Жанр: Любовные романы
Любовь красного цвета
...Пойми, сам-то я счастлив в браке и все такое... Но ты, наверное, заметил,
какой у нее рот! А фигура? По крайней мере, какая она была, покуда не
отощала до такой степени! Короче, при взгляде на нее сравнение с мадонной
приходит на ум мужчине в самую последнюю очередь.
— Да прекрати ты! — раздраженно отмахнулся от друга
Роуленд. — Она — журналист. Прекрасный журналист. И давай ограничимся
этим.
— Нет, не ограничимся, — с чувством ответил Макс, закуривая
сигарету. — И дело не во мне, а в тебе. С каких это пор ты стал
равнодушен к женщинам? У тебя же каждый день — новая.
— Однако это не распространяется на тех, с которыми я работаю. Кроме
того, это вообще не твое дело, Макс.
Роуленд перешел от стены с фотографиями к окну и выглянул наружу.
— Ты — бабник, Роуленд, и знаменит этим, так что не корчь из себя
святошу.
— Господи, за какие грехи ты заставляешь меня все это
выслушивать! — Роуленд прижался лбом к холодному стеклу. — Смени
пластинку, Макс.
Однако тот менять пластинку не собирался. Несколько секунд он сидел, молча
попыхивая сигаретой, а потом с деланным безразличием осведомился:
— Кстати, что поделывает твоя последняя девушка? Француженка, кажется?
— Сильви? Понятия не имею. Я не видел ее уже много недель. —
Роуленд сделал нетерпеливый жест. — К чему все это, Макс?
— Да просто спросил... Значит, между вами все кончено?
— Да, кончено.
— Окончательно и бесповоротно? Она даже не пишет тебе, не звонит?
— Между нами все кончено бесповоротно, однако это не помешало ей
позвонить мне на прошлой неделе ровно тридцать два раза.
— Тридцать два раза? Впечатляюще!
— А может, тридцать три. Я забывчив.
Заметив лукавый блеск в глазах друга, Макс осмелился задать еще один вопрос:
— Все эти женщины, Роуленд...
— Ну?
— Не станешь возражать, если я задам тебе один вопрос?
— Спрашивай, а там посмотрим. Может, отвечу, может, нет.
— Я просто... Тут вот какая штука... Ты искренен с ними? То есть, ты
сразу заявляешь, что им не стоит рассчитывать на что-то серьезное в
отношениях с тобой? Ты говоришь им это?
Роуленд изумленно уставился на приятеля.
— Ничего себе! Такой вопрос может задать только женщина. А ну-ка,
признавайся, это Шарлотта тебя надоумила поинтересоваться?
— Не виляй, Роуленд, отвечай прямо: да или нет? Мне надо это знать.
Черт побери! Мы знакомы уже семнадцать лет, и каждый раз выжать из тебя хоть
какую-то информацию — все равно, что из камня кровь выдавить. Конспиратор
чертов!
— Ну, хорошо, ладно, дьявол тебя забери! — Рассерженно взмахнул
руками Роуленд. — Да, я сразу ставлю все на свои места и сразу объявляю
женщине, что ей не на что рассчитывать, а если она не понимает, произношу
это по слогам и даже по буквам. В конце концов, это же современные женщины.
По крайней мере они пытаются таковыми казаться и талдычат об этом, не
переставая. К сожалению, проснувшись на следующее утро в моей постели, все
они оказываются на редкость старомодными.
Макс при всей своей добродетельности ощутил легкий укол зависти, услышав это
признание, давшееся Роуленду не без труда.
— В этом ты должен винить только себя, Роуленд. Чего иного можно
ожидать, столь активно занимаясь подобным сексуальным атлетизмом? И при этом
в отношениях с женщинами ты демонстрируешь удивительную наивность. Спроси у
Шарлотты и...
— Я не намерен ни о чем спрашивать ни Шарлотту, ни кого-либо другого.
Достаточно и того, что ты разглагольствуешь наподобие старой благочестивой
тетушки.
С этими словами Роуленд двинулся к двери.
— Ведя себя подобным образом, ты сам провоцируешь женщин, — не
унимался Макс, стремясь оставить за собой последнее слово. — Женщины
противоречивы, и чем недоступнее мужчина, тем сильнее им хочется его
захомутать. По крайней мере, так говорит Шарлотта.
— Послушай, — повернулся к нему Роуленд, — я по крайней мере
честен в своей личной жизни. Я принимаю все меры предосторожности, чтобы не
ранить чужие чувства, а если подобное и случается, то крайне редко. —
Он раздраженно пожал плечами. — И вообще, что я, по-твоему, должен
делать — вести монашеский образ жизни?
— Ты можешь жениться на одной из них, — предложил Макс, с трудом
удерживаясь, чтобы не улыбнуться. — Это отпугнуло бы всех остальных.
— Ну, ладно, Макс, с меня довольно! Иди, почитай какой-нибудь женский
журнал. Для тебя в твоем теперешнем настроении это будет самое подходящее
чтиво. — Вот еще что, — сказал он. — Хотел спросить тебя
раньше, да забыл. По поводу Женевьевы Хантер...
— Что именно?
— Почему ты так не хотел посылать ее в Боснию? В конце концов, ее
рекомендовал Ламартин, который и раньше с ней работал. Может, были какие-то
проблемы, о которых ты не захотел мне рассказывать?
Макс ожидал этого вопроса и все же замешкался. Он снял очки, затем снова
надел их. Роуленд знал: это верный признак того, что Макс начинает юлить. Он
сел на кровать.
— Значит, я не ошибся, есть что-то такое, о чем я не знаю. Что же это,
Макс?
— Видишь ли... Они живут вместе, Роуленд.
В комнате повисла тишина. Макс закурил еще одну сигарету.
— Тебе об этом было неизвестно?
— Сам же знаешь, что нет. А ты старательно держал меня в неведении.
— Да, потому что я тебя слишком хорошо знаю, Роуленд, и не сомневался,
что ты обязательно сделаешь ложные выводы. Даже будучи отъявленным бабником,
ты иногда бываешь пуританином. Тебе надо лечиться, Роуленд, никто в отличие
от тебя не умеет так решительно отделять личную жизнь от работы. Кроме того,
я полагал, что ты уже обо всем догадался. Об этом судачили на каждом углу.
— Я не слушаю сплетен.
— А я слушаю, причем с жадностью. Так или иначе, они не пытались делать
тайны из своих отношений, да и с какой стати? Ламартин развелся уже четыре
года назад, а с Джини они сошлись не больше года назад. Но именно это меня и
смущало: практически муж и жена вместе работают в зоне военного конфликта. А
ведь у нее, в отличие от Паскаля, подобного опыта раньше не было. Не очень-
то хорошо, верно?
— Да уж, чего хорошего! — Роуленд поднялся и несколько раз
прошелся по тесной комнатке. — Но, с другой стороны, — снова
заговорил он, тщательно выбирая слова, — это была азартная игра, и она
закончилась выигрышем. Они вдвоем блестяще освещали события в Боснии. Она
подписала контракт на шесть публикаций и сделала их, причем так, что лучше
вряд ли возможно. Что бы ни думал Ламартин поначалу, его вера в ее
способности оправдалась. Ты принял верное решение.
— Да, и не жалею об этом. Но... — Макс вновь замешкался. —
Ламартин не оставил мне выбора. Ты должен взглянуть на все эти вещи в едином
контексте. Ламартин сейчас — лучший военный фотокорреспондент в мире,
согласен? По крайней мере, равных ему на всем свете отыщется два-три
человека. Он работал везде: в Индокитае, в Африке, в Афганистане, на Ближнем
Востоке. Однако затем он отдалился от этой темы и в течение последних трех
лет являлся самым настоящим папараццо — другого слова не подберешь. Теперь —
уж Бог знает, почему — он решил с этим покончить. Я, честно говоря, у него
не интересовался, но поговаривали, что виной тому были огромные расходы,
связанные с разводом, и непомерные требования со стороны его не очень-то
приятной бывшей жены. Короче говоря, как только стало известно, что он решил
вернуться к военной фотожурналистике и отправляется в Боснию, редакторы
газет начали на него форменную охоту. Я сам страстно желал заполучить
Паскаля вместе с его снимками. Мне это удалось, но — с условием того, что я
отправлю туда и Джини.
Роуленд молча слушал эту исповедь. Макс торопливо продолжал:
— Я понимаю, что ты можешь обо мне подумать, но... Ламартин пришел ко
мне и сказал, что готов работать на нас только в том случае, если она поедет
с ним. Причем — никаких оговорок и условий. Джини об этом разговоре ничего
не знала, и Ламартин взял с меня торжественную клятву, что я никогда и ни
при каких обстоятельствах не должен ей об этом говорить. В противном случае
она устроила бы ему ад еще при этой жизни.
Роуленд по-прежнему молчал. Не в силах угадать, о чем он думает, Макс тяжело
вздохнул.
— Я хочу, чтобы у тебя не было сомнений: она не заставляла его делать
это, хотя откуда мне знать! Впрочем, Ламартин — не лгун и ни за что не
позволил бы использовать себя таким образом. Да и она ни под каким видом не
стала бы его использовать, Роуленд. У Джини есть свои недостатки, и ты
узнаешь о них, когда вы будете работать вместе, однако беспринципность не
входит в их число.
Роуленд и на сей раз не произнес ни слова. Макс развел руками:
— Вот, собственно, и все. Если бы Ламартин не приставил мне пистолет ко
лбу, я бы, конечно, не отправил ее в Боснию. Во-первых, она все-таки
женщина, во-вторых, хотя и раскручивала до этого довольно крутые темы, но на
войне никогда не была, и в-третьих, они, можно считать, женаты. Но,
повторяю, он не оставил мне выбора. Он так уговаривал меня относительно
Джини...
— Он умеет убеждать? — быстро бросил Роуленд.
— О да, еще как! Он нравится мне, я восхищаюсь им и уважаю его мнение.
Когда ты встретишься с ним, ты со мной согласишься. Конечно же, он знал, как
ей хотелось туда поехать. Да, он повел себя, как влюбленный мужчина и как
партизан — он сам признал это. Но вместе с тем убедил меня в том, что его
чувства к Джини не влияют на его мнение о ней, как о профессионале. Я
поверил в это. — Макс вздохнул. — Признаюсь, я был тронут и
капитулировал. И, как ты сам сказал, вера Ламартина в Джини полностью
оправдалась.
В спальне снова повисла тишина. Роуленд продолжал молчать. Макс с
любопытством взглянул на друга. Обычно собеседникам Роуленда не приходилось
дожидаться, чтобы тот высказал свое мнение. Теперь же, с того самого
момента, когда мужчины вошли в эту спальню, он выглядел каким-то рассеянным,
и это настораживало Макса. Роуленд принадлежал к тем немногим его коллегам,
которыми Макс искренне восхищался и уважение которых высоко ценил, и
теперешняя его нерешительность удивляла Макса. Правда, одним из недостатков
Роуленда, как считал Макс, являлось отсутствие гибкости и неспособность к
компромиссам. Может, все дело в этом? При мысли о том, что и у его
одаренного друга имеется ахиллесова пята, к Максу вновь вернулось чувство
юмора.
— Само собой разумеется, — снова заговорил он, видя, что Роуленд
направляется к двери, — принимать подобные решения не просто.
— Да уж, — последовал сухой ответ, и Макс снова почувствовал
растерянность.
— Впоследствии мне приходилось жалеть о своем решении — раз или два. Не
с профессиональной точки зрения, а с человеческой, так сказать. Я думал, что
и Ламартин, вполне возможно, не раз пожалел о своих требованиях.
— Что заставляет тебя так думать?
— Это — не более, чем предчувствие. — Макс сделал
многозначительное лицо. — Ведь она вернулась уже два месяца назад, а
Ламартин — все еще там, и никто не знает, когда он вернется. Война, стресс —
все это, вместе взятое... Ее болезнь, то, как она сейчас выглядит, несколько
намеков, которые обронила Линдсей... Я предположил, что они, возможно,
поссорились или даже разошлись, хотя сама Джини ни о чем таком, разумеется,
не говорила. — Он покачал головой. — Если бы это случилось, я
чувствовал бы, что часть вины лежит и на мне. Хотя подобным чувствам
свойственно гаснуть.
Такое могло бы случиться и само по себе. — Макс почувствовал, что
начинает выгораживать самого себя, и умолк.
— Твоей вины тут нет, — внезапно оживившись, сказал Роуленд,
наградив Макса теплой улыбкой. — Это их проблемы, а не твои, Макс, и ты
это понимаешь. А теперь... — Он открыл дверь. — В котором часу
придут эти люди? В половине восьмого? Тогда я успею залезть под душ.
Он вышел из спальни и двинулся по коридору. Шарлотта снизу окликнула мужа,
но тот вернулся в свою спальню. Он смотрел на фотографию, на которой он и
Роуленд запечатлены рядом с мотоциклом, подарившим им в свое время столько
радости. Роуленд овладел всеми секретами вождения уже через месяц после
покупки мотоцикла. Его никто не мог превзойти в этом искусстве. Максу это
так и не удалось.
Ему хотелось бы знать мнение Роуленда о сделке с Ламартином.
Ладно, —
решил Макс, — вернемся к этому разговору в эти дни — время у нас есть
.
Однако сделать это ему так и не удалось, поскольку события приобрели
совершенно неожиданный для всех оборот.
Линдсей сидела внизу, около камина, и задумчиво смотрела на огонь. В этот
момент в гостиную влетел Дэнни с листком бумаги в руках.
— Где Роуленд? — спросил он.
— Наверное, наверху, Дэнни. Они с папой пошли помыться и переодеться.
— Смотри! — Малыш протянул ей рисунок. — Собака. Я нарисовал
ее для Роуленда.
— Чудесная собака, Дэнни! Мне очень нравится.
— Ноги, правда, короткие, — самокритично заметил юный художник,
взирая на результат собственных трудов.
— Это нормально. У многих собак на самом деле короткие ноги.
— А может, это и не собака вовсе, а ёж, — хитро предположил Дэнни,
переворачивая рисунок. — Я люблю ежей. Мне они больше всего нравятся.
— Правильно, Дэнни. Это, может быть, ёж, а может — собака. А может, это
вообще — ёжебака.
Дэнни это показалось чрезвычайно смешным. От смеха он повалился на спину и
принялся дрыгать ногами в воздухе. Как легко разговаривать с детьми,
подумала Линдсей. Им по душе даже такие шутки. Однако в тот же момент в
голову ей пришла другая мысль. Она вспомнила про пирожное с буквой Р.
— Послушай, Дэнни, ты знал, что Роуленд приедет? — спросила она,
испытывая угрызения совести из-за того, что использует ребенка.
— Конечно, мама сказала об этом за завтраком. Сначала она сказала, что
у нее есть для меня какой-то приятный секрет и она откроет его, если я съем
яичницу. Я съел все-все, даже этот противный белок. Вот она мне и сказала...
Глаза Дэнни округлились, и он покраснел.
— Но ведь теперь это уже не секрет? — прошептал мальчуган. —
Ведь он уже здесь. Привез мне лучевое ружье и съел свое пирожное.
— Нет, Дэнни, теперь это уже не секрет, — ответила Линдсей, целуя
малыша. — К тому же я никому не скажу ни слова.
— Обещаешь?
— Обещаю. Рот — на замке. Честное слово!
Дэнни это пришлось по вкусу. Он несколько раз изобразил, будто застегивает
губы на
молнию
, а затем потопал по лестнице на второй этаж. Линдсей
осталась и продолжала смотреть в огонь.
Вот ведь дрянь! — думала
она. — Разговаривал со мной сегодня днем, и все это время втихомолку
хихикал в рукав. Лживый, двуличный мерзавец! Как давно он это задумал? Для
чего?
Шарлотта просунула голову в дверь. Лицо ее порозовело, казалось, она чем-то
взволнована.
— А, вот ты где. Я подумала... Пойду наверх, поболтаю с Максом и
переоденусь. Джини отправилась в свою комнату почитать. Остальные выпивохи
прибудут примерно в семь тридцать, но останутся только на час. Потом —
поужинаем. Я приготовила громадный пирог с ливером, надеюсь, он не подгорел.
Кстати, у вас с Джини и Роулендом — крайняя ванная. Так что если хочешь под
душ...
— Очень хочу.
— ...Выгони оттуда Роуленда. Не позволяй, чтобы он истратил всю горячую
воду. И не обращай внимания на мальчишек. Роуленд привез им какие-то
игрушечные лучевые ружья, и теперь наверху творится что-то вроде третьей
мировой войны.
Голова Шарлотты исчезла, и Линдсей пошла на второй этаж. Из детской
доносились звуки побоища, дверь в комнату Джини была закрыта. Ванная также
была заперта. Шипение и бормотание старых водопроводных труб указывало на
наличие там Роуленда. Какого черта он там делает — принимает душ или
наполняет плавательный бассейн! И неужели, находясь в ванной, обязательно
свистеть! Линдсей бросила на запертую дверь яростный взгляд и пошла в
отведенную ей комнату.
Разобрав сумку, она оглядела привезенные ею вещи. Сегодня вечером она
собралась надеть довольно обыденное платье — только потому, что из всего ее
гардероба оно одно оказалось чистым и немятым. Однако сейчас, глядя на него,
Линдсей почувствовала отвращение к этой блеклой тряпке. Ей захотелось влезть
в свою знаменитую юбку от Донны Каран — изумительно короткую юбку из мягкой
кожи, которая демонстрировала всему миру, что Линдсей обладает прекрасными
стройными ногами. Проклиная недостаточное внимание, которое англичане
уделяют ванным комнатам, она схватила сумку с банными принадлежностями и
направилась к двери. Наверняка ванная уже свободна. Не может же Роуленд
провести в ней остаток жизни!
Теперь художественный свист уступил место оперным ариям. Роуленд смачно, но
фальшиво распевал
La Donna е mobile
Наконец Линдсей услышала, как хлопнула
дверь ванной. Досчитав до десяти, она вышла в коридор и нос к носу
столкнулась с полуобнаженным Роулендом. Почти двухметровая глыба, сплошь
состоящая из загорелых мускулов, перегородила ей дорогу. Вода капала с
мокрых черных волос Роуленда на его могучие плечи и стекала по широченной
груди. Вся его одежда состояла из белого полотенца, закрученного вокруг
бедер.
— Так и будешь разгуливать здесь наподобие Тарзана? — фыркнула
она, пытаясь не глядеть на его бицепсы и узкие бедра.
— Поскольку я приехал сюда прямиком с работы, у меня нет иного
выбора, — ответил мужчина, бросив на Линдсей вызывающий взгляд.
— Но ты же полуголый.
— Тебя не устраивает это полотенце? В таком случае я могу его снять.
Руки Роуленда потянулись к талии. Из комнаты мальчиков донесся новый шквал
ружейного огня. Линдсей позорно бежала с поля битвы. Она нырнула в ванную, с
грохотом захлопнула дверь и закрыла ее на задвижку, оказавшись в густом
облаке пара. Ругаясь на чем свет стоит, она попыталась сделать несколько
шагов вслепую, но затем остановилась. У Роуленда хватило совести помыть
после себя ванну, но, как после любого мужчины, ванная была залита водой, а
полотенце валялось на полу бесформенной горкой.
Линдсей уселась на чугунное чудовище, какое являла собой ванна. В воздухе
приятно пахло туалетной водой Роуленда, и от этого запаха Линдсей
почувствовала злость, грусть и одновременно слабость.
5
Роуленд не любил застолья. Во-первых, он не владел искусством светской
болтовни, во-вторых, не выносил дураков. Неудивительно, что, не обладая
двумя этими качествами, необходимыми для любителя вечеринок, он старался
избегать их при всяком случае. Когда же это было невозможно, как, например,
в этот день, он пытался держаться в тени.
Роуленд недолго поговорил с преподавателем из Оксфорда и художником, который
жил в соседнем местечке. Зная их довольно давно, он симпатизировал обоим.
Преподаватель дружил с оксфордским учителем Роуленда и сейчас пытался
убедить последнего в том, что он попусту теряет время, зарывает в землю свой
талант, и уговаривал вернуться к академической жизни.
— Она слишком замкнута и напоминает монашескую, — слабо возражал
Роуленд.
— Жизнь ученого не может быть замкнутой, уверяю вас, — уверял
пожилой профессор, считавшийся авторитетом в изучении наследия Витгенштейна.
Она глубока и безбрежна.
— Все равно, — отвечал Роуленд, — мне нравится журналистика.
Это — занятие по мне. Кроме того, я люблю пеструю жизнь.
— Вы все еще занимаетесь альпинизмом? — спросил профессор и,
услышав утвердительный ответ, просиял. В течение нескольких минут они
заинтересованно говорили о типах горных вершин, Кейрнгормском хребте и
перевале Скай. Затем появилась Шарлотта и увела старика, а Роуленд наконец
смог спрятаться. Сделав несколько шагов, он оказался возле книжных полок.
Больше к нему никто не приставал, и он наслаждался благословенным покоем.
Роуленду нравился этот дом. Старый и бестолковый, пропахший дымом и запахами
вкусной еды, он воплощал в себе все удовольствия, которые может сулить
счастливая семейная жизнь. Он наблюдал, как Шарлотта, на которой были надеты
бесформенный свитер и широкая поношенная юбка, суетится между гостями,
стараясь всем угодить. Она была само спокойствие и олицетворение
материнства. Иногда Роуленд даже завидовал Максу, сумевшему жениться на
такой женщине. Временами Роуленду, который жил один и любил одиночество,
приходила в голову мысль, что за годы, прошедшие после окончания ими
Оксфорда, Макс сумел добиться гораздо больше, нежели он сам. Жизнь Роуленда
мало изменилась с тех пор, как он вышел из стен Бэллиола, а вот Макс был
счастливо женат и уже имел четырех сыновей. Он успел пустить глубокие корни,
помимо работы у него были и другие цели и интересы в этой жизни. Что же
касается самого Роуленда, то у него не было ни веры в Бога, ни семьи, ни каких-
либо политических пристрастий. Его нельзя было назвать ни ирландцем, ни
англичанином. В этой жизни он был аутсайдером, сторонним зрителем, и, видно,
останется таковым до последних дней.
Размышляя обо всем этом, Роуленд перевел глаза на Женевьеву Хантер — такого
же аутсайдера, как и он сам. Не американка, не англичанка, эта женщина,
казалось, безвольно плывет по течению. Такое впечатление сложилось у него,
когда он увидел ее впервые, сейчас же оно еще больше укрепилось.
Она выглядела сосредоточенной или, возможно, хотела так выглядеть. Когда она
приехала сюда, на ней было надето что-то серое и невзрачное. Сейчас она
переоделась, но и теперешняя одежда выглядела такой же серой и невзрачной.
Она дважды выходила из гостиной, чтобы позвонить по телефону, и каждый раз
возвращалась с горестным выражением на бледном лице. Роуленд припомнил все,
что рассказывал о ней Макс, и подумал, что эта информация не столько
отвечает на вопросы, сколько порождает новые.
До Роуленда доносился низкий голос Женевьевы, и ему стало интересно, о чем
она говорит. Уже несколько минут она разговаривала с гостьей, жившей по
соседству от Макса — американкой лет сорока, которой Роуленда представили
чуть раньше и от которой он тут же — и, похоже, не очень вежливо — сбежал.
Насколько он помнил, женщину звали Сьюзан. Точно: Сьюзан Лэндис. Муж ее —
высокий человек с громким голосом — находился здесь же и в данную минуту,
обращаясь к Линдсей, громыхал о чем-то, связанном с кубком по гольфу. По его
виду можно предположить, что он служит на одной из близлежащих военно-
воздушных баз.
По английским меркам миссис Лэндис для такой вечеринки, как эта, была одета
чересчур торжественно. Единственная из женщин, она была ярко накрашена,
одета в изысканный костюм и туфли на высоких каблуках. Сьюзан заметно
нервничала и, похоже, чувствовала себя не в своей тарелке. К Джини она
прицепилась, как к родной душе, поскольку та тоже была американкой. Джини
же, как заметил Роуленд, изо всех сил старалась избавиться от назойливой
собеседницы, стараясь не показаться при этом невежливой.
Поначалу Сьюзан Лэндис рассуждала о преимуществах и недостатках устраиваемых
школой поездок детей за границу, потом принялась восторгаться красотами
Костволдса, сообщив, что находит архитектуру старых елизаветинских домов
восхитительной. Они с мужем, рассказывала женщина, живут всего в нескольких
милях отсюда, причем устроились великолепно. Все здесь такие милые и
дружелюбные, так что если бы они с мужем принимали все приглашения, то
просто не вылезали бы из гостей. А ее дочь — кстати, у нее есть дочь
Вильгемина, сокращенно Майна — в восторге от того, что они здесь живут.
Местная школа — просто чудо, и у девочки появилось тут множество новых
друзей. Вот и сегодня она ночует в особняке — видела ли Джини особняк в
поселке — у одной из своих подружек. Этот особняк — историческая
д
...Закладка в соц.сетях
