терракота, переходящая в сиену жженную, смесь
коричневых, рыжих, сочащихся золотом, абрикосовым и персиковым цветом; ярко-
оранжевые, резкие желтые, все оттенки зеленого. Под самым чистым в мире
синим небом эти цвета казались поразительно живыми.
Эти блистающие краски густо наслаивал на свои холсты Ван Гог, добиваясь
богатой фактуры. Работая в такой манере, он создал, впервые в прошлом веке,
свои удивительные полотна и ими обессмертил Прованс и себя самого.
Одно время Себастьян увлеченно собирал импрессионистов. Он любил Ван Гога, у
него было несколько его работ; теперь, должно быть, они принадлежат Джеку
или Люциане. Интересно, кому он завещал их; скорее всего, их унаследует
Джек.
Вскоре мы проехали Экс-ан-Прованс, который я хорошо знала, несколько лет
отдыхая в шато д'Коз. Конечно, Джек приедет сюда на следующей неделе; я
вдруг поймала себя на мысли, что совсем не хочу его видеть. Достаточно мы
пообщались за последнее время.
В этот вечер дороги были практически пусты, и ехать было хорошо. Мы проехали
Буш-дю-Рон и въехали в Воклюз. Это департамент Прованса я люблю больше
всего; здесь я жила, приезжая и уезжая, почти четырнадцать лет с обоими
своими мужьями.
Среди прочего мне особенно нравится разнообразие этой местности. Фруктовые
сады, виноградники, оливковые рощи сменяются ровными полями, холмами и
отрогами Люберонских гор. Там, где я живу, в Лормарэне, местность
удивительно живописна на протяжении всего года. В основном, из-за огромного
разнообразия деревьев, которые здесь разрастаются очень пышно, ведь в этих
краях теплый сезон — самый долгий во Франции.
Конечно, меня привлекают и другие вещи. Очаровательный живописный городок,
как бы столица Люберона. Он также считается главным городом Воклюза.
Множество художников, музыкантов и писателей жили в этом городке и в его
окрестностях: когда-то здесь был дом великого французского писателя Альбера
Камю, который похоронен неподалеку.
Подъезжая к Лормарэну, я открыла окно. Ворвался теплый, сладкий воздух,
принеся с собой смешанные запахи диких цветов, розмарина, фруктов, лаванды,
сосны, — знакомые запахи, которые я так люблю и которые всегда говорят
мне о том, что теперь я дома.
Теперь мы ехали по открытой, настоящей деревенской местности, полной
изобильных садов, виноградников, оливковых рощ, отсюда почти до самой
мельницы простираются мои поля лаванды.
— Voila! Regardez, madame Trent — воскликнул вдруг Мишель, нарушая
молчание.
Он замедлил скорость. Перед нами на бледно-голубом небе вырисовывался
зазубренный силуэт — маленький средневековый городок, прилепившийся к
вершине холма.
— Как хорошо вернуться домой, Мишель, — сказала я: я волновалась
все больше, и вот он свернул с узкого грязного проселка, направляясь по
длинной подъездной дороге к старой мельнице. По обеим сторонам дороги,
ведущей до самого двора, выложенного плитами, стояли гордые кипарисы —
высокие, стройные, темно-зеленые стражи.
На древние камни мельницы, построенной в XVI веке, пятнами ложился солнечный
свет, и казалось, что по ним раскиданы мазки золотой краски. В этом мягком
свете сияли многочисленные окна, а двор был уставлен огромными кувшинами для
оливкового масла, в которых росли яркие и веселые цветущие растения, которые
словно приветствовали меня.
Большая дубовая дверь была распахнута, и пока мы заезжали в тупичок на
дворе, из дома выбежали Филлис и Ален Дебрюлль, супружеская чета, работающая
у меня.
Фил, англичанка, переселившаяся во Францию и вышедшая замуж за провансальца, обняла меня и сказала:
— Добро пожаловать домой, миссис Трент.
— Здравствуйте, Фил! Если бы вы знали, как я рада, что я здесь.
— Очень хорошо вас понимаю, — отозвалась она.
Ален пожал мне руку, широко улыбнулся и сказал, что они скучали обо мне:
потом повернулся к Мишелю, вынимавшему мои вещи из багажника, и быстро
заговорил с ним по-французски.
— Ah oui, bien sur. Mersi beaucoup — ответил Мишель и, обратясь ко мне,
добавил: — Ален приглашать меня на кухню выпить кофе.
— Да, я поняла, — ответила я. — Зайдите ко мне перед
отъездом, Мишель.
— Oui madame, merci.
Я еще не успела отдышаться, как начал трезвонить телефон. Кажется, весь
Лормарэн знает, что я вернулась. У них, наверное, есть сигнальные барабаны.
Когда я, не знаю какой раз подняла трубку и сказала
да
довольно резко,
оказалось, что это моя близкая подруга Мари-Лор.
— Я звоню только чтобы сказать
привет
, Вивьен, &md
...Закладка в соц.сетях
