Жанр: Любовные романы
Любовь красного цвета
...ся минометный обстрел, и кусок шрапнели угодил
Джини в предплечье. Однако по сравнению с тем ужасом, который ей удалось
увидеть в этом поселке, та царапина была настолько пустяковой, что Джини ее
даже стыдилась.
Теперь, спустя девять недель после возвращения домой, эта рана уже почти
совсем затянулась, а вот душа продолжала болеть. Заботясь о своей любимой,
Паскаль, повидавший немало войн по всему миру, предостерегал ее, и она его,
конечно, слушала. Перед их отъездом в Боснию Паскаль с неохотой показал ей
некоторые снимки, сделанные им в других
горячих точках
. Они были настолько
ужасны, что опубликовать их не решилась ни одна газета. Такие снимки просто
не могли появиться в печати.
— Ты должна быть к этому готова, — сказал он, раскладывая на столе
перед ней черно-белые фотографии. — Все это тебе предстоит увидеть
собственными глазами, Джини. И — это. И — это. И даже кое-что похуже.
После этого мужчина умолк, а она — также в молчании смотрела на лежавшие
перед ней прямоугольники снимков.
— Это — рубеж, — сказал он через несколько секунд. Ты уверена,
Джини, ты абсолютно уверена, что хочешь пересечь его?
Потрясенная, испытывая головокружение и дурноту, она отвернулась, не в силах
смотреть ему в лицо. В Боснию им предстояло лететь через неделю. Паскаль,
сообразила Джини, специально рассчитал время таким образом, чтобы после его
наглядного урока
у нее было время отказаться от поездки.
— Никто не подумает, что ты струсила, — мягко продолжал он, словно
читая ее мысли. — И ты сама так не думай. Это будет вполне оправданный
выбор. Между полами все же существует большая разница, Джини. Мужчине
гораздо легче, чем женщине, смотреть на это и жить с этим в душе.
Она резко повернулась к нему, хотя даже в тот момент понимала его правоту.
— Почему, Паскаль? Почему? Ведь это происходит в реальности, так почему
же женщину необходимо ограждать от этого? Это — неправильно. По-моему, это —
слабость, а я не хочу быть слабой.
— Это вовсе необязательно слабость. Лично я так не думаю. Все
это, — он махнул рукой в сторону снимков, — совершено мужчинами.
Пусть они на это и смотрят. А если женщина, не пожелав глядеть на этот ужас,
отвернется, ее никто не заподозрит в трусости или слабости. Наоборот, это
станет актом мужества.
Она была тронута нежностью и беспокойством за нее, написанными на лице
Паскаля.
Это очень похоже на него, — подумала она, — не только
предлагать путь к отступлению, но и делать это с подобным тактом
.
Итак, предложение было сделано и отвергнуто. Однако и после того, как они
оказались в Боснии, Паскаль не оставлял попыток всячески ограждать ее. Сам
он рисковал то и дело, но ее оберегал, словно наседка. Он берег Джини, не
позволяя ей смотреть на совсем уж жуткие картины.
Сам Паскаль категорически это отрицал, но Джини то и дело ощущала на себе
его заботу и чувствовала, как она связывает ему руки в работе. Надо было что-
то делать. И вот Джини, у которой никогда не было секретов от Паскаля,
обзавелась ими, причем — в большом количестве. Если бы он хоть на секунду
заподозрил, какому риску его возлюбленная подвергала себя, он настоял бы на
ее немедленном возвращении в Лондон.
Джини обнаружила, что в состоянии успешно скрывать страх и усталость. Скрыть
слезы было сложнее, а копившиеся боль и непонимание, являвшиеся их причиной,
и вовсе невозможно. Теперь Джини приходилось обманывать Паскаля постоянно,
даже по ночам, когда она лежала в его объятиях. Это было непросто — Паскаль
был умен, обладал острым чутьем и хорошо понимал Джини. Один неверный
взгляд, одно неосторожное слою — и перед ним откроется вся правда.
Так день за днем Джини совершенствовала свое искусство обманывать любимого.
Она облила свое сердце льдом, она сделала себя немой, превратилась в
автомат, способный ходить и разговаривать, рассматривать пылающие руины,
исковерканные трупы, разрушенные жизни. Она обнаружила, что для этого ей
необходимо отказаться от своего пола. Джини казалось, что жидкость в ее теле
испаряется, а сама она превращается в засушенную мумию с сухими глазами, без
крови и аппетита. Теперь, когда Паскаль обнимал ее, она уже не испытывала
мгновенного, как прежде, порыва желания. Джини казалось, что от нее прежней
осталась лишь пустая скорлупа — сухая и безжизненная. Именно поэтому ее не
удивило, когда в один прекрасный день, хотя она регулярно принимала
противозачаточные таблетки, у нее перестали приходить месячные. Кровоточить
могли только женщины из плоти и крови, а она больше не принадлежала к их
числу, превратившись в неодушевленный предмет.
Разумеется, некоторые из этих симптомов не могли укрыться от внимания
Паскаля. Увидев, как он уязвлен, Джини принялась обманывать его с удвоенной
энергией. Теперь она разыгрывала оргазмы, которые на самом деле давно
перестала испытывать, и Паскаль молчаливо позволил ей заниматься этим на
протяжении целых двух недель. А однажды обнял ее, но не дождавшись
признания, тихо сказал:
— Никогда больше не делай этого, Джини. Я не позволю, чтобы ты
обманывала меня. И тем более — обманывала в постели.
В его голосе, несмотря на звучавшую в нем жесткость, сквозила неподдельная
боль. Джини позволила себе всплакнуть, и пока она приглушенно всхлипывала,
Паскаль держал ее в объятиях. После этого он стал задавать ей вопросы.
Некоторых она избегала, в ответ на другие говорила, что никаких поводов для
беспокойства нет. Убедившись в том, что разговорить ее не удастся, Паскаль
оставил Джини в покое. Джини поняла, что он только делает вид, будто
удовлетворен ее ответами, и, зная его дотошность, понимала, как дорого стоит
ему подобная деликатность и сдержанность.
Паскаль понимал, что происходило с Джини: ей нужно было дать шанс включиться
в эту, пусть страшную, но жизнь. Он стал меньше опекать ее: позволял
смотреть на изнасилованных женщин, мертвых и умирающих мужчин, на все другие
устрашающие лики смерти.
Постоянная близость смерти, черепа со свисающими лохмотьями кожи и волос,
запах разлагающейся плоти — во всем этом заключалась теперь для Джини суть
Боснии. И все это она привезла с собой в Лондон, хотя ни разу не упоминала
об этом в письмах или телефонных разговорах с Паскалем.
— Как ты спишь, дорогая? Хорошо ли ешь? — спрашивал он обычно.
— Да, — отвечала Джини, — аппетит наладился, прошлой ночью
беспробудно проспала аж десять часов.
— Ты куда-нибудь выходишь? Видишься с людьми? А как твоя рука? Зажила?
— Конечно, — продолжала лгать Джини, — я была в театре, кино,
встречалась с Линдсей, а рука уже в полном порядке, даже швы сняли.
Как хорошо у нее это получалось — обманывать по телефону! Как замечательно
получалось врать в письмах! Ну, разве имеет она право обременять Паскаля
своими заботами? Вот и приходилось наполнять свой голос фальшивым теплом,
искусственной искренностью и деланной уверенностью. Она успокаивала его и
убеждала не торопиться с возвращением, хотя на самом деле желала этого
больше всего на свете. Да, она обманывала умело, но в конце концов в Боснии
у нее было целых шесть месяцев, чтобы овладеть этим искусством.
Впрочем, кое-что из того, о чем Джини говорила Паскалю, было правдой.
Например, ее рука действительно зажила, но душа — нет. Интересно, сколько
времени потребуется, чтобы излечиться до конца, думала она, бродя по
лондонским улицам: полгода, год или десятилетие?
За девять недель после ее возвращения в этом плане не изменилось ничего, а
стопроцентная
нормальность
Лондона, резко контрастируя с воспоминаниями,
лишь усугубляла их ужас. Люди здесь жили своей обычной повседневной жизнью,
и, пытаясь общаться с ними, Джини ощущала себя запертой в клетке. Так и
было. Она словно сидела в некоей невидимой для других тюрьме, оказавшись по
другую сторону прозрачной звуконепроницаемой стены. Она говорила, но ее не
слышали, объясняла, но ее не понимали. Она пыталась, но не могла достучаться
до людей. Проходили дни, недели, она начинала все больше раздражать этих
людей и чувствовала себя в еще большей изоляции.
По вечерам, находясь одна в их с Паскалем чудесной квартире, оказываясь в
одиночестве в их великолепной кровати, Джини начинала раздирать свою душу.
Она оплакивала детей, которых ей хотелось спасти, но которые, она знала,
погибли уже много месяцев назад, слышала визг бомб и уханье минометов,
думала о снайперах и о том, что Паскаль при всей его непоседливости тоже
может превратиться в недвижимое тело. Вдруг, думала она, сейчас раздастся
телефонный звонок или в дверях появится какой-нибудь незнакомец, принесший
страшную весть? А вдруг Паскаль уже никогда не вернется?
Мучимая этими страхами, она открывала дверцы стенных шкафов и прикасалась к
одежде Паскаля, снимала с полок его книги, вновь и вновь перечитывала его
полные любви письма, пока не выучивала их наизусть. Она писала ему сама,
осторожно выводя на бумаге слова, которые должны были скрыть владеющее ею
отчаяние, и внимательно следила за тем, чтобы слезы не капали на бумагу.
Под Рождество — Джини была уверена, что Паскаль вернется именно на
Рождество, — надежда вновь поселилась в ее сердце. Это будет их первый
совместный праздник! Чуть ли не бегом она кинулась на улицу и вернулась
домой с елкой и пакетом с украшениями для нее, а потом снова побежала в
магазины — покупать для любимого подарки. После этого, предвкушая
предстоящую встречу, Джини каждый вечер упаковывала по одному из них в
красивую подарочную бумагу — таким образом ей удалось растянуть эту эйфорию
на целую неделю.
Однако долгожданное возвращение Паскаля так и не состоялось. Ему
подвернулась редкая возможность пробраться в северную зону военных действий,
где в течение нескольких месяцев до этого не удалось побывать ни одному
журналисту.
— Ты не должен отказываться. Поезжай обязательно, — сказала ему по
телефону Джини. Но чего стоило ей произнести эти слова!
После этого разговора прежние страхи обуяли ее с удвоенной силой. Однажды
вечером Джини внимательно всмотрелась в свое изображение в зеркале. На нее
взглянуло серое чужое лицо. Только теперь она наглядно увидела, во что
превратили ее отсутствие аппетита и бессонница. А ведь Паскаль считал ее
красивой и не уставал повторять это. Джини поворачивала лицо так и эдак в
тщетной попытке обнаружить хотя бы что-то общее с той женщиной, которую он
называл красавицей и которую любил.
Тщетно! Джини ощутила волну паники. Это измученное существо он явно не
узнает и тем более не полюбит. Сейчас она выглядела тощей, издерганной и какой-
то фальшивой. Взгляд был безжизненным. Помимо всех ее секретов у нее
существовал один, который она охраняла наиболее ревностно, — то, что
должно было случиться в Мостаре, но так и не случилось. Если бы сейчас
Паскаль оказался вдруг рядом, она бы, наверное, попыталась признаться ему в
этом, только вряд ли у нее из этого что-нибудь вышло — слова застряли бы в
горле.
Джини провела бессонную ночь, а на следующее утро, дрожа от волнения,
проснулась с твердым решением идти к врачу. Она и так потеряла слишком много
времени.
Доктор был ей не знаком, он лишь недавно начал практиковать. Поскольку в
рождественские дни кабинет не работал, теперь приемная просто ломилась от
пациентов. Джини уселась на стул в переполненной людьми комнате, взяла
свежий номер журнала и сразу же забыла о нем. Она попыталась отключиться от
детских криков и плача грудничков, соображая, насколько искренней может быть
с доктором и каким образом сделать свои объяснения максимально лаконичными.
Она заметила, что очередь пациентов двигается довольно быстро, а подходящие
фразы в ее мозгу никак не хотели складываться в предназначенную для доктора
речь. Джини испугалась. Мысли ее заработали еще более лихорадочно. Я должна
выражаться четко и ясно, думала она. Скажу, что была в Боснии, расскажу, что
приходилось помногу работать. Пыталась привыкнуть к тому, что видела вокруг
себя — смерть и кровь, — но это оказалось чересчур сложным. Да,
наверное, именно так и надо объяснить все, что с ней произошло. Не могла
привыкнуть к виду смерти — и никаких больше уточнений.
Внезапно Джини словно подбросило. Она осознала, что ассистентка доктора
выкликает ее имя в третий раз и уже начинает нервничать. Схватив сумку, она
поднялась со стула.
В небольшой квадратной комнате сидел доктор — молодой человек примерно ее
возраста. На лице его было недоуменное выражение.
— Я не могу найти вашу историю болезни, — сказал он.
— Наверное, доктор, которого я посещала прежде, еще не успел ее
переслать, — ответила Джини. — Может быть...
— Хорошо, я прослежу за этим. Итак, что вас беспокоит? Джина никак не
могла решиться начать свой рассказ. Доктор не сводил с нее взгляда,
нетерпеливо постукивая пальцем по столу.
— Так что же именно вас беспокоит?
— Бессонница, — сказала Джини, чувствуя, что покрывается
испариной. В кабинете нечем было дышать. — Меня мучают ночные кошмары.
У меня... был стресс. Я плохо ем, похудела килограммов на семь. Иногда плачу
— без всякой причины. Это может случиться в магазине, на улице, и я ничего
не могу с собой поделать. Слезы текут сами собой, и их не остановить.
— Как долго это у вас продолжается?
— Около двух месяцев.
— Что стало причиной такого состояния?
— Простите?
— Вы кого-то потеряли? Развелись с мужем? Лишились работы? —
Доктор снова постучал по ручке.
— Нет, я не замужем. Я...
Джини умолкла.
Потеряли
... Она внутренне примерила это слово к себе. Да,
наверное, оно отчасти подходит. Хотя, нет. Потерять — значит утратить кого-
то близкого: мать или отца. Можно ли назвать
потерей
гибель незнакомых
людей? Нет, решила Джини, она не должна употреблять это слово.
Доктор что-то сосредоточенно писал. Он не выказывал по отношению к ней
никакой симпатии. Интересно, почему: потому что видел перед собой еще одну
незамужнюю женщину, страдающую бессонницей и неврастенией?
— Итак, резкая потеря веса. Что-нибудь еще? Может, рвота?
— Нет.
— Регулярно ли приходят месячные?
— Нет, у меня их не было уже четыре месяца. Я находилась за границей, и
как раз в это время они прекратились. Но такое со мной и раньше случалось.
Если я слишком много работаю, испытываю стресс...
— За границей? Где именно? Надеюсь, не в Индии или Африке?
— Нет. Я была в... Восточной Европе. Доктор поднял глаза на свою
пациентку:
— Вы давно не делали тест?
— Какой?
— Тест на беременность. — Он бросил на Джини холодный взгляд,
давая понять, что ее глупость уже начинает его раздражать. — Я полагаю,
если четыре месяца назад у вас нарушился цикл, было бы логично сделать тест
на беременность.
— Да, я его делала. Еще тогда, когда была... там, за границей. —
Джини невольно покраснела. — Как только месячные не пришли в первый
раз, я сразу же отправилась к врачу и...
— Вы поторопились. Разве вам не известно, что проверяться нужно, лишь
выждав некоторое время?
— Известно, конечно, но я была так... Мне просто не терпелось узнать
и... Как бы то ни было, потом я еще делала тесты: в прошлом месяце, в
этом... Я купила экспресс-тесты. В аптеке.
Джини умолкла, словно услышав со стороны, как странно и безжизненно звучит
ее голос. В кабинете было невыносимо жарко. Доктор нетерпеливо взглянул на
часы.
— Как я и ожидала, тесты показали отрицательный результат. Я знала, что
не беременна, поскольку принимаю противозачаточные таблетки. По крайней
мере, тогда принимала. А вернувшись в Лондон, перестала...
— Почему?
— Потому что... Короче, здесь, в Лондоне, я ни с кем не живу.
— Ну, это дело поправимое, — небрежно бросил доктор. Джини
чувствовала его нарастающее раздражение. — Кроме того, эти экспресс-
тесты на беременность, которые продаются в аптеках, могут подвести.
Особенно, если вы неточно следуете инструкциям...
— Поверьте, я вполне способна прочитать напечатанные на пакетике
инструкции.
— Конечно, конечно.
Сама того не замечая, Джини повысила голос, и это было ее ошибкой. Видимо,
проникшись к ней еще большей антипатией, доктор тоже изменил тон. Теперь он
с ней говорил мягко и успокаивающе, как с ненормальной.
— Ну, что ж, — сказал он, — я не думаю, что у вас серьезные
проблемы. Возможно, вы несколько драматизируете ситуацию. Тем не менее, мы,
конечно, сделаем анализ, чтобы окончательно рассеять подозрения относительно
возможной беременности. Я также попрошу вас сделать анализ крови. Что мне не
нравится, так это потеря веса. Сейчас вами займется медсестра, а ко мне
приходите через три дня.
Вернувшись в этот же кабинет через три дня, она застала за столом уже
другого врача — женщину. Тот, первый, отправился, как выяснилось, по
срочному вызову. Докторица оказалась жизнерадостной и немногословной.
Исследование на беременность дало отрицательный результат, анализ крови
также оказался вполне удовлетворительным. Она уверенно поставила диагноз
стресс
и велела Джини принимать успокоительное. Придя домой, Джини
высыпала таблетки на ладонь и, почувствовав неудержимую злость, спустила их
в унитаз.
Борись с демонами
, — часто говорил Паскаль. Если бы Джини обратилась
за советом к своей мачехе Мэри или к друзьям, те сказали бы ей то же самое.
Однако Мэри, с которой они были так близки, уехала на три месяца в Штаты, а
к друзьям Джини обращаться не захотела — даже к Линдсей. Успешно бороться с
демонами можно было только в одиночку и только собственными силами.
Она изо всех сил пыталась работать, но у нее ничего не получалось. Старалась
спать, но и из этого ничего не выходило. А по утрам, мечтая о том, чтобы
день пролетел поскорее, Джини выходила на улицу.
Обычно у нее не было какого-то определенного маршрута. В ту пятницу, на
которую была назначена их встреча с Линдсей, она пошла вверх к Портобелло,
затем свернула вниз к Холланд-парку, после этого — налево к Шепард-Буш и под
конец двинулась в обратном направлении к Ноттинг-хилл-гейт. Моросил мелкий
дождь, и автомобили с шуршанием катили по мокрому асфальту. В магазинах и
ресторанах кипела чужая, ставшая для нее далекой жизнь.
Это нормально,
нормально, нормально! — твердила себе Джини. Это совершенно нормально,
когда люди ходят по магазинам, когда встречаются друзья. Это будет
совершенно нормальный уикэнд. И я сама должна быть как все — говорить с
людьми, делать покупки, торопиться по делам
.
— Только представь себе, Джини: выходные в деревне! — уговаривала
ее Линдсей. — Ведь тебе же нравится Шарлотта, нравится Макс, нравятся
маленькие максята. Ты не имеешь права превращаться в отшельницу! Все,
решено: ты едешь! Я заеду за тобой на машине — и никаких возражений!
Джини все же попыталась спорить. Сказала, что выходные в деревне — это всего
лишь очередная разновидность валиума, что она вовсе не превращается в
отшельницу или затворницу, что ей просто нравится одиночество и есть над чем
поразмыслить.
— Чушь собачья! — оборвала ее Линдсей. — Ты и так чересчур
много думаешь, вот-вот мозги закипят! Скоро вернется Паскаль...
— Может, скоро, а может, и нет.
— ...И кого он здесь найдет? Развалину! От тебя уже половина осталась!
Насквозь больная, грустная! Ты не работаешь, не пишешь, нигде не
появляешься... Очнись, Джини!
— Хорошо, — покорно проговорила та только для того, чтобы прервать
этот словесный поток. — Я поеду с тобой, буду есть, буду разговаривать.
Не хочу, чтобы меня считали неврастеничкой.
— Ты еще не неврастеничка, — убежденно проговорила Линдсей, —
но непременно станешь ею, если не возьмешь себя в руки и не изменишь свою
жизнь.
Теперь Джини с удивлением обнаружила, что ноги сами привели ее к дому
Линдсей, хотя она поначалу и не собиралась встречаться с подругой.
Поднявшись по ступенькам, она позвонила и наконец услышала голос Тома. Джини
любила Тома, она помнила его еще маленьким болезненным мальчиком.
— Ой, привет! — заулыбался Том, широко распахивая дверь и выходя
на крыльцо. — Заходи. Я — один. Бабушка поехала в
Хэрродс
за
футбольными бутсами, а мама звонила и велела накормить тебя бутербродами,
она задерживается.
Джини смотрела на Тома, которого не видела с тех самых пор, когда уехала в
Сараево. Он изменился: отрастил хвостик и как-то по-новому стал говорить. На
нем были поношенные джинсы и старый свитер. Том вырос и возмужал, но был по-
детски открыт и непосредствен.
— Разве Линдсей не предупредила тебя, что я худею? — спросила
Джини.
— Тогда я сварю кофе. И где-то тут еще оставались бисквиты.
Том смущенно повернулся к ней спиной, стал рыться в стенных шкафах, затем
попытался наполнить водой кофеварку над раковиной, забитой грязной посудой.
— Черт! — пробормотал он сквозь зубы. — Может, мне лучше
сначала прибраться, пока не вернулась мама. У нас ведь — расписание
дежурств. По идее мама сейчас должна устранять бардак в ванной, а бабуля —
мыть посуду. Но она терпеть не может мыть тарелки. Говорит, что у нее от
чистящего средства сыпь появляется.
— Удобный предлог, — сказала Джини, знавшая Луизу давным-давно.
— Ага, вот и я то же говорю.
— Давай, помогу. Я буду мыть, ты вытирай — так мы быстрее справимся. Во
сколько приедет Линдсей?
— Обещала в половине второго, может, в два. У нее — запарка, в
понедельник она отваливает в Париж. А сегодня — с тобой, за город. Ураган, а
не женщина. — Парень ухмыльнулся. — Из-за этого она чувствует себя
виноватой. Да к тому же у нее на работе какой-то козел, с которым у них чуть
ли не ядерная война, задержал ее сегодня.
— Понятно, — сказала Джини. — А ты не хочешь поехать вместе с
нами к Максу?
— Нет, эта компания не для меня.
— А когда-то ты ею не брезговал.
— Так то раньше было. А сейчас — слишком много детей. Шарлотта — опять
беременна и... В чем дело?
— Ни в чем. Просто обожглась немного. Чересчур горячая вода.
— Кроме того, в эти выходные по НФТ — ретроспективный показ фильмов
Бергмана. Двенадцать часов безупречного искусства. — Том искоса бросил
на Джини долгий взгляд. — Бергман, Антониони, Феллини, Годар — вот кого
надо смотреть. Твоих американских режиссеров я больше не выношу.
— А ведь когда-то ты очень любил
моих
американских режиссеров.
Опасные улицы
,
Водитель такси
,
Крестный отец
... Ведь
Крестного отца
ты смотрел как минимум три раза, Том!
— Ну, что ж, ранний Коппола — это то, что надо.
И Скорцезе — тоже будь здоров. Ты видела
Крутых парней
? О, и конечно,
Тарантино. Тарантино — это вообще отпад! Смотрела
Псы
? А
Криминальное
чтиво
?
— Нет.
— Это — два самых потрясающих фильма, когда-либо сделанных в Америке.
Никаких соплей, настоящее постмодернистское кино. Там, конечно, много
насилия...
— Вот и я об этом слышала, а такое кино мне пока что смотреть не
хочется. Когда-нибудь я на них, конечно, схожу...
— Обязательно сходи! В
Криминальном чтиве
есть одна сцена... Конечно,
лучше фильм заранее не рассказывать, чтобы не портить впечатление, но сцена
с этими школьниками, которых вот-вот должны убить. Траволта вынимает
пистолет, но не наставляет на них, а просто стоит сзади и потом... —
Том осекся и покраснел. — Ой, извини, пожалуйста. Зря я об этом
заговорил. Мама ведь предупреждала меня. Сказала, что...
— Все в порядке, Том, со мной все в порядке. Передай, пожалуйста,
соусник.
Том выполнил ее просьбу. Он стоял позади Джини, вяло перетирая тарелки и
время от времени бросая взгляды в ее сторону.
— Я хотел спросить... — начал он после некоторого
колебания. — Что там стряслось с тобой в этом Сараево? Ты кому-нибудь
рассказываешь об этом? Мама сказала, что
...Закладка в соц.сетях
