Жанр: Любовные романы
Темный ангел
...он в самом деле хотел
знать все подробности, причиняющие ему боль. В его мозгу была какая-то
часть, которая настаивала на этом знании — все ее позы, ее крики и стоны, ее
оргазмы, будто он подглядывает. Порой, когда он ловил себя на том, что
отчеты становятся все многословнее, ему в самом деле начинало так казаться.
В другие времена он понимал, что извращению тут нет места: просто он должен
был понять географию предательства; он хотел составить схему самого
печального, что его постигло в жизни.
Действительно ли имело место все то, что описывала его жена? Штерн никогда
не был в этом уверен. Но действительных или вымышленных, он все же видел
перед собой ее любовников. Он видел, как они стараются, обливаясь потом. Он
видел также — она настаивала на этом, — в какой мере его жена отвечает
их стараниям: куда активнее, утверждала она, чем с ним. Это была еще одна
неизбежная травма. Он заслуживал ее, он ждал ее. Когда она поразила его, он
был спокоен; он отстраненно размышлял, какую очередную пытку она
приготовила.
От нее вечно надо было ждать неожиданностей. Ребенок в прошлом году, который
то ли существовал, то ли нет; то ли он был его, то ли нет. В этом году,
подумал он, Окленд: оружие, которое столь долго хранилось в резерве, выходит
на сцену.
Обаятельная двусмысленность лжи; неизменная соблазнительность полуправды;
очарование загадки или головоломки без решения — Констанца все это обожала.
Он мстил ей обманом, сконструировав головоломку с тайной квартирой и нанятой
женщиной. Штерн вцепился в хромированные подлокотники кресла. Руки у него
обычно были сухими и прохладными, но странная испарина, сегодня выступившая
на ладонях, оставила на металле влажные следы пальцев. Он посмотрел на их
отпечатки, завитки которых единственно могли опознать его, отпечатавшись на
металле ручек кресла. На воздухе они испарялись; пока он смотрел на них, они
исчезали с глаз.
Разрушение требует огромного расхода энергии, устало думал он. Столько
времени, столько мучений, но он начинал понимать, что и он, и Констанца
находятся в плену своего брака. Он подумал: найти друг друга мы сможем
только через боль; между нами есть тайный сговор, в котором сплелись
истязаемый и палач. Заложник и его охрана нуждаются друг в друге. Нет
близости, подумал он, теснее, чем эта.
Он взял пальто, почти собравшись уходить. Но тут он отчетливо представил,
почти услышал, как точно по времени заскрежетал его ключ в замке.
Вот до
чего я дошел
, — мелькнула у него мысль. Можно ли что-то изменить,
пусть даже сейчас? Он положил пальто обратно и затем, когда певица вошла в
комнату, поднялся ей навстречу.
На Бланш Лэнгриш была кокетливая шляпка. Маленькая вуаль в мушках скрывала
синеву ее глаз. Высокие каблучки процокали по паркету. Она прямиком
направилась к окну.
— Бедный парень. Он по-прежнему на месте. Как раз через улицу. Он уныл,
как смертный грех. Замерз до костей.
Она деловито сняла шляпку. Перебросив пальто через спинку кресла, она
привела в порядок белокурые кудряшки.
— Ручаюсь, у него при себе блокнот. Хотя я никогда не видела его, но
уверена, что он существует. Думаю, пришло время предоставить ему возможность
что-нибудь записать в него. События развиваются, заметил он. Что вы скажете?
— Что вы имеете в виду?
— О, вы можете позволить себе улыбнуться. — Бланш искоса
посмотрела на него. — Знаете, я уже начинаю удивляться, —
вздохнула она. — Как насчет поцелуя? Мы можем продемонстрировать ему
поцелуй — для начала.
— Вы думаете, что поцелуй может... приободрить его?
— Конечно. Если вы спрашиваете, я придумаю еще кое-что — но поцелуй для
начала. — Она повернулась к Штерну, бросив на него ободряющий
взгляд. — Знаете, а вы мне нравитесь. Вы симпатичный. Меня привлекает,
как вы одеваетесь. Кстати, сколько вам лет?
— Моя дорогая, — Штерн не слушал ее. Он подошел к окну, оценив
выразительность своего силуэта. — Моя дорогая, вы не можете представить
себе, насколько я древняя личность, особенно когда нахожусь в обществе такой
очаровательной молодой женщины...
— Так сколько вам лет?
— Мне... Пятьдесят семь, — ответил Штерн.
Это было правдой, и она удивила его.
— Вы не выглядите на свои годы. — Бланш взяла его за руку. —
В любой день недели вам нельзя дать больше сорока восьми. Бросьте, не
смотрите так грустно. Развеселитесь. — Она помолчала. — Вам не
хочется целовать меня?
— Предполагаю, что я мог бы себе это позволить.
Штерн подошел к ней. Он обнял Бланш Лэнгриш. После хрупкого изящества своей
жены он удивился ее росту. От ее кожи нежно пахло молоком и пудрой.
— Вы не против губной помады?
— Нет. Я не против губной помады.
—
Розовый фламинго
. Так она называется. Вот интересно — откуда
берутся такие названия? — Она чуть отступила. — Подойдите поближе.
Отсюда он нас не видит. Вот так.
Штерн поцеловал ее. Прошло четырнадцать лет с тех пор, как он целовал другую
женщину, кроме своей жены; поцелуй показался ему странным, каким-то
механическим. Руки надо держать так, приблизить губы вот так. От Бланш
Лэнгриш пахло косметикой, и запах этот был довольно приятен.
— Ну, не знаю, как ему... — Бланш показала в сторону окна и
улыбнулась, — но мне понравилось. Я так и знала. Хотите еще раз?
— Может, нет. Не стоит доставлять ему излишние радости.
— А как насчет меня? — Бланш кокетливо улыбнулась. Она отошла от
окна и опустилась на диван белой кожи. Она скинула свои туфельки на высоких
каблучках и проверила, симметрично ли расположены стрелки на чулках.
Пошевелила маленькими розовыми пальчиками ног и оценивающе посмотрела на
Штерна.
— Знаете, о чем я сегодня подумала? Я подумала: двести баксов в неделю,
чтобы только сидеть на заднице и разговаривать. Неужели я стою таких денег?
Вот что я подумала. Я могла бы дать вам куда больше, вы же знаете.
— Это весьма великодушно с вашей стороны, но...
— То есть не стоит? О'кей. — Она вздохнула. — Я так и думала,
что вы это скажете. — Бланш потянулась. — Послушайте... почему бы
вам не быть со мной откровенным? Болтать я не стану. Но меня разбирает
любопытство. То есть все вот это... Вы хотите развода, да?
— Развода? — Это предположение удивило Штерна. Такая возможность
никогда не приходила ему в голову. — Нет. — Он отвел глаза. —
Нет, я не ищу развода.
— Но вы же женаты, так?
— Да. Я женат.
— О'кей. Конец расспросам. Разве что... — Она замялась. Ногой в
чулке она описала круг на паркете. — Разве что я думаю... знаете, о чем
я думаю? Она, должно быть, сумасшедшая, ваша жена.
— Она предельно далека от этого.
— Да? Она ставит вас в такое положение, унижает вас. Она теряет вас. А
есть куча женщин, которые...
— Я не хотел бы обсуждать мою жену, Бланш.
— Извините, я перешла границу. О'кей. Вы верны ей. Это я могу
понять. — Она помолчала. К удивлению Штерна, она покраснела. — Мне
бы хотелось, чтобы вы когда-нибудь хотя бы посмотрели на меня, вот и все.
Может, дело в этом.
— А я и так смотрю на вас. Мы... разговариваем.
— О, конечно. Мы разговариваем. Вы смотрите — только не видите. Я для
вас как бы невидимка. А знаете, я все же настоящая.
— Бланш Лэнгриш — это же не настоящее имя.
— Нет. Но ведь и Роштнейн не ваше подлинное имя, не так ли. Это я
поняла.
— Вы знаете мою настоящую фамилию?
— Конечно. — Бланш вызывающе посмотрела на него. — Я
поспрашивала. Да все о'кей — я никому не скажу.
— Можете ли вы ответить, как вас зовут по-настоящему?
— Вы в самом деле хотите знать?
— Да. Как ни странно. Хочу. Может, сегодня... — он отвел
глаза, — мне захотелось узнать, кто вы такая. И кто я.
— О'кей. — Она не расслышала его последних слов, сказанных
вполголоса. Она помолчала. Скулы ее порозовели. — Урсула. Как вам
нравится? Терпеть не могу это имя. Звучит, словно я нянька или что-то такое.
Сестра Урсула. Брр!
Она с отвращением сморщила нос. Штерн улыбнулся.
— Оно вам подходит, — мягко сказал он. — Оно подходит к
вашему звонкому голосу.
— Вы так думаете? — Она явно смутилась. — Впрочем, думаю, это
неважно. Разве дело в имени? Я была Урсулой, а теперь Бланш.
— Ну, я не согласен. — Штерн поднялся. Он подошел к окну. —
Имя, которое нам дается при рождении, — очень важно. Оно часть нашей
личности. Вы когда-нибудь были в Шотландии?
— Что? — Бланш уставилась на него. — В Шотландии? Вы, должно
быть, шутите. Я никогда не была даже в Европе. — Она прервалась. —
Почему вы спрашиваете? Почему именно там?
— Ничего. Просто так. — Он продолжал стоять к ней спиной. — Я
был когда-то, вот и все. Стояла зима. Вокруг лежал снег — в сущности, моя
жена и я, мы оба были погребены в снегах. Когда я был там...
Он остановился. Возникло краткое молчание. Бланш видела, как напряжено его
тело: наклонившись вперед, она сказала:
— Продолжайте.
— Когда я был там — это очень уединенное и пустынное место, хотя оно
мне не казалось таким; когда я был там, то чувствовал... огромный подъем.
Весь мир словно был открыт передо мной. Моя женитьба, так я думал тогда,
открывает неисчерпаемые возможности. Земля обетованная. — Он снова
замолчал.
Бланш мягко напомнила ему:
— Земля обетованная? Вы имеете в виду то место или ваш брак?
— Ох, и то, и другое, — ответил он. — И место, и брак — в то
время они были так тесно связаны друг с другом. Я надеялся достичь земли
обетованной. Моя жена... — Голос у него прервался.
Бланш увидела, как он склонил голову, а затем закрыл лицо руками. Она
увидела, как он буквально сломался, этот человек, которому никогда не
изменяла сдержанность. Больше он не произнес ни слова. Она видела, как он
старается справиться со своей печалью. На глазах ее выступили слезы; она
сидела не шевелясь, давая ему возможность выплакаться.
Несколько позже, когда он успокоился, она поднялась. Она понимала, он не
хочет, чтобы она смотрела на него, он стесняется, что она видела его в таком
виде, открытым и уязвимым, со следами впустую прожитых лет.
Она легко и нежно коснулась его руки.
— Оставайтесь здесь, — сказала она. — Стойте у окна. А я спою
для вас. Вам же нравится, как я пою. — Она помолчала. — Поэтому,
наверно, я и очутилась здесь, теперь я это понимаю. Из-за своего голоса. Я
спою вам Lieder — как пела в первый наш вечер.
Стоя в центре комнаты, она перевела дыхание. Ее голос взлетел и затем
спустился вниз по октаве. Она откинула назад локоны девушки из варьете и
ангельским голосом вывела первые такты Lieder. Голос был чистым и высоким.
Штерн, стоя лицом к окну, к залитому огнями городу, слышал его переливы:
высокий, нежный, мягкий и искренний голос. Он видел себя и свою жену, как
они идут бок о бок по узкой тропинке, проложенной в снегу. Они подходят к
перилам террасы и вглядываются в манящее пространство.
Все это может стать
нашим...
Он по-прежнему верил, что тогда им все было под силу. Но уже не
сейчас: слишком много прошло лет, слишком много совершено ошибок. И им, он
понимал, и его женой. И если их брак стал тюрьмой, подобием ада, то и себя
он должен корить за это.
С его стороны было слишком мало доверия; он настолько сковал себя обручами
воли, что сердце не могло произнести ни звука. Может, все сложилось бы по-
другому, не опасайся он заговорить о любви? Может быть, грустно подумал он,
но только может быть.
Он обрел способность чувствовать музыку, которая раскрепощала его, давала
отдохновение, уносила его в мир покоя и счастья. Это, по крайней мере, еще у
него осталось; это не подвергалось уничтожению. Он удивленно подумал: музыка
этого голоса говорит, что есть и другой мир. Поняв это, он испытал огромное
облегчение, словно распахнулась дверь его тюрьмы и, наконец, за фигурой
своей жены он разглядел ту свободу, к которой стремился, мир и покой, как и
одиночество и уединение.
Когда смолкли последние ноты голоса Бланш, он коротко обнял ее. Она поняла,
догадался он, что встреч больше не будет. И он не сомневался, что она
приняла это как должное. Он сжал ее руки, благодаря за голос, которым она
была одарена.
Покинув здание, он пересек улицу. Он никогда раньше этого не делал, и
нарушение привычного порядка вещей застало того, кто следил за ним,
врасплох. Он торопливо повернулся, делая вид, что рассматривает витрину;
Штерн, проходя рядом с ним, вежливо поклонился и приподнял шляпу.
Этим же вечером, когда они с женой вернулись со званого обеда, Констанца
завела речь о своей поездке в Англию, о крестинах и об Окленде. Его имя она
произнесла с подчеркнутым ударением. Штерн никак не отреагировал. Он
продолжал слушать песню, которую исполняли для него днем. В ее пределах он
был в безопасности.
— Ну, Бокс, так что ты думаешь? — сказала Констанца, беря шпица на
руки и целуя его в нос. — Ехать мне в Англию? Стоит ли мне так доводить
Монтегю? Заставить ли его ревновать? Он становится жутко ревнивым, когда я
завожу речь об Окленде, — ты это заметил? О, еще бы. Ну, до чего умная
маленькая собачка! А ты не ревнуешь, нет? Ты не обращаешь внимания, кого я
люблю...
— Констанца, не веди себя как ребенок. — Штерн резко поставил
стакан с виски. — Ты слишком цацкаешься с собакой. Делаешь его просто
карманным созданием.
— Им это нравится. — Констанца мрачно глянула на мужа. — Не
то что тебе, дорогой? Видишь? Бокс даже целует меня.
— Констанца, уже поздно. Я иду спать.
— Ты не хочешь поговорить об Англии? А я думала, что ты еще как хочешь. Я вижу по твоему лицу.
— Обсуждать тут нечего. Я просил тебя отказаться от поездки...
— Просил меня? — Констанца опустила Бокса. — О, ты всегда
только просишь. Надоело! Почему ты не запретишь мне ехать? Не скажешь
нет
!
Ведь, кстати, и тебе бы этого хотелось. Ты не можешь вынести мысли, что я
поеду. Каждый раз, когда я упоминаю Окленда, твое лицо приобретает такое
мрачное выражение!
— Ты преувеличиваешь. Я не собираюсь запрещать тебе делать все, что
угодно. Ты сама должна сделать выбор.
— Я его и сделала — о чем тебе и сказала. И ты не можешь остановить
меня. Я поеду. Если ты попробуешь запрещать, это будет только забавно, вот и
все. У тебя появится возможность убедиться, насколько я тебе не
подчиняюсь...
— Констанца, перестань играть в эти дурацкие игры. Если ты хочешь
видеть рядом с собой мужа, который ведет себя, словно отец-тиран, то тебе
надо было выйти замуж за кого-то другого.
— Действительно надо было! — Констанца, которая мгновение назад
была в непрерывном движении, застыла на месте. Она устремила на Штерна
внимательный оценивающий взгляд. Штерн, который был женат достаточно долгое
время, чтобы понимать, что за этой театральной мизансценой последует какой-
то взрыв, поднялся.
— Может, ты и прав. Я должна была выйти замуж за кого-то
другого, — задумчиво продолжила она. — Может, я должна была выйти
за Окленда. И ты знаешь, что я могла. Стоило только щелкнуть пальцем! И
ничего не было бы проще.
— Ты так думаешь? Сомневаюсь.
Штерн, направлявшийся к дверям, остановился и оглянулся. Констанца
продолжала сидеть на полу. Ее глаза блестели. С чувством усталой
безнадежности Штерн наблюдал, как в ней копится гнев. Он видел, как гнев,
подобно пружине, сжимается в ней.
— Что ты вообще знаешь? Да ничего! — Она стиснула в кулак
маленькую ручку и снова разжала ее. — Ты совершенно лишен воображения,
Монтегю. Ты никогда не был в состоянии понять ни Окленда, ни меня. Ты знал
лишь, что Окленд представляет угрозу.
— Угрозу? — Штерн нахмурился. — Для меня или для тебя?
— Конечно, для тебя! — Констанца вскочила. — Как Окленд мог
чем-то угрожать мне?
— Когда мы выдумываем человека, он всегда несет с собой опасность. Это-
то я знаю, уже успел усвоить.
— Выдумываем? Выдумываем? Ты считаешь, что я выдумала Окленда? Ну и
дурак же ты! — Констанца вскинула голову. — Как у тебя только язык
повернулся? Ты глуп и скучен. Ты разбираешься лишь в том, как делать
деньги, — и больше ни в чем. А мы с Оклендом близкие люди. Мы вот так
близки! — Она свела руки и сжала их. — И всегда были. Как близнецы
— нет, даже теснее, чем близнецы. Хочешь, я скажу тебе кое-что, чего никогда
раньше не говорила? Ты знаешь, почему я так привязана к нему? Потому что
Окленд был моим первым мужчиной.
Штерн обдумал то, что услышал. Он ждал этого или нечто похожего; ее слова,
прикинул он, были частью ее очередного выверта.
— Мда... что ж, Констанца, несколько поздновато для столь
драматического признания. Я иду спать.
— Ты мне не веришь?
Штерн посмотрел на жену. Как и всегда, гнев исказил ее, подчеркнул ее
красоту. Глаза сияли, а раскрасневшееся лицо лучилось.
— Нет, моя дорогая. Я не верю тебе.
— Это правда!
— Я думаю, тебе просто хочется, чтобы это было правдой. Но желание не
может изменить факты. Я предполагаю, что, если бы у тебя в самом деле были
какие-то отношения с Оклендом, ты бы уже устала от него, как тебя утомляют
все остальные. Поскольку дело касается...
— Секса? Ты думаешь, все дело в сексе? Как ты глуп! И, кроме того,
вульгарен и лишен воображения.
— Возможно. С другой стороны, ты с такой страстью ищешь сексуального
удовлетворения, что, как я подозреваю, тебе никак не удается получить его.
— Я ищу того, чего не нашла у тебя — это совершенно естественно.
— Моя дорогая, нет никакого смысла обмениваться обвинениями
относительно моей мужественности или твоей фригидности. Давай сойдемся на
том, что я приношу тебе свои извинения, раз уж разочаровал в этом смысле.
Тем более что уже поздно, а мы многократно вели эти разговоры.
— А если я люблю Окленда — что тогда? — Констанца сделала шаг
вперед. — Тогда вся твоя продуманная сделка ничего не стоит, не так ли?
Любовников можно — но только не любовь! Только ты считаешь, что можешь
заключить подобный контракт и он сработает. Ты всегда хотел надеть на меня
шоры и держать на коротком поводке...
— Констанца, ты запуталась в своих метафорах.
— Ты обложил меня условиями и оговорками и ждал, что я буду подчиняться
им? Чего это ради? Они душат меня. Они давят меня так, что я и вздохнуть не
могу, не имею права быть сама собой. Но если я полюблю, я обрету свободу от
тебя. Вот! Именно так! Можно устать от любовника, но не от того, кого
любишь.
— Ты так думаешь? — Глядя на нее, Штерн не мог скрыть нотки печали
в голосе. — Не могу согласиться: вполне возможно устать... и от того,
кого любишь.
Спокойствие, с которым это было сказано, похоже, смутило Констанцу. Она
отошла от него. Нагнувшись, она подхватила на руки одну из своих собачек и
стала ласкать ее. Она поцеловала ее в голову. И подняла глаза на мужа. Она с
трудом, натянуто улыбнулась.
— Ты сегодня трахал Бланш Лэнгриш, Монтегю? Ты достаточно долго пробыл
в той квартире, так что должен был уложиться. И больше, чем один раз. Ты же
не допускал, что я поверю в этого южноафриканца, верно?
— Я с трудом себе представляю, во что ты вообще веришь, а во что нет.
— О, но я ведь считала, что между нами действует соглашение: никаких
тайн! И тем не менее ты несколько месяцев встречаешься с этой женщиной и ни
разу не упомянул о ней.
— Моя дорогая, ты знаешь все мои секреты. И не сомневаюсь, что речь
может идти только о времени, пока ты их все узнаешь.
— Вот уж чего от тебя не ожидала! Человек с таким изысканным вкусом — и
певичка с крашеными волосами из Квинса. Тем не менее, предполагаю, она тебя
вполне удовлетворяет в постели. Дешевая маленькая проститутка, которая не
спускает глаз с твоего бумажника. Что тебе в ней так нравится, Монтегю?
Мечтаю услышать. Вряд ли ее ум. Так что же? Ее ноги хористки? Сиськи?
Задница? Или она просто устраивает тебя в постели, так она хороша?
Штерн остановился у дверей. На лице его отразилось неподдельное отвращение.
— Тебе не стоило говорить таким образом, — тем же тихим голосом,
что и раньше, сказал он. — Эти слова... какие омерзительные слова ты
подбираешь. Какую дешевку. Я всегда терпеть не мог, когда ты так
выражаешься. Эта лексика... она тебе не подходит.
— Ах, приношу свои извинения. Я и забыла. У тебя же такие
аристократические вкусы. Предполагается, что женщина не может знать подобных
слов и тем более их употреблять. Я не должна говорить
трахать
, да,
Монтегю? О, нет, конечно, я могу пускать их в ход, но только с тобой, в
постели. Несколько отдает лицемерием, тебе не кажется? Кроме того, это очень
выразительный глагол. Он говорит о том, что ты делаешь. Ты идешь к себе в
квартиру и трахаешь ту маленькую шлюшку. Затем, как я предполагаю,
расплачиваешься с ней. Или ты просто преподносишь ей подарочки — вульгарные
подношения? Еврейские подарки? Как те, что мне преподносил?
Говоря это, Констанца приблизилась к нему. Штерн смотрел, как она подходила.
И чем ближе она оказывалась рядом, тем меньше казалась. Его маленькая, злая,
ядовитая и вульгарная жена. Ее гнев пульсировал в атмосфере, он вырывался из
ее глаз, заставлял вставать дыбом волосы. Голос у нее поднялся до крика.
Мопс, которого, как всегда, пугали такие сцены, залез под диван, откуда
пугливо выглядывал под прикрытием ножек.
— Ты пугаешь собак, Констанца, — вежливо сказал Штерн. — Не
стоит кричать. Собакам это не нравится. Как и мне. И слуги могут услышать.
— Имела я этих слуг! Имела я тебя! Имела я этих проклятых собачонок.
Терпеть не могу их обоих. Мне их подарил ты, и я их ненавижу. Ошейник с
камнями и красный ремешок — только ты мог такое придумать. У тебя вкусы Ист-
Энда, ты это понимаешь? Вульгарный вкус. И ты сам вульгарен со своими
маслеными манерами и своими глупыми иностранными поклонами. Ты что, думаешь,
можешь сойти за европейца, за джентльмена? Да люди смеются над тобой,
Монтегю, у тебя за спиной я тоже потешаюсь. Ты знаешь, что я говорю? Я
говорю:
О, вы должны простить его. Он ничего не может сделать. Он не знал
ничего лучшего. Он вырос в трущобах. Он самый обыкновенный маленький
еврейчик
.
Констанца никогда раньше не позволяла себе такого. Может, она поняла, что
зашла слишком далеко, может, выражение лица Штерна — отвердевшие черты,
презрение в глазах — напугало ее. Она вскрикнула. И закрыла лицо руками.
— О Господи, Господи, как я несчастна! Я так страдаю! Я бы хотела,
чтобы ты ударил меня, почему ты меня никогда не бьешь? Я знаю, что тебе
этого хочется, я вижу по твоим глазам.
— Я не испытываю от этого удовольствия. Ни в коей мере.
Штерн двинулся к дверям. Констанца вцепилась ему в руку и попыталась
оттащить от них.
— Пожалуйста, посмотри на меня. Неужели ты не можешь понять? Я не это
имела в виду. Я говорила, чтобы уязвить тебя, вот и все. Только так я могу
достучаться до тебя — когда обижаю тебя. Ты так холоден... и только когда ты
злишься, я могу добиться какого-то ответа. Он лучше, чем ничего. Я ревную,
вот и все. Вот... это тебя устраивает? Не сомневаюсь, что да. Ты же тоже
хочешь обидеть меня! Я не могу даже думать об этом. Это так не похоже на
тебя, так низко и мелко. Снимать комнату, врать о деловых встречах — и еще
эта девка! Дешевка с вульгарным именем. По крайней мере, знал бы ты, как я
отношусь к своим любовникам, — это был бы комплимент для тебя. Но ты —
ты подобрал какую-то дешевую шлюху с улицы...
—&
...Закладка в соц.сетях
