Жанр: Любовные романы
Темный ангел
...nbsp;Она не шлюха. — Штерн открыл двери. — И Бланш — это всего
лишь ее сценический псевдоним. Ее настоящее имя Урсула.
— Урсула?
В силу каких-то причин это предельно расстроило Констанцу. Она сделала шаг
назад и с детским огорчением посмотрела на мужа.
— Урсула. Урсула... и как дальше?
— Это тебя не касается.
— А вот касается! Еще как касается! Урсула — хорошее имя, такое же, как
Констанца. Я чувствую... словно меня перетряхнуло.
— Моя дорогая, мне хотелось бы забыть все это. Иди в постель и
постарайся выспаться.
— Нет, подожди, скажи мне только одно...
— Констанца. Я терпеть не могу сцен. Они бессмысленны. И мы оба это
знаем. Все уже сказано.
— Значит, я становлюсь банальной. — Она вздохнула. — Это
утомляет тебя, Монтегю?
— Да, это может надоесть.
— Ох, дорогой, ты произносишь мне смертный приговор. — Она
отвернулась с грустной усмешкой. — Ну ладно.
Монтегю все же помедлил. Он смотрел на жену, меняющуюся у него на глазах.
Как всегда, трансформация полная и фантастическая. Мгновение назад она была
сущей мегерой; теперь она стихла. Она потерянно смотрела на него из-за
плеча, и Штерн едва не потянулся к ней. Когда он все же сдержался и не
подошел к ней, она прижала маленькую ручку, унизанную кольцами, к сердцу.
— Ох, как оно болит. Ты изменился, Монтегю. Теперь я это вижу. Когда
это случилось... что ты так изменился?
— Вчера. Сегодня. Год назад. Представления не имею.
— Но ты в самом деле изменился? Нет, можешь не отвечать, я и так все
вижу. Я должна была раньше догадаться. Мод предупреждала меня!
— Мод — проницательная женщина, хотя и ей свойственно ошибаться.
— Может быть. Монтегю, прежде чем ты уйдешь — прежде чем ты
исчезнешь, — скажи мне только одно. Нет, прошу тебя, не смотри на часы.
Я не хочу ни кричать, ни грубить, ни выходить из себя. Твоя дама... видишь,
какая я вежливая? Что ты в ней нашел? Что, чего я не смогла тебе дать?
Штерн помолчал.
— Думаю, ее голос. Да, вот это. Мне нравится, как она поет. У нее
великолепный голос.
— Ах, вот как. Понимаю. — Глаза Констанцы наполнились
слезами. — Понимаю. Обидно. Здесь мне с ней не сравниться.
— Пока еще ты по-прежнему моя жена, Констанца, — сухо сказал
Штерн. Он понимал, в какую ловушку может загнать его жалость. Он не смог бы
устоять перед ее слезами.
— Пока еще. Пока еще по-прежнему твоя жена? — Констанца болезненно
сморщилась. — Мне не нравится это
пока еще
.
— Констанца, уже очень поздно. — Штерн приобнял ее. — Ты
устала. Иди спать.
— Если бы я сказала... — Она подняла на него глаза. — Если бы
я сказала, что все же люблю тебя, и очень сильно, изменилось бы что-нибудь?
Что ты тогда ответил бы?
Штерн задумался. Он пытался понять, каков был бы его ответ — год назад, час
назад. Он осторожно снял руку с ее плеча.
— Дорогая, — ответил он, и в его голосе звучали мягкость и
печаль, — я бы сказал, что ты слишком поздно сделала это необычное
признание.
— Ты уверен?
— Боюсь, что да.
— Тогда я еду в Винтеркомб. — Она вцепилась в его руку.
Штерн мягко высвободился из ее хватки.
— Моя дорогая, — сказал он. — Это твое право. И твой выбор.
2
Констанца в самом деле прибыла на мои крестины. Надежда, что ее поступок
может спровоцировать какой-то кризис в отношениях со Штерном, явно
приободрила ее, хотя я не уверена, поехала бы она, если бы Штерн ей
запретил. Возможно, ничего бы не изменилось: чем больше Констанце запрещали,
тем отчаяннее она старалась нарушить запреты. Она привыкла существовать,
балансируя на грани войны. Как бы там ни было, она покинула Нью-Йорк в
начале нового, 1939 года. Крестины должны были состояться в середине января.
Ее решение оказаться на крестинах и тот факт, что Окленд согласился принять
ее в роли крестной матери, вызвало беспокойство в Винтеркомбе. Констанца
испытывала удовольствие при мысли о том, что Окленд и Джейн, которые
практически не ссорились, близки к размолвке из-за этого решения.
Роды у моей матери Джейн были трудными, и она была еще слаба. Все эти недели
она не выражала свое нежелание видеть Констанцу в роли моей крестной матери;
она позволила себе высказаться по этому поводу лишь за день до моих крестин,
за день до появления Констанцы.
Все утро она ничего не говорила, хотя чувство приближающейся беды с каждым
часом становилось все острее. Днем — врачи настаивали, что каждый день она
должна отдыхать, — она окончательно решила, что должна воспротивиться.
Времени у нее почти не оставалось: Окленд, который помогал ей укладываться в
постель, собирался пойти прогуляться со Стини и Фредди.
В спальне стояла тишина. На каминной решетке тлели угли. В ногах кровати
стояла колыбелька. Комната была той же самой — с высоким окном, в которой
оставался Окленд все месяцы своей болезни. По этой же причине Джейн,
обосновавшись в Винтеркомбе в роли новобрачной, и выбрала ее.
И ее ребенок родился в этой же комнате. Здесь же — отвергая все условности
своего времени и своего класса — она и спала с Оклендом. Все пространство ее
жизни было заполнено ее браком. Окленд спал с левой стороны, а Джейн — с
правой. Если его не оказывалось рядом, ей было трудно уснуть, коль скоро она
не ощущала успокаивающее тепло его тела. Без кого-либо из них комната
пустела, пуста была кровать.
Джейн видела перед собой высокое окно; в ногах стояла колыбелька. Тлели
красные угли в камине. Окленд нагнулся поцеловать ее. Понимая, что она
выбрала не ту минуту, да и слишком поздно, Джейн все же прибегла к
рациональным возражениям, чувствуя в то же время какое-то иррациональное
смущение. Она сказала, что идея выбрать Констанцу крестной матерью беспокоит
ее. Главное в крестных родителях заключается в том, что они должны быть
христианами, в противном случае вся церемония становится бессмысленной.
Констанца же, сказала она, сама объявила, что она атеистка, и, когда в
последний раз приезжала в Винтеркомб, откровенно отказалась посещать
церковь.
— Окленд, — устало сказала Джейн. — Ох, Окленд, почему ты
согласился? Я не могу этого понять.
Окленд, который и сам толком не понимал, почему дал согласие — если не
считать, что, когда Констанца настаивала, оспорить ее желание было
нелегко, — и который жалел, что пошел на это, не мог сдержать
раздражения. У их ребенка должно быть два крестных отца и две крестные
матери, указал он. Моими крестными отцами станут Векстон и Фредди, и никто
из них не отличается особым христианским рвением.
— Фредди ходит в церковь, — сказала Джейн. — Когда он здесь,
то ходит в церковь.
— Дорогая, ради Бога! Ходим мы, и он не хочет казаться невежливым по
отношению к нам. А Векстона там и не видно, так где твои возражения?
— Фредди хороший человек. Как и Векстон. Я знаю, что он очень
религиозен, но по-своему. Ох, Окленд, я не могу этого объяснить.
— Радость моя, я вижу, что не можешь. Думаю, истина в том, что ты не
любишь Констанцу. Почему бы не проявить честность и не признаться себе в
этом?
— Это неправда. По сути, я не то что не люблю ее. Просто я думаю, что
этот выбор ошибочен. Она не в состоянии понять... многое для нее
несущественно и бессмысленно. И кроме того, что мы будем делать с Мод?
— Я уже говорил тебе. Мод согласилась приехать.
— Трудно поверить, что она изъявит такое желание. И в присутствии
Констанцы. Если они столкнутся, Мод уложит Констанцу на месте, прямо у
купели.
Окленд улыбнулся:
— Нет, ничего не произойдет. Она мне обещала. Она будет вести себя
безукоризненно. Кроме того, она ведь тоже крестная мать. Она не будет
обращать внимания на Констанцу, если это тебя беспокоит.
— Это ужасно. Не могу даже думать об этом. Крестины должны быть полны
радости. Празднование, благословения, пожелания — и теперь этого может не
случиться. Мод ненавидит Констанцу, а Констанца терпеть не может ее. Вся
церковь будет полна злобы, ненависти и отвращения, когда в ней должна царить
лишь благодать. И вместо того, чтобы обещать сделать будущее нашей девочки
счастливым, мы начнем копаться в прошлом и сводить старые счеты. Окленд,
прошу тебя. — Джейн сделала усилие приподняться на подушках. Она взяла
Окленда за руку. — Пожалуйста, Окленд, разве мы не можем даже сейчас
все изменить?
— Моя дорогая, все уже обговорено. И ничего изменить я не могу. Корабль
Констанцы прибыл вчера. И завтра она будет здесь. Что, по-твоему, я должен
ей сказать?
Прости, но ты впустую отмахала три тысячи миль — мы передумали:
ты не годишься на роль крестной матери
? Дорогая, я не могу этого сделать. И
если бы ты задумалась, то даже не стала бы меня просить.
— Даже ради меня?
— Да. Даже ради тебя.
— Даже ради Виктории?
— Даже ради Виктории. — Склонившись, он поцеловал ее в лоб. —
К Виктории это не имеет никакого отношения, радость моя, — ты слишком
переживаешь. Я с трудом припоминаю, кто были мои крестные родители — они
никак не сказались в моей жизни. Предполагаю, что будут преподнесены
традиционные подарки к крестинам, на чем все и закончится. И я не
сомневаюсь, что наше душевное спокойствие ничем не будет омрачено.
— Надеюсь, что ты не смеешься... — Джейн выпустила его руку.
— Я не шучу. Это ты порой впадаешь в излишнюю мрачность.
— Для меня это важно. Так ли плохо быть слишком серьезной по поводу
того, что для тебя по-настоящему важно?
— Может, и нет. Но, с другой стороны, в этом нет милосердия. Лишь
потому, что Констанца не ходит в церковь, — это еще не причина, чтобы
отвергать ее. Я думаю, что небеса могут только возрадоваться, видя кающегося
грешника...
— Прекрати, Окленд!
— А вдруг Констанца раскается? Крестины могут оказать на нее
благотворное воздействие. Проблеск света, и она увидит дорогу в Дамаск. Она
может стать образцовой крестной матерью.
— Ты думаешь, это возможно?
— Нет, моя дорогая, я думаю, что это совершенно невозможно. Тем не
менее, пути Господни неисповедимы. Он творит чудеса. И знать о них не дано.
— Ты пугаешь меня. — Джейн отвернула голову. — Порой ты
пугаешь меня. В свое время ты так себя и вел... годы назад...
— Как вел?
— Шутил. Отпускал шутки, которые напоминали богохульства.
— В богохульства я не верил; может, в этом и было дело. — Окленд
встал. Он сделал нетерпеливый жест. — Я видел богохульства. Они
заключаются в действиях человека, а не в том, что он говорит. И ты это
знаешь. Ты тоже все видела.
Наступило молчание. Окленд отошел к окну. Джейн подумала, что он видит перед
собой не столько лес и озеро, сколько картины войны. Она знала, что Окленд,
как и она, часто вспоминает войну.
Стоял холодный ясный день. Свет падал на лицо Окленда, и он по-прежнему
казался очень юным. Джейн уже исполнилось сорок, и трудно было поверить, что
этот юбилей придет и к Окленду. Порой Джейн казалось, что разница в их
возрасте становится все ощутимее. Почему седина прибила ее волосы, а не его?
На лице Окленда сказывались следы прошлого: она видела отметины, оставленные
болезнью, воспоминаниями о войне — трудный путь к их браку, два потерянных
ребенка, растущие трудности с финансами и работой.
Тем не менее эти следы прошлого проявлялись на лице ее мужа, лишь когда он
уставал или падал духом. В другие времена, когда Окленд отдавался новым
проектам, таким, как обихаживание угодий, планы строительства нового
сиротского приюта, они почти не были видны. Он действовал с прежней
стремительностью и неудержимостью, он говорил с прежним яростным напором. Он
производил впечатление юноши, и Джейн, которая была на переломе бытия,
чувствовала себя рядом с ним мучительно тяжело. Порой ей приходила на ум
мысль: он молодой человек, прикованный к стареющей жене.
Это наполняло ее острой горечью. Откинувшись на подушки, она прикрыла глаза.
Она старалась сдержать слезы. Она ненавидела и презирала их, считая их
чуждыми химическими выделениями, которые появляются в самый неподходящий
момент, реакцией тела, над которой она была не властна. Не помогали даже
слова врача, сказавшего, что такая реакция вполне предсказуема, учитывая ее
годы и тяжелые роды.
— Дорогая. — Окленд увидел ее слезы. Он вернулся к постели и взял
ее руки в свои. — Не плачь, моя милая. Прости, что я так говорил с
тобой. Послушай... если это для тебя так важно, я сделаю, как ты хочешь. Я
скорее нанесу урон чувствам Констанцы, чем тебе. Черт с ней, с Констанцей!
Слушай, я позвоню ей в Лондон. Сегодня вечером я до нее доберусь. Я дам ей
отставку. Я скажу, чтобы она не приезжала. Винни приедет; давай, пусть Винни
будет крестной матерью.
— Нет, Окленд. Пусть все останется, как есть. — Джейн села. Она
вытерла слезы. Лицо у нее оставалось грустным. — Забудь, что я
говорила. В любом случае ты прав. Я была глупа и жестока. Я чувствую, что
старею, думаю, в этом все дело. Старею и глупею. Мне очень стыдно. Иди... ты
опоздаешь на прогулку.
— Стареешь? Ты совсем так не выглядишь! — Окленд с легкой
укоризной посмотрел на нее.
— Ох, Окленд, не ври. У меня есть глаза, и я пользуюсь зеркалом.
— Выглядишь ты прекрасно. У тебя густые блестящие волосы. Кожа у тебя
мягкая и нежная. Глаза у тебя так и сияют. Я хочу поцеловать их, потому что
люблю их, и ненавижу, когда ты плачешь. Ну, теперь ты веришь? Ты почти такая
же красавица, как твоя дочь.
Джейн улыбнулась:
— Окленд, она вовсе не красавица. И оба мы это знаем. Я люблю ее всем
сердцем, но факт остается...
— Это уже лучше. Так какой факт остается?
— Что у нее почти нет волосиков. Факт, что она лысенькая. А так же с
красным личиком, особенно когда плачет. И еще она худенькая. Признай это,
Окленд. Дочка у нас тощенькая.
— Ничего подобного признавать не собираюсь. — Окленд встал.
Подойдя к колыбельке, он заглянул в нее. — Она больше не плачет. И
вовсе не красное у нее личико. Ушки у нее, словно крохотные раковинки. И у
нее ногти на пальчиках. Она может ухватиться за мой палец — чего я ее не
заставлю сделать, ибо она может проснуться и поднять рев. И еще... — Он
нагнулся.
— Что еще?
— У нее вроде веснушки. На носике. Как у тебя. И рыжеватые волосики.
Он вернулся к постели и взял Джейн за руку.
— Обещай мне, что не станешь плакать.
— Не могу. Я сентиментальна. Я обязательно буду плакать на крестинах.
— Хорошо. Там тебе будет позволено уронить несколько слезинок. Но
только несколько. И больше ни одной вплоть до...
— Вплоть до чего?
— Предполагаю, что до ее свадьбы. Там, кажется, и плачут матери — на
свадьбе дочери?
— Это будет не раньше чем через двадцать лет... а может, и позже.
— Это верно.
— Столь долгое время без слез...
— Двадцать лет? Двадцать лет — всего ничего. Подумай о том времени,
которое имеется в нашем распоряжении. Тридцать лет. Сорок. Дай мне руку.
Окленд поцеловал ее в раскрытую ладонь. И сомкнул ее пальцы над местом
поцелуя. Он поднял глаза.
— Ты знаешь, о чем я думал, когда она родилась?
— Нет, Окленд.
— Я думал... — Он помолчал. — Я думал обо всем, чего я не
успел сделать, что у меня не получилось, обо всем, чего ждала от меня семья.
Я думал о своей матери и как я разочаровал ее...
— Окленд, ты никогда ее не разочаровывал...
— О, и еще как. Но все это не важно — разве ты не видишь? Все это
несущественно. Какие бы неудачи ни были у меня в прошлом, я сделал две
толковые вещи. Я женился на тебе, и мы создали ее. — Он показал на
колыбельку. — Вроде не так уж много. Дети есть и у других. Но для меня
это огромное достижение. Я создал нечто... что будет длиться. Понимаешь, я
предпочитаю иметь ее рядом, чем выстроить город, написать картину, править
королевством. Да, я отдам любую из поэм Векстона — как бы ни были они
хороши, они сравниться с ней не могут. Для нас. Что меня более чем
устраивает, потому что я не хочу ни писать, ни править, ни потрясать мир
великими свершениями — отныне не хочу. — Его рука сжала пальцы
Джейн. — Надеюсь, ты не против. Да? Может, я ошибаюсь. Может, ты
предпочитаешь мужа с большими амбициями?
— Никакого иного мужа я не могу себе и представить. И никогда не могла.
Ты это знаешь.
Джейн сжала его руку. Окленд, увидев давно знакомое выражение ее лица,
полное силы и настойчивости, которыми, как ему порой казалось, сам он больше
не обладал, склонил голову. Он опустил ее Джейн на грудь. Джейн стала
гладить его волосы. Угли в камине догорали. Окленд подумал: я обрел мир.
Спустя какое-то время он выпрямился и поцеловал жену.
— Наверное, мне лучше идти. Фредди и Стини уже заждались. Мы отправимся
на долгую прогулку — на самый верх поля Галлея. Пообещай мне, что ты
попытаешься заснуть. Попросить Дженну, чтобы она зашла и посидела рядом с
тобой?
— Да. Я люблю, когда она здесь. Она вяжет. И я слушаю, как пощелкивают
ее спицы.
— Ты и она... вы очень близки. — Окленд удивленно посмотрел на
Джейн.
— Она мой друг, Окленд. Я это чувствую. Я рада, что теперь она здесь.
Мне было очень тяжело, когда она была вынуждена жить в том коттедже.
— Ну что ж... может, ты и права. — Он помолчал. — Значит, по
пути я попрошу ее.
— Спасибо. Ох, меня клонит в сон. Смотри — у меня глаза закрываются.
— Я люблю тебя. — Окленд еще раз поцеловал жену. — Я люблю
тебя, — повторил он, — и ненавижу, когда мы ссоримся.
Из трех братьев Окленд ходил быстрее всех. Несколько опередив их, когда они
миновали лес и прошли мостик, он оставил их далеко за собой, когда они
достигли подножия возвышенности. Он шел впереди; разрыв между ними все
увеличивался. Стини торопился за ним, умоляюще глядя в спину брата; Фредди,
который к тому времени погрузнел, замыкал шествие. Он тяжело дышал.
На Стини было нелепое мешковатое пальто, два шелковых кашне и перчатки
свиной кожи, очень смахивающие на те, что так не понравились в свое время
Мальчику. Он только что прилетел из Парижа, где в очередной раз поссорился с
Конрадом Виккерсом. Он изливался в многословных жалобах сначала на характер
Виккерса, а затем стал рассказывать о ссоре.
Фредди пытался определить, как лучше описать походку Стини — он семенит или
скользит? Похоже, что и то, и то. Фредди нахмурился, увидев желтые
перчатки, — он не оправдывал их почти так же, как и Мальчик. Тем не
менее критическое отношение к брату носило у него мягкий и сдержанный
характер. Фредди нравились семейные сборища; он с удовольствием приезжал в
Винтеркомб при первой же возможности.
Добравшись до самого верха, Окленд остановился. Он подождал, пока братья
добрались до него. Он выглядит, подумал Фредди, и счастливым, и беззаботным,
куда лучше, чем за все предыдущие годы. Лицо его было покрыто загаром от
работы на свежем воздухе; шагал он размашисто и уверенно. Полный
воодушевления, он приступил к обсуждению проблемы коров.
Фредди был совершенно уверен, что два года назад предметом разговора были
овцы. И он также не сомневался, что начинание с овцами не увенчалось большим
успехом. Фредди ничего не имел против. Ему были понятны вспышки внезапного
энтузиазма, обреченные на краткое существование: он сам только недавно
покончил с одним таким начинанием. Когда Окленд заговорил о коровах, Фредди
только кивал с умным видом. Он чувствовал, что они с братом люди одной
крови.
Стини же так не считал. Стини был вполне счастлив получать средства к
существованию — его собственные деньги пошли в ход несколько лет назад; но,
даже оплачивая дорогостоящие вкусы Стини — а делать это приходилось,
предположил Фредди, лишь одному Окленду, — он не мог обеспечить себе
защиту от языка Стини.
— Ради Бога, Окленд, — произнес он, когда братья выбрались на
вершину холма. — Неужели мы должны все это выслушивать? Ты говоришь
точно как фермер.
— А я и есть фермер. Я пытаюсь стать им. Что-то же надо делать со всеми
этими землями. — Окленд пристроился на изгороди и закурил сигарету.
— Ну, это тебе не подходит. Не сомневаюсь, ты не представляешь даже, о
чем ведешь речь. И ты слишком оптимистично настроен. Среди настоящих
фермеров оптимистов не найти. Они мрачные и желчные особи.
— Я не могу быть мрачным. Во всяком случае, сегодня. Я отец. Фредди это
понимает — не так ли, Фредди?
— Дай мне одну из твоих сигарет. Отец, значит? — Стини вставлял
сигарету в мундштук. — Не понимаю, почему из-за этого сходить с ума.
Масса мужчин является отцами. Да практически почти каждый мужчина — это
отец. Какая тут разница?
— И тем не менее. Вот так я себя ощущаю. Я буду... орать и орать ее
имя, чтобы откликались холмы и горы... — Что Окленд, взгромоздившись на
изгородь, и сделал. — Виктория! — крикнул он. — Виктория!
Голосу Окленда отозвался лес. От склонов холмов эхом донеслось имя. Окленд,
смутившись своему экстравагантному жесту, спрыгнул с изгороди и прислонился
к ней. Он прищурился. Он смотрел на простирающиеся угодья, оценивая их
размеры. Они больше не были для него врагом, с которым надо бороться;
мрачные, не поддающиеся уходу угодья, которые никогда не производили
достаточного количества урожая, которые сопротивлялись его усилиям, —
все это осталось в прошлом. Он был готов сказать то, что вертелось у него на
кончике языка, но, поймав взгляд холодных голубых глаз Стини, решил, что
лучше помедлить.
— Папе нравились эти места. — Фредди тоже прислонился к
изгороди. — Он любил стоять здесь. Я пару раз ходил сюда с ним.
— Так и было. Отсюда открывался вид на все поместье. Оно кажется таким
большим. И ему нравилось чувствовать себя властителем, — отозвался
Стини.
— Заткнись, Стини. По-своему он был прав и далеко не так плох, как ты
думаешь.
— А разве я что-то такое сказал? Я просто сказал, что он был владыкой,
монархом над всем, что его окружало. Это чистая правда. Я тоже любил его,
Фредди. Он мог положить меня на колено и всыпать, но я все же любил его.
Немного. Нет, больше, чем немного. — Стини вздохнул. — Думаю, он
этого даже не замечал. Его раздражала моя прическа, моя блондинистость
выводила его из равновесия. — Он затянулся сигаретой. — А когда
Векстон появится? Как приятно будет снова увидеться с ним.
— Утром. — Окленд не оборачивался. — И Констанца прибудет
тоже. И Винни. Мод приедет отдельно, на машине. Она явится прямо на
церемонию крестин и сразу же уедет. И было бы неплохо, Стини, чтобы ты
воздержался от замечаний по этому поводу.
— А что? — Стини бросил на братьев взгляд оскорбленной
невинности. — Ты же знаешь, что, когда надо, я могу быть исключительно
тактичным. Я вообще могу не упоминать о Монтегю.
— Вот и отлично, — как всегда, внося всеобщее успокоение, сказал
Фредди. — Это было сто лет назад. Мод в великолепной форме.
— Мой дорогой, я никогда не сомневался, что Мод представляет собой
воплощение достоинства. И не Мод меня беспокоит, а Констанца. Она обожает
сцены и может отколоть что-то совершенно несообразное. Возможно, поэтому она
и здесь... — заметил Стини, и его голос потерял беззаботность.
— Она здесь, чтобы стать крестной матерью Виктории. Она настаивала, и я
согласился. Долго она тут не останется. Два дня, три, самое большое. И ты,
как обычно, преувеличиваешь, Стини. Констанца много раз тут останавливалась.
...Закладка в соц.сетях
