Жанр: Любовные романы
Так далеко, так близко...
...в Париж, к своей настоящей жизни. Почти сразу же я
стала сожалеть о своем романе. Мне хотелось бы, чтобы этого никогда не было.
Чем больше я о нем думала, тем более глупой и безответственной я себе
представлялась. Я все время ругала себя. С другой стороны, сделанного не
воротишь. Я нарушила супружескую верность, и ничего тут не поделаешь. Я
твердила себе, что я не первая, сотворившая такое. Сотни миллионов совершают
это каждый день, это часть человеческой жизни. Однако эти соображения на
улучшали моего состояния.
Я заставляла себя не вспоминать о запретных днях, проведенных в Каннах с
Джо, и мне удалось это до некоторой степени. Но были ужасные минуты, когда
меня вновь охватывало чувство вины, особенно среди ночи, когда я металась и
ворочалась, борясь с демонами.
А в конце июля обнаружилось новое обстоятельство, заставившее меня
задуматься, весьма серьезное. У меня случилась задержка. Дни проходили, и я
все больше убеждалась, что я забеременела от Джо Энтони. В августе с моим
телом стали происходить определенные изменения, груди увеличились и стали
чувствительными. В конце августа опять ничего не было. По моим подсчетам, я
была на пятой-шестой недели беременности.
В панике и полной растерянности я не знала, куда кинуться. Я хотела
открыться Дезире, но потом передумала, хотя и сама не знала, почему. Она
была мне самым близким другом, я ей доверяла, она никогда бы меня не выдала.
И все же я не могла заставить себя рассказать ей о моем романе с Джо.
Возможно, я была слишком застенчива, мне было стыдно, хотя я знала, что
Дезире де Мармон — мудрая светская дама. Она никогда не позволила бы себе
осуждать меня или кого-либо еще. Был ужасный момент, когда я подумала было
об аборте, но сразу же отвергла эту мысль, для меня совершенно неприемлемую.
Я не религиозна. Веру из меня выбили, когда я была девочкой. Если ребенок
подвергается разрушительно дурному обращению со стороны взрослых, ему почти
невозможно сохранить веру в Бога. Став взрослой девушкой, я часто спрашивала
себя, почему Бог допустил, чтобы меня подвергли таким ужасным испытаниям,
почему Бог допустил, что в мире существует такое зло. Но ответа я не
находила. Я чувствовала, что Он оставил меня. И я перестала верить в его
существование.
Выйдя замуж за Эдуарда, я, естественно, должна была притворяться, что верю в
Бога, ведь де Гренай — верные католики. Я только притворялась. Представьте
же себе мое изумление, Вивьен, когда однажды в конце августа я, прогуливаясь
по городу, направилась в церковь в Латинском квартале. Это была церковь
святого Этьена из Мона, я не часто посещала этот храм.
Я до сих пор не знаю, почему я тогда пошла туда. во всяком случае, не для
того, чтобы молиться. Я просто сидела, и тишина окутывала меня. Церковь была
очень красива — сводчатый потолок, уходящие ввысь колонны и витражи. Но
самое сильное впечатление на меня произвел совершенный покой, царящий здесь.
Долго я сидела. Меня охватила какая-то усталость. Все утро я думала о
ребенке, беспокоясь, недоумевая, что же мне делать. Но теперь я закрыла
глаза, отрешилась от своих тревог и расслабилась. И вдруг меня охватило
необыкновенное сильное чувство — порыв такой немыслимой любви к ребенку,
растущему во мне, что я испугалась.
И все сразу стало кристально ясным. Я заглянула в самую суть вещей. я поняла
что буду делать. когда ребенок родится, он будет носить имя де Гренай. в мою
семейную жизнь вернется радость и счастье, и Эдуард полюбит дитя так же, как
я уже полюбила его. ребенок разрешит все проблемы.
Потом я встала и медленно пошла по проходу, уверившись, что все будет
хорошо. У выхода я остановилась, чтобы положить деньги в ящик для
пожертвований. И тут я увидела, что в церкви хранится ковчег с мощами святой
Женевьевы. Какое любопытное совпадение, подумала я.
Еще недавно переполнявшие меня чувство вин и угрызения совести исчезли,
смешавшись уверенностью в правоте принятого решения. Эдуард вернулся из
Браззавиля первого сентября. Как только он вошел, я убедилась, что все у
меня получится. Он был в таком удивительном настроении, Вивьен, что сердце
мое возликовало даже сильнее, чем в церкви. Он загорел, был в отличной
форме, добродушен и явно рад, что опять дома. И первым делом он извинился
передо мной за свое грубое поведение тогда, несколько месяцев назад.
На выходные мы поехали в наш нормандский в замок и в тишине прекрасной
спальни предались страстным ласкам. Казалось Эдуард пытается искупить свою
несправедливость по отношению ко мне за последние годы. Его страсть не
ослабевала, и он все время говорил о своей любви.
В эти дни Эдуард сделал меня совершенно счастливой, и моя любовь к нему
окрепла. Я поняла, как глубоко я люблю мужа и что он для меня значит. Через
месяц я сообщила ему о беременности. Конечно, он был рад необыкновенно. И в
течение всей моей беременности он оставался любящим, нежным, преданным и
внимательным и не знал, что бы еще сделать для меня. Я была совершенно
довольна и счастлива.
Конечно, в иные дни меня посещали дурные предчувствия. Я по натуре не хитра,
и мой обман по временам меня тревожил. Но когда я начинала чувствовать себя
виноватой, я сосредотачивала свои мысли на Эдуарде, напоминая себе, что
собираюсь подарить ему дитя, которого он хотел всю жизнь.
Первая жена не оправдала его ожиданий. Я оправдала. Я собираюсь подарить ему
долгожданного наследника. Я сохраню его имя и титул. Род де Гренай будет
продолжен. Эдуард никогда не узнает, что ребенок не его. Во всяком случае,
он будет хорошим отцом, и ребенок будет его ребенком, потому что он его
будет любить. Я в этом не сомневалась.
Я была уверена, что Джон Энтони вернулся в Штаты и канул в Лету. Моего
настоящего имени он не знает. Для него я — Женевьева Брюно. Потому мне ничто
не грозит. И ребенку тоже. Я больше никогда не увижу Джо Энтони. Так я
думала.
Младенец родился через восемь месяцев после того, как мы с Эдуардом
наслаждались страстным воссоединением в фамильном замке. Эдуард считал, что
роды преждевременные, и я с этим не спорила. Девочка была очаровательна —
маленькая, хрупкая, и мы назвали ее АРиэль. Она и в самом деле походила на
духа, маленького духа.
В первый год жизни Ариэль любил ее до безумия, а потом им опять овладела так
хорошо мне известная неудовлетворенность. Он ворчал, что лучше бы она была
бы мальчиком, и все время повторял мне, что ему нужен сын. Я знала, что
сколько бы мы не предавались любви, я не понесу от Эдуарда. Он бесплоден. Я
была в отчаянии. Время шло, его разочарование во мне и в Ариэль не
ослабевало, а росло, и я становилась все более нервной и подавленной.
По По французским законам дочь может унаследовать титул и состояние, и
Эдуард, конечно, знал это. Но он, Вивьен, был одержимым навязчивой идеей —
желанием иметь сына. Это было главным его желанием. Чем больше он говорил со
мной об этом, тем яснее я понимала, что это что-то вроде рака, разъедающего
внутри.
Когда Ариэль исполнилось два года, характер у Эдуарда стал таким тяжелым,
что жить с ним было невозможно. Настроение у него постоянно менялось, он
стал вспыльчив, и я его раздражала. Когда, в конце лета, ему неожиданно
пришлось уехать, я была рада этому.
У его дяди Жан-Пьера случился сердечный приступ. Поскольку Эдуард был его
единственным здравствующим родственником, он должен был отправиться в
Браззавиль, чтобы заняться делами дядюшки. Я одобрила его решение и
вздохнула с облегчением, когда он уехал. Я радовалась, что несколько недель
пробуду одна и восстановлю душевное равновесие.
В ту же неделю Дезире де Мармон собралась на Биарриц: она очень просила меня
поехать с ней. Сначала я отказалась, но потом, в последний момент, приняла
приглашение. Я взяла с собой Ариэль и ее няню.
Случилось так, что я встретила в Биаррице с одним человеком, Вивьен. Он был
другом Дезире и оказался очаровательным и внимательным спутником, с которым
я ходила на ленч, каталась по набережной, бывала в кино. Мы быстро
подружились. Патри Лангаль был местным землевладельцем. титулованным и
женатым человеком. Но жена никогда не приезжала с ним в дом Дезире, и у меня
создалось впечатление, что это был не очень счастливый брак. Скоро я поняла,
как он меня привлекает, и в один прекрасный день решилась. Я не отвергну его
ухаживаний. У меня будет с мин роман. Моему мужу страстно хочется иметь
сына. Я подарю мужу сына.
Вот как был зачат Шарль. Должно быть, в моем положении роман с Патри
выглядит несколько кратким и сухим, даже хладнокровным. Но это было не так.
Хотя не могу признаться, что я пошла на него сознательно, чтобы зачать
ребенка.
Патри был человек добрый и любящий, он снова заставил меня почувствовать
себя желанной женщиной, и вскоре моя нервозность и мое отчаяние прошли. Ч
почувствовала себя счастливой, чего со мной давно уже не было. Конечно, этот
роман был совсем не похож с Джо Энтони. Мы с Джо упали друг другу в объятия
непреднамеренно, почти случайно; но Патри мне нравился, и я знаю, что ему я
тоже нравилась.
Когда у Эдуарда появился сын, он снова стал прежним, тем любезным человеком,
за которого я выходила замуж. Он обожал детей и меня. Он стал образцовым
отцом и мужем, и мы погрузились в семейное счастье.
Следующие двадцать лет — лучшие годы в моей жизни, Вивьен. Я никогда не
оглядывалась назад. Никогда не думала о Джо Энтони. Или о Патри Лангале.
Эдуард и дети заполнили всю. Я была довольна, я жила спокойно. Наконец-то ко
мне пришло счастье, о котором я мечтала столько лет. Я даже забыла о своем
ужасном детстве и том страшном, что случилось со мной в начале моей жизни. Я
была хорошей женой, хорошей матерью, и упивалась этими ролями.
Я замолчала и посмотрела на Вивьен.
— Наверное, я шокирую вас... открывая вам, что заставила Эдуарда
считать Ариэль и Шарля его детьми.
— Нет, совсем нет! — воскликнула та. — Вы дали мужу все. чего
он хотел, графиня Зоэ, сделали его счастливым, принесли ему радость. Дети
были с ним с самого своего появления на свет, и потому они, действительно,
его дети. Кроме того, разве быть отцом означает всего лишь влить в женщину
сперму? Важно то, что мужчина делает после рождения младенца. Судя по тому,
что вы рассказали мне, граф любил Ариэль и Шарля, и это — самой важное, не
так ли?
— Благодарю вас, Вивьен, за эти слова. — Ответила я и продолжила:
— Со дня рождения Шарля мы с Эдуардом не сказали друг другу ни одного злого
слова. Мы стали близки так, будто были одним существом, и наше счастье было
для меня самым большим сокровищем в жизни. Да, наконец, жизнь моя стала
такой, о какой я только могла мечтать.
А весной 1983 года разразился гром среди ясного неба, и мой мир
распался, — я остановилась и глотнула шампанского.
— Что же случилось? — быстро спросила Вивьен.
— Я получила письмо от незнакомого человека, назвавшего себя Сэмом
Лорингом. он написал, что приехал в Париж из Чикаго, что он друг Джо Энтони
и Женевьевы Брюно и хочет со мной встретиться. Я была ошеломлена. Два дня я
ничего не могла делать и в конце концов позвонила ему в отель
Скриб
, как
он просил.
Мы встретились в тот же день в гостиной отеля. Это оказался высокий,
худощавый, седоволосый человек с грубым лицом, на вид ему было лет
семьдесят. Я никогда не видела его раньше.
Без всяких вступлений я спросила, что ему от меня нужно. Он повторил то, что
уже было в письме, что он друг Джо Энтони и что ему известно о моем романе с
Джо, имевшим место тринадцать лет назад. Он сказал, что я жила под именем
Женевьевы Брюно и остановилась в гостинице
Грей д'Альбион
в Каннах.
Конечно, я все отрицала. тогда он холодно заметил, что мне, конечно, не
захочется, чтобы мужу стало известно о моих любовных делах и чтобы на мою
дочь пало подозрение, будто она — внебрачный ребенок. С негодующим и
надменным видом я заявила, что все это чепуха. И встала, намереваясь уйти.
Сэм Лоринг заставил меня остановиться, вынув старую фотографию. На ней были
я и Джо Энтони в
Ля Шэнга
. Джо обнимал меня. Я смотрела на него, улыбаясь.
Я сразу поняла, что фотография эта может принести мне большой вред. Сэм
Лоринг указал на дату, которую фотограф оставил на обороте. Июль 1960. Я
поняла, что попала в ловушку.
Я спросила Лоринга, чего он, собственно, хочет. Но еще до того, как он
ответил, я поняла, что ему нужны деньги. И много денег. И еще: если я
заплачу ему за свой покой, я дам ему возможность шантажировать меня и
дальше. С другой стороны, выбора у меня не было.
Хотя Лоринг не смог бы доказать, что Ариэль не дочь Эдуарда, дата на
фотографии представляла собой опасность, и именно это испугало меня. К тому
же, я не хотела, чтобы Эдуард расспрашивал меня об Ариэль. И заодно о Шарле.
Я должна была защитить своих детей. И своего мужа. Он не молод, он на
двадцать пять лет старше меня; хотя он, в свои восемьдесят шесть, здоровый и
бодрый человек, чрезмерное волнение может ему повредить.
Я была потрясена, услышав, что Сэм Лоринг требует сто тысяч долларов за свое
молчание. Я сообщила, что не собираюсь давать ему такую сумму. У меня нет
никакой гарантии, сказала я ему, что он не потребует потом еще. Он ответил,
что мне придется поверить ему.
Воровская честь
, — добавил он.
Я рассмеялась ему в лицо. И еще я спросила, почему он ждал так долго прежде,
чем разыскать меня, и он рассказал необыкновенную историю, которой никто не
поверил бы, о чем я ему и заявила. Лоринг сказал, что он удалился отдел, что
у него семейные проблемы, большие денежные трудности, и если бы он не был в
таком безнадежном положении, он никогда не стал бы со мной встречаться.
Тогда я потребовала объяснений насчет Джо Энтони — откуда он знает его, как
завладел фотографией, сделанной столько лет назад.
Тогда он рассказал мне другую невероятную историю. Но я ему поверила.
Двадцать три года назад один американский бизнесмен нанял его в качестве
главы отдела безопасности своей фирмы. Летом 1960 года Лоринга послали в
Европу охранять сына его работодателя, который в одиночестве путешествовал
по Франции и Италии. Он должен был не спускать с того глаз, следить, чтобы с
ним ничего не случилось.
Молодой человек, о котором идет речь, и был Джо Энтони. Конечно. Лоринг
утверждал, что он знал о нашем романе с самого начала. Он видел нас вместе
на пляже, в маленьком кафе, в
Ля Шэнга
, видел, как мы входили и выходили
из моей гостиницы. Он сообщил также, что тогда же нанял французского
детектива, чтобы проследить за мной. И тот сел в поезд вместе со мной в
день, когда я распрощалась с Джо.
А еще через двадцать четыре часа Лоринг уже знал, кто я такая. Потом он
узнал, когда родилась Ариэль и в каком роддоме это произошло. С помощью
французского детектива он следил за мной несколько лет на тот случай, если
Джо Энтони снова попытается встретиться со мной. Что же до фотографии, то он
купил ее у фотографа в
Ля Шэнга
на следующий день после того, как она была
сделана, и хранил ее все эти годы.
Я сказала, что достану деньги, договорились о встрече через три дня и ушла
из отеля
Скриб
. По дороге домой сидя в такси, я говорила себе, что Лоринг
ничего не может доказать, что я не покорюсь шантажу, но едва войдя в дом,
поняла, что покорюсь. Ведь у меня есть, что терять.
Мне потребовалось несколько дней, чтобы собрать нужную сумму, в основном
потому, что я хотела заплатить Лорингу наличными. К счастью, мой покойный
муж Хэрри Робсон оставил меня достаточно богатой вдовой, и часть этого
состояния я потратила на плату шантажисту.
Встретившись с Лорингом в конце недели, я потребовала фотографию в обмен на
деньги. И заставила его поклясться, что он больше не появится. Но я
понимала, что тут никаких гарантий быть не может. В тот день я пошла на
большой риск, желая избавиться от него и покончить со всем этим.
Сэм Лоринг дал мне слово, как если бы оно чего-то стоило, поклялся, что я
никогда его больше не увижу. И отдал фотографию.
После чего ое сказал:
— Красивый парень, этот Джо Энтони, неправда ли? Только вовсе он не Джо
и не Энтони. — И когда я спросила, что он имеет ввиду, он ответил: —
Графиня, не только вы прибегли к маскараду и изображали из себя не то, что
вы есть, живя под вымышленным именем. Джо поступил так же. Его настоящее имя
— Себастьян Лок.
33
Вивьен не сводила с меня глаз. Она потеряла дар речи и побледнела. Потом
воскликнула:
— Ах, Боже мой! Если Себастьян — это Джо Энтони, значит, он — отец
Ариэль? Боже мой! — она затрясла головой, словно пытаясь отогнать эту
мысль. — О Боже мой! нет, нет!
Я ожидала такой реакции и теперь просто кивнула и сказала спокойно:
— Да.
— И Себастьян узнал об этом, графиня? Потому он и убил себя? Наверняка!
Конечно! Он совершил самоубийство, узнав, что виновен в кровосмешении, хотя
и по неведению. Это так, правда?
Я помолчала, а потом медленно сказала:
— Если уж вы хотите понять все, Вивьен, я должна начать с начала... с
начала моей жизни...
Я родилась в апреле 1922 года. Мои родители — Найл и Морин Рафферти, и меня
окрестили Мэри Эллен. Мы жили в Нью-Йорке в районе Квинзе, и первые пять лет
моя жизнь была вполне благополучна. Все сразу переменилось для меня и моей
матери, когда отец погиб в 1927 году. Он был рабочим-строителем, и на него
упала стальная балка. Ему разбило голову.
Два года мать пыталась заработать на жизнь, но у нее это плохо получалось,
несмотря на героические усилия.
Она была хорошенькая, хотя и несколько хрупкого сложения, и когда появился
Томми Рэган, старый друг моего отца, он сразу стал добиваться ее
благосклонности. Томми, которого все знали как человека работающего и
пьющего, был холостяком. Она ему приглянулась, и через пару месяцев они
поженились.
У моего отчима была постоянная работа. Он был одним из управляющих большой
процветающей фермы в округе Сомерсет около Типэка, в Нью-Джерси. Он получал
хорошее жалование, и еще в его распоряжении был дом, расположенный в этом
имении, дом, достаточно просторный для нас, его новой семьи, как говорил он.
Сначала я решила, что все это чудесно — жизнь в сельской местности, на
ферме, с человеком, который будет заботиться о нас. Скоро я поняла, что
очень ошиблась. Я раздражала Томми Рэгана, ему было противно, что под ногами
у него крутится чужой ребенок. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что он
до безумия ревновал мою мать ко мне, потому что она любила меня, и я
занимала в ее сердце особое место.
Он вымещал на мне все свое раздражение, когда дела у него шли плохо, а часто
и когда они шли хорошо. Он был тяжелый человек, который в раздражении мог,
не раздумывая, ударить меня.
В первое время после женитьбы на моей матери ое был осторожен и никогда не
бил меня в ее присутствии, но потом, поняв, что она целиком зависит от него,
перестал сдерживаться. Или, может быть, для него перестало иметь значение,
что она о нем подумает. Я никогда не узнаю этого наверняка, Вивьен, но я
знаю, что всякий внешний лоск слетел с их жизни очень быстро.
Ко мне он был безжалостен. Его девизом было:
кто бережет розги, тот портит
ребенка
. Уверяю вас, что если бы количество порок, которым он меня подверг,
действительно имело бы какое-то значение, я никогда не испортилась бы.
Томми Рэган был приверженцем строжайшей дисциплины и образчиком человека,
мстительного по природе, который обретя даже небольшую власть, превращается
в тирана. Трус и хвастун, он выбирал самых слабых и беззащитных, которые не
могли дать сдачи.
Нас с мамой он просто терроризировал. Я старалась не попадаться ему на
глаза. Мама пыталась защитить меня, но ей почти никогда это не удавалось. Я
часто слышала, как она плачет по ночам, особенно, когда он пил.
Итак, мой отчим сделал из меня козла отпущения. Через много лет, после того,
как я уехала с фермы, я поняла, какой это был садист.
К несчастью и к сожалению, всего через три года после вступления в брак у
мамы началось сердечное заболевание, и она превратилась в полуинвалида. По
большей части она была прикована к постели. Ее болезнь приводила отчима в
ярость, и моя жизнь стала совсем невыносима. Мало того, что он бил меня,
когда ему вздумается, он превратил меня в поденщицу. Он заставил меня
прибираться в доме, готовить для него, для нас, поскольку мама, как правило,
была очень слаба. Мне было десять лет.
Я быстро росла. К тринадцати годам я была хорошо развита физически и
выглядела старше своих лет. точнее всего было бы сказать, что я выглядела
вполне зрелой девушкой. Но при все моей пышности я была еще бутоном, я еще
не расцвела. Однако мама уже говорила мне, что я буду красавицей, когда
вырасту.
Однажды, летом 1935 года, я попалась на глаза хозяину фермы. И теперь всякий
раз, как я шла по имению, он смотрел на меня пристальней и дольше, чем
всегда.
Он стал благожелателен и приглашал меня в большой дом, чаще всего, в
контору, где дарил мне конфеты и шоколад, ленты для волос, старые журналы и
даже один раз книгу. И скоро его руки стали шарить по моему телу, по грудям
и под юбкой, по ногам и везде, где ему хотелось.
Начался этот постоянный ужас, Вивьен. Вскоре он начал расстегивать брюки,
заставляя прикасаться к себе. Иногда он заставлял меня снять что-нибудь из
одежды.
Я была в ужасе. но что я могла сделать, чтобы прекратить это? Мама больна; я
не хотела огорчать ее, ухудшать ее состояние своими горестями. К отчиму я не
могла даже подойти, да и все равно он мне не поверил бы. Может быть, он даже
и знал обо всем, но притворялся, что ничего не замечает. Какое ему до меня
дело? Ведь я для него — не более чем помеха. Я старалась не думать о том,
что происходит.
Хозяин пригрозил мне — если я пророню хоть слово о том, что он делает со
мной в конторе, он вышвырнет всех нас. Он уволит отчима и выставит его без
денег и без всяких рекомендаций.
Я обвиняла себя, пологая, что сама виновата в том, что он обращается со мной
так распущенно. Как раз перед тем, как он начал преследовать меня, его
навестила его мать, и она сказала, что я красивая девочка. А потом добавила
злорадно, что моя красота обязательно навлечет на меня множество
неприятностей. Что она приведет меня прямой дорогой в ад, где Сатана с
нетерпением поджидает таких, как я. По моему мнению, ее сын и был
воплощенным Сатаной.
Когда мне было четырнадцать лет, он изнасиловал меня. Это было в сентябре
1963 года. Я, конечно, была девственницей, а поскольку он был страшно груб,
крови было много.
Это событие вызвало кое-какой переполох. В спешке он забыл закрыть дверь, и
экономка нас обнаружила. наш растерзанный вид, кровь на коврике — не нужно
было иметь особого воображения, чтобы понять, что случилось. она все поняла
и сказала ему об этом. Но, как и все на ферме, она боялась потерять работу.
Поэтому он продолжал делать со мной все, что хотел.
Зима еще не настала, а я забеременела. Мне было пятнадцать. Поняв, что я
понесла, я страшно испугалась. Но времена были тяжелые, он был хозяином
моего отчима, мы зависели от него целиком и полностью. Поэтому о моем
положении не особенно-то и говорили. Мама плакала. Отчим обвинял меня.
Владельцу фермы шел четвертый десяток, и он никогда не был женат. Ему,
должно быть, понравилась идея обзавестись женой и ребенком. К великому
удивлению Томми Рэгана и моему, он женился на мне — из-за ребенка. Свадьба
состоялась на ферме. Местный судья оформил документы, все произошло просто и
быстро.
Как ни странно, он сразу же уехал и оставил меня жить в прежнем доме вместе
с моей матерью и отчимом. Вернувшись неожиданно на ферму через пару месяцев,
он перевел меня в свой дом. он спал со мной до тех пор, пока это не стало
невозможным из-за моего положения, Но он почти не разговаривал со мной, и
никаких чувств между нами не было. Я мечтала сбежать от него, но понимала,
что не могу этого сделать.
В первый день июня начались роды. Они продолжались почти два дня, и когда,
наконец, младенец появился на свет третьего июня, я была совершенно
обессилена. Мне сказали, что ребенок умер.
Несколько месяцев я тяжело болела. Я и не хотела поправляться, хотя была
очень слаба, измучена и испугана. Пока я болею и лежу в постели, мне никто
не причинит вреда. Но, конечно, я не могла прятаться вечно. Когда, наконец,
я встала, отчим сообщил, что муж отправляет меня для выздоровления
отдохнуть. Было решено, что я поеду в Лондон пожить к маминой сестре Бронах.
Очевидно, это была мамина идея, и, что самое удивительное, что мой муж
согласился.
Не могу выразить, с каким облегчением я готовилась к отъезду. Я не виделась
с мужем до моего отъезда в Нью-Йорк, где должна была сесть на
пароход, — он был в Канаде по каким-то своим делам. Он заплатил за мой
приезд и кое-какую новую одежду и выдал триста долларов на жизнь в Лондоне.
Я навсегда запомнила, что сказала мн
...Закладка в соц.сетях
