Жанр: Любовные романы
Краски мечты
..., не обижайся. — Мэган примирительно подвинула к
подруге салфетку. Это была старая дружеская фишка, еще из средних
классов. — Мне не очень понятна такая проблема. И тем более очевидно,
что ты не любишь Виктора.
— Нет, люблю, — упрямо сказала Джина, но салфетку взяла.
— А ты проверь. — В голосе Мэган появились нотки, которые не
предвещали ничего хорошего. По крайней мере, в ее прекрасной белокурой
голове рождалась какая-то авантюра. И явно эта авантюра напрямую касалась
жизни Джины.
— Я даже не хочу знать, какие у тебя есть идеи по этому поводу. Нет,
нет и еще раз нет. — Джина попыталась воззвать о помощи: подала знак
официантке.
Розовощекая девушка с русыми кудряшками не отличалась расторопностью.
Мэган наклонилась к Джине близко-близко. Джина пыталась сделать вид, что ее
очень интересуют тяжелые закоптелые балки на потолке, но Мэган перехватила
ее взгляд. Глаза ее сверкали.
Энтузиазма и предвкушения столько, сколько у змия в райском
саду, подумала Джина.
И оказалась недалека от истины, потому что сейчас до нее начал доходить
смысл слов Мэган:
— Знаешь, какой лучший, самый верный способ проверить свои чувства к
мужчине? Наверняка ты догадываешься. Но я тебе подскажу, если тебе немного
страшно. Из-ме-на. Попробуй изменить Виктору! Только в объятиях другого
мужчины ты поймешь...
— Здравствуйте. Что будете заказывать? — Услышав Мэган,
приблизившаяся официантка перешла на не очень хороший английский.
Неизвестно, насколько она понимала разговор на далекую от кулинарии тему, но
Джина покраснела до корней волос.
— Пожалуйста, двойной горячий шоколад, пирожное со взбитыми сливками и
бисквит с черносливом. — Мэган улыбнулась официантке.
— А как же твоя фигура? — желчно поинтересовалась Джина.
— То, что приносит удовольствие, не может повредить, —
назидательно провозгласила Мэган. — Зато всяческое самоистязание как
минимум дает мешки под глазами и серый цвет лица. Правда, Джина?
Уколоть Мэган было делом не из легких. В искусстве фехтования на словах ей
не было равных. Она всегда отражала удар с молниеносной быстротой и
точностью.
Джина поймала себя на том, что ей хочется посмотреться в зеркало и проверить
состояние своего лица...
В знак признания победы подруги она заказала себе то же самое.
— Так вот. На чем нас прервали? Да, на измене. — Мэган деловито
отделяла вилкой кусочек бисквита. — И я говорила...
— Мэг, прошу тебя! Не надо... Ты же знаешь, я никогда на это не
соглашусь...
— Это почему же? Ты боишься?
— Мне неприятен этот разговор!
— А почему?
— Тебе нравится меня дразнить, да?! — Хлопок ладонью по
столешнице. Жалобное звяканье посуды.
— Нет, я всего лишь хочу, чтобы ты вновь ощутила вкус жизни. Может у
твоей подруги быть одно такое скромное желание?
— Мэг, со мной все в порядке! — Почти крик отчаяния.
— Докажи.
— Черт бы тебя побрал!
— Не надейся, черт не дурак, не станет со мной связываться.
— Чего ты от меня хочешь? — Джина схватила чашку с шоколадом.
Неосторожно задела зубами край: нервы, не рассчитала движения.
— У вас с Виктором хороший секс?
— Да, естественно.
— Повтори десять, нет, хотя бы семь раз:
Виктор — самый классный на
свете любовник
. Давай-давай.
— Слушай, тебе не надоела эта игра? Чего ты добиваешься?
— Правды. Не тяни. Если ты в это веришь, то тебе не составит труда
выполнить мою просьбу.
— Мэг! — Джина с силой выдохнула. Потом с тяжелым звуком набрала в
легкие воздуху: все равно ведь не отвяжется. — Виктор — самый классный
на свете любовник. Виктор — самый...
— А теперь полюбуйся, как это выглядит со стороны. — Мэган
закатила глаза и с интонацией школьника, который плохо выучил стихотворение
и с большим трудом восстанавливает связи между словами, затянула: —
Виктор
— самый классный...
Правда, глупо?
— Задача глупая.
— Нет, Джина Конрад глупая. Ты не до конца веришь в то, что говоришь,
поэтому ты не можешь произнести эти слова достойно. И, кстати, я ведь
согласна признать, что тебе с ним неплохо в постели. Но, глядя на тебя, не
скажешь, что тебе этого достаточно.
— А разве этого может быть достаточно? А, Мэг?
Мэган осталось только развести руками:
— Когда жизнь бьет и бьет, настоящая любовь, за которую можно умереть,
все не появляется, тогда по-другому начинаешь воспринимать эти вещи.
— Вот и я тебе то же самое говорю.
— Но, Джинни, если бы ты по-настоящему приняла все это, тебе сейчас
было бы хорошо. — Мэган отказалась от провокаторского и назидательного
тона, и теперь говорила очень спокойно. Джине в такие минуты казалось, что
подруга намного старше ее.
— А мне и есть хорошо.
Только голос дрогнул. И неудачно упал свет от лампы: блеснуло в уголках
глаз...
— Кого ты пытаешься обмануть? Себя? Лучше не стоит.
Джина шмыгнула носом.
— Ну вот! — Мэган, кажется, и сама не была рада, что дело приняло
такой оборот. — Джина, что с тобой происходит? Милая, ну послушай меня!
Если тебе так плохо с ним живется, — она пересела поближе к
Джине, — то бросай его ко всем чертям! У тебя впереди большая
интересная жизнь, ты еще найдешь своего мужчину...
— Да ничего и никого я не найду, Мэг, как же ты не понимаешь?! Ведь все
и вправду вроде бы хорошо, в этом — самый страшный кошмар!
— Джина, да пойми же ты: не бывает так, чтобы становилось плохо, если
все хорошо! Значит, что-то не так! С тобой или с ним... Или вы просто не
созданы друг для друга.
— Ах, Мэг, я устала. Пойдем в отель.
— Пойдем, — неожиданно легко согласилась Мэган.
На обратном пути Джина уже не обращала внимания на сказочные домики и
величественную высоту гор, окружающих городок. Она чувствовала себя
маленькой девочкой, которую вытолкнули во взрослый мир, отобрали все игрушки
и мечты и сказали:
Живи как все. Не думай о глупостях. Будешь в меру
счастливой
. И отняли самую возможность радоваться.
И тут до нее донесся запах табачного дыма. Мэган курила.
— Эй, ты же с сегодняшнего дня бросила! — изумилась Джина.
— С сегодняшнего дня — это очень маленький срок. Почти не прекращала.
Значит — не в счет.
— Ты — никотинозависимая мошенница!
— Я — это я, — ответствовала Мэган.
В отель девушки вернулись как раз вовремя. Администратор даже взял на себя
смелость распорядиться, чтобы вещи молодых леди отнесли в их номер.
На вкус Джины, дизайн был продуман недостаточно тонко, сочетание голубого и
коричневого ей нравилось, но оттенок коричневого был темноват. Зато мебель
темного дерева смотрелась хорошо. Джине не хватало картин на стенах, но вид
из окна с витражом на горы мог заменить половину картинной галереи... Если
быть в нормальном настроении.
Для восстановления хотя бы относительного душевного равновесия Джина приняла
ванну.
Не очень помогло. И раздражал оставшийся в комнате запах ментоловых сигарет.
— Как думаешь, это его запах? — задумчиво спросила Джина у Мэган,
кутаясь в одеяло.
— А ты что, не помнишь? Конечно, его, чей же еще?
— Мне не нравится.
— А мне наоборот. Можно считать, что этот тип оправдал свое
существование.
— Это сигареты с ментолом его оправдали.
— Может, и так. Кстати, ты могла бы переспать с этим мужчиной? —
тоже задумчиво спросила Мэган.
Соседи по этажу были явно шокированы воплем, раздавшимся в номере двести
четырнадцать...
Даже очень толстые стены — не помеха праведному гневу.
4
Ближе к вечеру выяснился еще один факт, после чего Мэган ощутила почти
непреодолимое желание убить подругу. Оказалось, что Джине не хочется
кататься на лыжах! Что она приехала посмотреть старую Европу, подышать
горным воздухом, может быть, заняться альпинизмом... На замечание о том, что
альпинизм гораздо опаснее лыжного спорта, Джина ответила, что ее пугает не
опасность, а скорость.
— Вот-вот. И так во всем, — заметила Мэган. — Конечно, тебе
гораздо легче медленно губить себя, перекрывать самой себе кислород, чем
один раз сделать что-нибудь, чтобы вырваться из обыденности.
Мэган была тверда в своем намерении как можно скорее указать Джине путь к
счастью. Только вот Джине от этого было не легче.
Все эти разговоры, которые неизменно сводились к одному и тому же, комок,
подкатывавший к горлу... Джина понимала, что еще немного — и она сдастся.
Но так хотелось отстоять свободу своего выбора хотя бы в чем-то! И она
решила, что ни на шаг не отступит в плане того, чем будет занимать свое
время. Хотя против лыж она, собственно, ничего не имела.
— Ты пойдешь гулять? Я хочу побродить по городу. — Джина
решительно не знала, чем себя занять. Идея с поездкой уже не казалась ей
такой привлекательной.
Хотя, возможно, это была обычная хандра, которая наваливалась на нее после
дневного сна. Когда Джина была маленькой, ее угрюмость и капризное
настроение, естественно, были проблемой мамы и Энн, которых, едва выбравшись
из кроватки, тиранила Джина, но теперь всю тяжесть ей приходилось нести
самой. Муторную неопределенность решений, которые не хочется принимать, и
дел, которые что-то мешает делать.
Обычно Джина спасалась прогулками. Вроде бы ничего особенного не делаешь,
течешь по улицам вместе с людским потоком или, наоборот, прислушиваешься к
звуку собственных шагов, отраженному в пустынном воздухе. Можно
расслабиться, выбросить из головы ненужные, немного гадостные в такое время
мысли и просто впитывать впечатления, которые дает мир. Звуки птиц. Детские
голоса. Чей-то смех. Причудливые тени от фонаря, случайно спрятавшегося в
кроне дерева. Десятки цветов, которым и названия-то нет, на изменчивом небе.
Ощущение легкой опасности от машины, проносящейся мимо на большой
скорости... И все это — сразу, одновременно, ударяя по всем органам чувств,
рождая в душе восторг от такого простого — жить...
Когда-то Джина читала, что человеку на бессознательном уровне приносит
удовольствие любое ритмичное движение. Она сама чувствовала, что ходьба
всегда довольно быстро успокаивает ее. И сбегала на улицу, когда что-то
мутное, угнездившись под сердцем, не давало наслаждаться простыми радостями
вроде удачно испеченного пирога или предстоящего похода в кино с веселой
компанией.
— Так пойдешь? — переспросила она, не дождавшись ответа.
Мэган в это время с увлеченностью живописца аккуратными мазками наносила на
лицо маску из какого-то золотистого тюбика. Кстати, ее косметика в
коробочках, флакончиках и тюбиках, расчески всех возможных форм и размеров и
футляры с бижутерией полностью заняли туалетный столик. Все движения подруги
Джина могла наблюдать в большом зеркале, заключенном в резную раму темного
дерева, но и только, потому что Мэган не соизволила обернуться. Естественно,
у женщины ведь не может быть более важного дела, чем красота...
— Ты что?! Ну посмотри на меня, куда я, по-твоему, могу пойти в
ближайший час? — Мэган уставилась на Джину со странным выражением,
которое вмещало в себя и возмущение, и иронию, и легкое сочувствие: вот,
мол, откуда у тебя берутся проблемы с кожей — от косметической
неграмотности... На улицу — сразу после ухаживающих процедур?!
— Ну как хочешь. Только имей в виду, что через пару часов, когда ты
будешь готова к выходу, станет темно и никто не разглядит твоей невозможной
красоты! — Джина очень не любила, когда Мэган подчеркивала свое
превосходство, хотя та занималась этим почти всегда, да и повод сейчас был
мелковат: кто лучше умеет о себе заботиться...
— По-моему, ты отстала от развития цивилизации: электричество появилось
еще в прошлом веке! — Мэган показала подруге язык, за что и
поплатилась: на кончик языка попала маска. — Тьфу, вот что бывает,
когда я подхватываю твои инфантильные жесты.
Джина скорчила рожицу, надела куртку и вышла из номера.
Внутреннее убранство главного корпуса сильно отличалось от того, что можно
было вообразить при взгляде на фасад этого здания. Казалось бы, в этом
немного мрачноватом старинном здании должны быть красные ковры на полу,
кирпичные стены с развешанным оружием и камин в холле, но нет: все было
выдержано в пастельных тонах, в нишах стояли вазы с живыми цветами, и только
на втором этаже какой-то любитель местного колорита повесил гобелен. Джина
подошла, чтобы рассмотреть эту вещь, заметно выбивающуюся из общего тона.
А гобелен был хорош. Джина с уверенностью могла бы сказать, что ему не
меньше двух веков и сделали его во Франции. Полотно изображало сцену охоты
на оленя. На первом плане, однако, были не богато одетые дамы и кавалеры, а
гордое лесное животное. Олень со стоическим спокойствием оглядывался назад,
на приближающуюся погоню, и удивительно четко был виден каждый мускул
сильного тела под коричневой шкурой.
Вот уроды, подумала Джина.
Забавы ради
убивать таких красивых созданий... А ему ведь тоже хотелось жить. И вся беда
в том, что их было много — а он один. Посмотреть бы, что сделал бы кто-то из
них, встретив на лесной тропе зверя и не имея оружия в руках! У
нее, очевидно, был тот же взгляд на ситуацию, что и у автора гобелена,
потому что другие изображения с похожими сюжетами, как правило, в центр
ставили пышную публику: чересчур красивых мужчин и восторженных женщин, а
здесь... Здесь — лесной красавец, дикий и быстрый, и, наверное, отважный и
гордый: не обращается к зрителю, не укоряет убийц, идущих по следу.
Джина спустилась. Кивнула администратору, толкнула дверь и вышла в холодный
вечер. Сумерки уже сгустились. Заснеженная улица в сиреневом сумраке, кое-
где разбавленном светом от круглых луноподобных фонарей, выглядела просто
фантастически. Впечатление усиливали вздымающиеся с двух сторон темные
громады гор, казавшиеся теперь сгустками тени. Полоска горизонта на западе,
раскаленная закатом, еще остывала. Джина чувствовала себя маленькой
девочкой, вдруг попавшей в сказочный мир. Ей не хотелось стать принцессой,
не хотелось найти волшебную палочку — лишь бы успеть надышаться этим
волшебным воздухом, запомнить все-все мелочи, сохранить в памяти каждую
картину... Ну, и если бы возможно было встретить принца...
Нет, черт возьми, что же это такое! Стоит только расслабиться, как
в голову лезет всякая чушь! — одернула себя Джина.
Одна мысль, за ней другая, а потом целый вечер я буду чувствовать
себя несчастной от несбыточности своих надежд. Вот уж дудки! Сердиться на себя — это в конечном счете гораздо лучше, чем изнывать от
беспричинной тоски. Джина решила сегодня быть счастливой. Благо обстановка
располагала.
Девушка наклонилась и зачерпнула ладонью снег. Мороз был не сильным, и белые
чистые хлопья легко скатывались в плотный тяжелый ком. Перчатки, конечно,
станут мокрыми, но это такие мелочи... Они-то Джину не беспокоили никогда.
Она могла часами бегать под дождем и искренне удивляться маминому гневу,
зимой — возиться в снегу, не веря, что может существовать какая-то связь
между открывшимся сегодня кашлем и вчерашней постройкой снежной крепости с
последующим сражением.
Погрузившись в воспоминания, Джина и не заметила, как швырнула снежок:
просто замахнулась, а потом — само собой — выпустила снежный комок из рук.
Сделала она это машинально — и оттого не сильно.
Но Альберт, спокойно шагавший по вечерней улице и на ходу закуривавший
сигарету, сильно удивился, получив в спину тычок — прицельный, точно между
лопаток. Он недоуменно обернулся: степенные незаинтересованные горожане,
деловито бегущая мимо собака с рыжим хвостом... И девушка в бирюзовой
куртке, затормозившая на ходу и испуганно прижавшая ладонь ко рту.
Альберт ее узнал:
ах, эта, в отеле, из львиной свиты. Вот уж
странный способ сводить знакомство с мужчинами. Неужели сама охотится за
кошельками? Нет, так это не делается, скорее — просто ненормальная, или,
того хуже, обычная взбалмошная девчонка, не выросшая из детских
игр.
У Альберта был большой жизненный опыт. И, в частности, большой опыт общения
с критиками и прессой. Он-то и научил режиссера с достоинством принимать
удары и, вроде бы ничего не делая, обращать их против того, кто эти удары
наносил. И тут же сработал какой-то условный рефлекс. Он посмотрел жестко и
как-то мимо девчонки, мелькнувший в его взгляде интерес мгновенно сменился
холодным равнодушием. Зашагал прочь, ни на йоту не ускорив шага, не издав ни
одного звука.
Джина пискнула
извините
, и ей показалось, что тихое слово ударилось в
неширокую удаляющуюся спину и мягко шлепнулось на мощеную мостовую. Ей
оставалось переминаться с ноги на ногу и краснеть.
Вот дурочка! Какой ужас... Опять этот человек... Что он обо мне
подумает?! Хотя — уже не важно. М-да, лучше бы с ним теперь не встречаться.
Как глупо, как стыдно... С такими невеселыми мыслями Джина все-
таки заставила себя сдвинуться с места, потому что прохожие стали на нее
поглядывать с явным интересом: еще бы, стоит посреди улицы девушка,
растерянная, судя по манере одеваться — приезжая, и сосредоточенно растирает
ладонями щеки. Джина свернула за угол и нырнула в дверь какого-то
магазинчика.
Сердце колотилось. Больше всего на свете Джина ненавидела попадать в глупое
положение. Нельзя сказать, что это случалось с ней слишком часто, но уж если
случалось...
Джина постаралась успокоить дыхание и огляделась. Улыбнулась: Мэган
позавидовала бы такой удачливости. Она попала в ювелирную лавку. На
удивительно маленьком пространстве помещалось удивительно большое количество
витрин. Здесь, казалось, находилось все, что может поразить воображение
женщины: серьги и кольца, браслеты и подвески, броши и цепочки; золото,
серебро и просто красивая бижутерия. У Джины мелькнула мысль, что если бы
она владела таким магазином, то изделия располагались бы систематизарованно:
в трех витринах — золото, серебро, бижутерия, и в каждой витрине были бы
отдельные полочки для цепочек, серег и колец. На нее в этом плане очень
повлияли виденные ею ювелирные магазины в Америке. Но, по-видимому, владелец
этой лавочки придерживался совсем других взглядов. Среди всей красоты,
собранной здесь, царил предвечный хаос. Если и была какая-то общая идея,
организовывавшая расположение украшения, то нужно было обладать недюжинным
интеллектом или, возможно, сильнейшей интуицией, чтобы понять эту тайну.
Тем не менее, если здешний торговец хотел достичь как можно более глубокого
воздействия на покупателей, то ему это удалось. От мерцающих, искрящихся,
переливающихся украшений кружилась голова. Хотелось забыть обо всем на свете
и остаться здесь, чтобы рассмотреть каждую вещь как можно лучше. И наверняка
попалось бы что-то такое, от чего нельзя было отвести взгляд...
Как в музее. Хитро придумано, отметила про себя Джина,
но сама со счастливым вздохом погрузилась в созерцание красоты из блестящего
металла и камней.
Продавщицу, белокурую женщину лет тридцати восьми, Джина даже не сразу
заметила. Она была на удивление молчаливой и степенной. И, что Джина оценила
сразу, своими замечаниями не мешала любоваться драгоценностями.
Здесь было все, все формы, в которые только может вылиться красота чистого
металла: удивительные цветы и дивной формы листья, абстрактные узоры и
изящные животные. И даже дракон. Раньше Джина только слышала о воздушной
европейской скани, которая похожа на металлическое кружево, а теперь
получила возможность созерцать это чудо. Тонкие витые линии прихотливо
изгибаются, свиваются, сплетаются одна с другой — и рождается рисунок,
нежный и утонченный.
— Большинство изделий — ручной работы, — изрекла дама за
прилавком.
— Я верю, — отозвалась Джина, даже не удивившись английским
словам.
Так чудесно было бы прийти сюда с любимым мужчиной... Или — еще
лучше! — получить в подарок такую вещь, совершенно неожиданно. Джине
захотелось назло всем и всему купить себе что-нибудь, тогда можно было бы
представить, что это от очень дорогого, близкого человека. Джина
заколебалась: что же выбрать?.. А потом почему-то устыдилась своего желания
— и выбрала на память гладкое серебряное кольцо с изображением крыльев
бабочки из розового и голубого перламутра.
Просто сувенир. И просто крылья. С этой мыслью Джина
надела на палец кольцо.
Ну и пусть не налезет перчатка, все равно
мокрая.
На улице было уже темно. Мерзли ладони, и Джина спрятала руки в карманы
куртки. Не хотелось в отель. Наверняка Мэган смотрит спутниковое телевидение
и красит ногти... Конечно, думать так, можно было, только не очень хорошо
зная Мэган: она не стала бы отвлекаться от создания своего совершенного
образа. Во всяком случае, Джина решила выпить где-нибудь чашку горячего
шоколада: среди чужих людей иногда гораздо легче, чем в компании друзей.
К вящему удовольствию туристов, кафе и ресторанчиков здесь было полным-
полно, два-три на каждой улице. Джина выбрала вывеску, изображавшую умильно-
лукавую барсучью морду. Надпись гласила:
Голодный барсук
. Если подумать,
субъект с таким выражением лица, то есть морды, вряд ли был голоден и сир,
но эта несообразность не отталкивала, наоборот.
Джина толкнула дверь — и окунулась в атмосферу легкого уютного отдыха. Здесь
пахло жареным мясом и ванилью, вился табачный дымок, не очень громко играла
музыка, гулял по маленькому залу гул голосов и — о чудо! Джина даже
зажмурилась от удовольствия — трещал живой огонь в небольшом камине. Джина
решила, что остаток вечера ей просто необходимо провести здесь — для
поддержания и укрепления состояния душевного равновесия.
Она огляделась в поиске свободного места: ага, подходящий столик в углу.
Джина направилась туда, ловко лавируя между тесно поставленными столами — и
у самой цели чуть не врезалась в человека, пробиравшегося с другой стороны,
но туда же. Человек этот носил светлую замшевую куртку и имел очень желчное
лицо.
Знакомое лицо.
Сзади на его куртке Джина могла бы увидеть темное пятно — не высохший еще
след ее собственной беззаботности.
Но ей не нужно было даже видеть это пятно, Джина и так узнала своего
сегодняшнего незнакомца.
Он взглянул на нее. Как показалось Джине, с отвращением. Она не смогла
сдержать нервный смешок. На лице мужчины отразилось недоумение. Джина
чувствовала себя очень глупо, но остановить смех, больше похожий на короткие
спазмы, никак не получалось.
— Вам нехорошо? — осведомился мужчина строго.
Джина помотала головой.
— Извините! — наконец удалось ей выдохнуть это слово.
Человек в замшевой куртке пожал плечами.
— Садитесь, — предложил он. — Я найду себе другое место.
Джина вспыхнула: то ли от нелепости положения, то ли от последней услышанной
фразы. Села. Резко и решительно. Надо ли говорить, что стула, хотя он был
тяжелый, ей никто не пододвинул. Мужчина, однако, напрасно рассчитывал на
другой свободный столик: больше мест не было. Он со вздохом опустился на
деревянный, нарочито грубо сколоченный стул.
Джина, аккуратно расправляя, вешала куртку на спинку стула: чего доброго,
пойдешь к вешалке, а этот тип отодвинет ее стул или положит на него ноги.
Хотя убраться отсюда ей бы и самой было в радость. Только гордость не
позволяла. Энн в подобных случаях говорила:
Главное — сделать такое лицо,
будто все идет как надо
. Что ж, попытаемся...
Мужчина читал меню.
Однако получалось у Альберта это плохо: он не знал немецкого. Этот бар был
чуть в стороне от центра, и пояснений для англоязычных туристов меню не
содержало. Он был раздражен. Он не любил светловолосых женщин: они хитрее
прочих. Он не любил случайностей: их не бывает, бывает только четко
спланированная и подстроенная импровизация. Он не любил немецких слов:
каждое длиной в три-четыре дюйма...
— Меня зовут Джина. Джина Конрад. — Альберт увидел протянутую к
нему через стол тонкую руку, покрасневшую от холода. &m
...Закладка в соц.сетях
