Жанр: Любовные романы
Любовь красного цвета
... — нет. Ни ей, ни кому-либо другому.
Почему?
— Ты ведь тоже раньше не разговаривал, — возразила Джини. —
За последние три-четыре года ты практически вообще не говорил. Линдсей из-за
этого просто с ума сходила от беспокойства и чувства вины. А ведь я не
сомневаюсь, что у тебя были мысли и чувства, которыми ты вполне мог бы
поделиться с окружающими. Однако по каким-то своим причинам ты не хотел
этого делать. Тогда я не приставала к тебе, Том...
— Действительно, не приставала. Тебе было наплевать. — Он
помолчал. — Но это — нормально, я вполне это понимаю. Люди и так
чересчур много болтают, а уж в нашей семье — так вообще не закрывают рта.
Мама трещит без умолку, бабушка треплется без передышки. Мне нужно было от
этого передохнуть. Просто был необходим кусочек тишины, понимаешь?
— Да, иногда это помогает. — Джини отвела взгляд в сторону.
— Вот именно. Но ты-то ведь говорила, помнишь? Мне, например, очень
нравилось с тобой разговаривать. Мы с тобой ходили в кино, ты кормила меня
гамбургерами. Это было здорово...
— Да, я помню. Мне это тоже нравилось.
— Вот я и удивляюсь: что с тобой стряслось? Мама называет это
посттравматическим стрессом. Она тебе это говорила?
— Нет, не говорила. И ничего такого страшного со мной не случилось.
— Мама говорит, что ты насмотрелась слишком много трупов, а я не
понимаю: Паскаль побывал в сотне мест, где воюют, навидался в десять раз
больше, так почему же он смог с этим справиться, а ты — нет? Лично я
думаю... — Он помолчал, взвешивая свои слова. — Я думаю, со
временем ты приучишь себя к этому. Просто эта война была у тебя первой, к
тому же ты так давно мечтала писать о ней. Правильно? Ведь ты хотела туда
попасть?
— Да, когда-то хотела. Но, может быть, мы сменим тему?
— Конечно.
Некоторое время они молчали. Том вытер соусник и несколько тарелок, пока
Джини угрюмо мыла посуду. Все будет нормально, все пройдет, убеждала она
себя, нужно только сосредоточиться на этом нудном занятии, поиграть немного
в домашнюю хозяйку. Однако в этот момент Том сделал нечто такое, от чего
Джини растерялась.
Вновь зардевшись, с очаровательной неуклюжестью, которую она помнила в нем
еще с детства, юноша обнял ее за плечи и извинился. Он знает, сказал Том,
что поступил по-идиотски и не стоило поднимать эту тему, он сожалеет об
этом, но кое-кто — если честно, то его девушка — сказал, что ему не должны
быть до фонаря чувства других людей, вот он и попытался понять Джини, и,
кажется, у него это получилось, и, хотя он вовсе не собирался совать свой
нос в чужую душу, Джини выглядит сейчас такой изменившейся, что он счел себя
обязанным поговорить с нею...
Джини была уже не в состоянии справиться со своими эмоциями и разревелась.
Ее слезы испугали Тома, но унять их она была не в состоянии. Том терпеливо
ждал, пока Джини успокоится, принес ей бумажные салфетки и сварил кофе.
— Скажи мне, — спросил он, — из-за чего ты расплакалась?
— Не из-за тебя, Том. — Джини благодарно сжала его руку. —
Можешь себя ни в чем не винить. Ты, наоборот, был очень добр ко мне. Видишь
ли, просто, пока я была в Боснии, я была не в состоянии плакать — просто не
могла себе этого позволить. И слезы копились внутри меня, словно ждали, пока
я вернусь домой. И вот теперь, когда я вдруг начинаю вспоминать, они
начинают литься.
— О чем же ты вспоминаешь? — Мальчик устремил на нее пристальный
серьезный взгляд. Джини поняла: этот повзрослевший ребенок пытается вести
себя так, как, по его мнению, должен вести себя мужчина.
— Я вспоминаю тот ужас, который мне довелось увидеть: умирающих людей,
раны... Ты же смотришь выпуски новостей по телевизору, Том, так что можешь
себе представить. Конечно, перед тем, как отправиться туда, я тоже видела
эти передачи, кроме того, Паскаль показывал мне свои фотографии. Я знала,
что увижу там, и думала, что готова к этому. Я не учла только одного: когда
ты видишь это сам, когда находишься вблизи от этого — месяц за месяцем,
когда ты понимаешь, что ничто из написанного тобою не в состоянии это
остановить... — Она судорожно вздохнула.
— Понимаю, — задумчиво нахмурился Том. — Почему тебя потянуло
туда, Джини? Почему обязательно писать о войне? Только потому, что этим
занимался твой отец? Потому что за это ему присудили Пулитцеровскую премию?
Или, может быть, из-за Паскаля? Чтобы работать вместе с ним?
— Наверное, все эти соображения сыграли свою роль, Томми, —
вздохнула Джини. — Сейчас я знаю только одно: в Боснию я больше не
вернусь. И ни о какой другой войне писать уже никогда не буду.
— А мне кажется, будешь, — откликнулся Том. — Мама давала мне
читать твои статьи. Они были такими настоящими. А когда мама читала твой
репортаж из Мостара, она плакала.
— Не надо, Том! Давай не будем об этом говорить. Знаешь, ты очень помог
мне, а время сделает все остальное. Во всяком случае, я на это надеюсь.
— Тебе не хватает Паскаля. — Том встал. — Мама говорит, что в
этом — половина твоих проблем, и я с ней согласен. А как-то вечером она
сказала, что если бы у нее был номер его телефона, она позвонила бы ему и
как следует бы врезала за то, что он не возвращается.
— Что? — Джини тоже вскочила на ноги. — Она не должна делать
этого! Она не имеет права вмешиваться...
— Успокойся, не будет она ничего такого делать. А я, кажется, понял, в
чем дело. Ты ничего не говорила Паскалю, ну, что ты больна?
— Том, я не больна. И давай прекратим этот разговор.
— Он знает о том, как ты похудела? Он знает о том, что ты провела
Рождество в одиночестве?
Щеки Джини залил багровый румянец.
— Кто тебе такого наговорил? Это неправда. Я ходила в гости к друзьям.
— А вот мама думает совсем другое. Я слышал, как она говорила бабушке.
— О, ради всего святого! Это становится просто невыносимым! Терпеть не
могу, когда обо мне сплетничают! Линдсей совершенно не касается, как и с кем
я провела Рождество.
— А вот и касается! Она — твоя подруга. И Паскаля касается. Я знаю
Паскаля, он мне нравится. А ты — могу поспорить — не сказала ему ни слова ни
о Рождестве, ни о том, что с тобой происходит, — вообще ни о чем.
Потому что мама права: если бы он знал обо всем этом, то вылетел бы первым
же рейсом.
— Том, ты наконец прекратишь этот разговор? Оставь меня в покое!
— Нет, не оставлю! — Джини внезапно осознала, что Том тоже не на
шутку разозлился. — Ты лжешь Паскалю! А лгать нельзя, особенно тем,
кого любишь...
— Я не лгу! — с гневом перебила его Джини. — Да, возможно,
существуют кое-какие вещи, о которых я предпочитаю ему не говорить, но на то
есть свои причины. Он должен работать, понимаешь, Том? Он живет своей
работой. И еще запомни, Том: правда иногда способна причинить боль, а ложь,
наоборот, может оказаться полезной, даже милосердной. Когда ты станешь
постарше, то поймешь все это.
Последняя фраза была ошибкой, и Джини сразу же поняла это. Краска залила его
лицо и шею.
— Врать нельзя! — взорвался Том. — И в первую очередь врать
друг другу не должны люди, живущие вместе! Меня от таких просто тошнит! Жены
врут мужьям, мужья — женам. Вот, например, мой папаша: когда он объявляется
— примерно раз в сто лет, — вранье из него так и прет...
— Не надо, Том, — начала она, протянув руку в его
направлении. — Извини меня за эти слова и не думай так. Твои родители
не живут вместе, они разошлись много лет назад. Ты не должен судить их так
строго...
— Почему это не должен? Все так и есть, я правду говорю. Они были
женаты — у них была свадьба — всякие торжественные клятвы и так далее. Потом
родился я. Потом они разошлись. Надавали друг другу честных слов и не
сдержали ни одно из них. Я думал, ты — другая; ты и Паскаль. — Том уже
почти кричал. — Он мне вправду нравится, я уважаю его. Я думал: может,
это и впрямь возможно — любить кого-то и чтобы это длилось не один месяц, а
долго-долго.
Том умолк. Внизу хлопнула входная дверь. Том и Джини молча прислушивались к
шагам Линдсей, поднимавшейся по лестнице. Лицо Тома горело, а Джини
растерянно смотрела на него. Внезапно Том сделал яростный жест и выбежал из
кухни, с грохотом хлопнув дверью.
Через несколько секунд в отдалении бухнула дверь в его комнату, и почти
сразу же воздух сотрясли мощные аккорды рок-музыки. Вошла Линдсей — полная
энергией и, по-видимому, довольная собой. В ту же секунду, словно
догадавшись об этом, заверещал телефон. Линдсей сняла трубку, несколько
секунд молча слушала, а затем сказала:
— Знаешь что, Марков, я сейчас не хочу это слушать. Мне все это
попросту ни к чему. У меня — выходные, понял? Вот и хорошо! А теперь,
Марков, оставь меня в покое. — Она положила трубку и, повернувшись к
двери, крикнула: — Том, убавь звук на несколько децибел, пожалуйста.
Грохот ударных стал чуть тише.
— Что у вас тут приключилось? — повернулась она к Джини. —
Потасовка?
— Похоже на то, хотя я и не уверена. Том был очень добр со мной, мы
беседовали, а потом разговор вдруг пошел на повышенных тонах. Затем...
— Неуправляемая ядерная реакция, да?
— Да. Ох, Линдсей, по-моему, я с ним как-то неправильно себя повела.
— Не переживай. Взрослые именно для этого и существуют. Я неправильно
веду себя с Томом по пять раз на дню.
— Может, мне пойти и поговорить с ним?
— Ни в коем случае. Когда он в таком настроении, с ним лучше не
связываться: сотрет тебя в порошок. Когда обзаведешься собственными детьми,
не забывай: они все такие. А теперь продолжим тему детей и родителей. Где
моя мать?
— Луиза — в
Хэрродсе
. Отправилась за футбольными бутсами.
— Черт бы побрал все на свете! Не могу в это поверить! Только моя мать
может пойти туда за футбольными бутсами! Но, конечно, на самом деле она
намылилась туда лишь за тем, чтобы скупить половину отдела косметики. Что ж,
значит, половину будущей зарплаты можно считать уже истраченной. Ну, ладно,
черт с ним... Сделай мне кофе, Джини, а я тем временем позвоню Шарлотте, и
мы двинемся в путь. Я только должна рассказать тебе.
Потом они ехали по шоссе на запад, по направлению к Оксфорду. Линдсей вела
машину и говорила, не закрывая рта. Она говорила всю дорогу до Оксфорда,
говорила в Оксфорде, где пропустила нужный поворот, и они долго блуждали по
улицам города, говорила на проселочных дорогах после Оксфорда и, как
показалось Джини, рассказывала ей вовсе не о
тысяче вещей
, о которых
обещала. На самом деле единственным предметом этой нескончаемой болтовни
являлся некий мужчина, которого Джини никогда в жизни не видела и который ее
совершенно не интересовал. Его звали Роуленд Макгуайр, и, по словам Линдсей,
та его терпеть не могла.
3
В тот день Макс неожиданно позвонил Шарлотте в их деревенский дом, купленный
ими примерно десять лет назад. В тот момент Шарлотта находилась на кухне и
готовила печенье, поэтому руки ее были белыми от муки. Их младший сын Дэниел
сидел за дальним концом стола и возился с красками. Звонок раздался вскоре
после двух. Торопливо заверив постоянно волновавшуюся за него жену в том,
что с ним все в порядке, и сообщив, что вернется сегодня чуть позже
обычного, Макс перешел к делу.
— Я звоню по поводу Роуленда, — сказал он. — Он только что
вышел из моего кабинета. Послушай, дорогая, я тут подумал...
— Только не говори, что Роуленд передумал! О, Макс!
— Нет, нет, Роуленд, конечно же, не передумал — ты же его знаешь. Но
зато передумал я. Милая, я помню все наши разговоры, но по здравом
размышлении я понял: нас с тобой чересчур занесло. Мы не должны влезать во
все это...
— Но мы и не влезаем, дорогой. Ведь мы с тобой часами обсуждали все
это. Мы всего лишь немного подтолкнем развитие событий. Роуленд ни о чем и
не узнает.
— Он заподозрит, — мрачно возразил Макс. — Тебе известна его
сообразительность. Он наверняка что-нибудь заподозрит. Заканчивай эту игру,
или я сам... — Макс вздохнул. — Я, должно быть, свихнулся,
согласившись на твой план. Ума не приложу, как только тебе удалось втянуть
меня в это дело.
— Да почему он должен что-то заподозрить? В конце концов, это была его
идея, а мы всего лишь немного поможем, придадим этому заговору
дополнительное ускорение...
— Нет, Шарлотта. — Макс всегда был любящим мужем и, отдавая дань
женской проницательности, безоговорочно признавал приоритет жены во всем,
что касалось
дел сердечных
. Однако теперь голос его прозвучал как никогда
твердо. — Нет, дорогая. Я так решил. Мы не будем влезать в чужие судьбы
и не станем брать на себя роль Всевышнего. Это — слишком опасно с таким
человеком, как Роуленд. Мало ли что случится! Он — мой друг, и я хочу
сохранить его именно в таком качестве, понимаешь?
Шарлотта колебалась. Это было очень не похоже на такого целеустремленного
человека, как Макс. Он очень редко менял принятые однажды решения и еще реже
говорил с ней подобным тоном. Вытирая руки о передник, она размышляла, как
лучше себя повести. Между ними было определено: Шарлотта — неоспоримый
арбитр в сфере чувств. Сполна одаренная женской интуицией, она различала
первые признаки намечающегося романа между той или иной парой за недели —
даже за месяцы — до того, как они становились очевидны Максу. Поэтому
сегодняшний бунт со стороны мужа удивил ее. Будучи сама счастлива в
замужестве, Шарлотта являлась горячим пропагандистом семейного счастья и
признанной
свахой
. Как мог забыть об этом Макс?
— Он — и мой друг, Макс, — мягко начала она. — Ты просто
запаниковал, дорогой, а для этого нет никаких причин. Вспомни, мы же десятки
раз говорили об этом. Роуленд несчастлив, как бы усердно он ни пытался
изображать полное довольство. Он попросту не может посвятить жизнь одной
только работе. Он заслуживает лучшей доли. Он — одинок, опустошен...
Шарлотта перевела дух. Молчание мужа обнадежило ее, и она продолжала свои
уговоры:
— Подумай о нем, дорогой. Он не только мужественный, он еще очень
умный, добрый и очень хороший человек. Ты же видел, как он играл с нашими
мальчиками. Они просто в восторге от него! А ведь он мог бы иметь своих
собственных детей. Он мог бы приходить по вечерам к кому-то, кто любит его,
а не жить отшельником в этом своем странном доме, питаться всухомятку,
проводить часы в мрачных размышлениях и работать, работать, работать — днем
и ночью...
— Он не всегда питается всухомятку, — перебил жену Макс. — А
теперь послушай ты, Шарлотта. Роуленда окружает целая орава влюбленных в
него женщин. Они готовят ему еду, гладят его рубашки, пытаются им
командовать, меняют друг друга в его постели. А что до
мрачных
размышлений
, то у него на это просто не остается времени. Он слишком занят,
разбивая сердца. Любовные похождения Роуленда — это минное поле, и мы с
тобой оба это знаем.
— О Господи! Все эти женщины, которые с первого взгляда влюбляются в
него до потери памяти и романы с которыми длятся по пять секунд, не в счет.
Как только Роуленд видит, что какая-то из них начинает относиться к нему
серьезно, он тут же от нее сбегает.
— Для этого имеются определенные причины, и ты знаешь о них не хуже
меня.
Это напоминание заставило Шарлотту умолкнуть и задуматься.
— Но разве ты не видишь, Макс, — продолжила она через пару
секунд, — это только подтверждает мою правоту. Если Роуленд полюбил
один раз, то может полюбить и во второй. Не может же он скорбеть вечно! Ведь
с тех пор, как это случилось, прошло уже шесть лет!
— Это для нас шесть лет, но не для него. Дорогая, я же сказал тебе, что
расстался с ним буквально минуту назад. Так вот, во время нашего разговора я
случайно упомянул о Вашингтоне. Видела бы ты, как изменилось при этом его
лицо! Почему, по-твоему, для него так важны эти наши расследования по поводу
наркотиков? Почему, по-твоему, он поставил подготовку этих статей в качестве
непременного условия, когда я звал его к нам в газету? Для Роуленда это —
его личная война, крестовый поход, если хочешь. Мы с тобой можем тешить себя
мыслью, что наш план поможет ему, но сам он так не думает. Его раны до сих
пор не зажили, Шарлотта, и ты это знаешь.
— Их может залечить женщина. Хорошая женщина, — парировала
Шарлотта. Она говорила очень уверенным тоном, и Макс, не столь романтичный,
как жена, снова обреченно вздохнул. Наивность жены всегда умиляла его. Ее
вера в целительные свойства любви казалась Максу трогательной, но вместе с
тем ему нередко думалось, что она все же не до конца понимает мужчин.
— Дорогая, — мягко заговорил он, — я знаю, что ты веришь в
это, и, возможно, ты, как это часто бывает, права, но мы все равно не будем
вмешиваться во все это. Если Роуленду суждено найти хорошую женщину, пусть
ищет сам. У него для этого есть все возможности. Если же этим вместо него
займусь я, он вполне может об этом догадаться. — Голос Макса был по-
прежнему нежен, но в нем зазвучали волнующие нотки. Каждый раз в таких
случаях Шарлотта испытывала прилив счастья и забывала обо всем на свете.
— О, Макс! — проговорила она, ласково поглядев на Дэнни, деловито
возившегося с красками, и положила ладонь на живот, где в этот момент
шевельнулся еще не родившийся малыш. Она поняла, что сейчас капитулирует.
Так всегда бывало, когда Макс переходил на такой тон.
— Мне просто очень хотелось видеть Роуленда счастливым — вот и все. И я
подумала, что сейчас представляется идеальная возможность ему помочь:
подходящее время, подходящая женщина... Хотя, возможно, ты все же прав.
Роуленд — непредсказуем. Наверное, я была чересчур самонадеянна. Итак, что
же ты предлагаешь? Ничего не предпринимать?
— Абсолютно ничего, — ответил Макс чуть жестче. Невинный тон жены
не мог обмануть его. — И я говорю это совершенно серьезно, Шарлотта. Ты
должна пообещать мне: никаких уловок, никаких многозначительных намеков.
— Ну хорошо, обещаю. А теперь заканчивай побыстрее дела и поскорее
возвращайся домой. Я без тебя скучаю. И Дэнни — тоже. Он тебя целует и
обнимает. Макс...
— Я люблю тебя, — сказал Макс изменившимся голосом. Эта интонация
была хорошо знакома Шарлотте, но, наверное, удивила бы его сотрудников,
услышь они сейчас своего шефа. — Я очень люблю тебя. Это прямо какое-то
сумасшествие. И еще... — Он помолчал. — Еще я хочу тебя. Через две
с половиной минуты у меня состоится очередная рабочая встреча, и я буду
хотеть тебя все время, пока она длится.
Шарлотта торжествующе улыбнулась.
— Макс, — сказала она, — мне это льстит, но лучше не надо. Я,
как ты помнишь, на восьмом месяце и похожа на бочку.
— А разве меня это когда-нибудь останавливало? — обиженным тоном
возразил ее муж. — Наоборот, это всегда помогало мне оттачивать свою
технику в области... э-э-э... прикладной механики, назовем это так. Если я
буду мчаться как сумасшедший и окажусь дома около шести...
— Около половины восьмого. Так что, когда ты приедешь, осуществление
твоих развратных планов станет весьма рискованным. Здесь уже будут
находиться Линдсей и Джини, так что могут возникнуть некоторые осложнения.
— Я приеду раньше, — ответил Макс. — И по моим подсчетам, у
нас будет примерно полчаса свободного времени. А за это время я успею...
Затем он в мельчайших деталях стал рассказывать Шарлотте, что он намерен с
ней сделать за эти тридцать минут, однако, дойдя до самого интересного,
неожиданно замолчал и прервал разговор. Шарлотта с улыбкой повесила
телефонную трубку. Макс мог быть удивительно смешным и занятным, но еще ни
разу в жизни он не опоздал ни на одну встречу.
Замужняя любовь
, — думала Шарлотта. Со времени ее разговора с мужем
прошел уже час. За это время появилась Джесс — женщина, приходившая из
деревни, чтобы помогать по хозяйству, — и теперь она пекла хлеб.
Шарлотта, закончив приготовления к сегодняшней вечеринке, сидела рядом с
Дэнни, который был по-прежнему поглощен рисованием. У нее было достаточно
времени, чтобы как следует обдумать их разговор с Максом, поразмыслить и над
его, и над своими доводами. Шарлотта до сих пор ощущала некоторое волнение и
была недовольна тем, как прошел разговор. Она должна была проявить большее
упорство, найти какие-нибудь более убедительные аргументы.
Тюбики с яркими красками живописно валялись вокруг Дэнни. Малыш измазался
краской с ног до головы: краска была у него на руках, на лице, на локтях и
одежде, пятна виднелись на полу и на столе. Однако его отчаянные усилия
увенчались успехом. Он нарисовал красное дерево, квадратный дом, синюю
кособокую собаку и толстую Шарлотту оранжевого цвета с копной розовых волос.
В большой кухне царил уютный беспорядок, пахло дрожжами, успокаивающе тикали
часы. Обычно подобная обстановка вселяла в душу Шарлотты покой, однако
сейчас этого не происходило. Она поглядела на свой портрет в исполнении
Дэнни.
Почему у меня розовые волосы?
— подумала женщина и внезапно
почувствовала, что ей хочется плакать.
Поддавшись внезапному порыву, она обняла Дэнни и прижалась лицом к его
волосам. От сына исходил чудесный запах — так обычно пахнут или младенцы,
или совсем маленькие дети. Сердце Шарлотты растаяло, и она несколько раз
горячо поцеловала сына. Малыш, однако, принялся сосредоточенно вырываться из
материнских объятий, которые мешали ему заниматься рисованием, и она была
вынуждена его отпустить. Как же можно, подумалось ей, отказывать во всех
этих радостях, которые дают любовь и брак, такому доброму, верному и
несчастному человеку, как Роуленд!
Вскоре после трех, по-прежнему взволнованная, так и не приняв окончательного
решения, Шарлотта вышла из дома на традиционную прогулку с собаками — двумя
крупными лабрадорами и двумя свирепыми терьерами Джека Расселла. Дэниэла она
оставила с Джесс, и теперь они оба были заняты приготовлением маленьких
бисквитных пирожных к чаю. Выйдя в сад, Шарлотта остановилась и заглянула в
прямоугольник смотревшего в кухню окна. Собаки деловито сопели и вертелись у
ее ног.
Джесс взбивала масло с сахаром, Дэниэл играл с украшениями для пирожных,
которые он обожал, — леденцами в форме фиалок, яркими разноцветными
карамельками и крошечными посеребренными шариками. Дэниэл признавал
исключительно пирожное, покрытое ядовито-розовым слоем крема и огромным
количеством украшений. Именно такой бисквит в виде любимого животного Дэнни
— дикобраза — Шарлотта собиралась испечь на четырехлетие сына, которое они
собирались отмечать в следующем месяце. Это будет розовый дикобраз с
шоколадными иголками, лежащий на гнезде с яйцами из зефира.
День был чудесный — прохладный и ясный. В воздухе пахло влажной землей и
дымом. Дойдя до конца подъездной дорожки, Шарлотта почувствовала себя
гораздо более умиротворенно. Ее врожденное спокойствие — качество, которое
Макс больше других ценил в своей жене, — начало брать верх. Шарлотта
завязала на неприбранных волосах красную косынку, плотнее запахнула на
животе старенький плащ, свистнула собакам и двинулась своим обычным
маршрутом. Ей предстояло спуститься к реке, миновать церковь, а затем
повернуть назад, пройдя через холмы. Вскоре после ее возвращения домой
должны будут приехать Джини и Линдсей, и у Шарлотты как раз останется время,
чтобы до наступления темноты загнать кур в курятник. Сделать это нужно было
обязательно, поскольку в окрестностях рыскала лисица. Потом Джесс отправится
восвояси, из школы вернутся старшие мальчики, и настанет время для чаепития.
Как это будет чудесно, подумалось Шарлотте: приготовленные на костре то
...Закладка в соц.сетях
