Жанр: Любовные романы
Любовь красного цвета
...нишь? Он вообще грызет
все, что попадается ему на глаза.
Линдсей перевела недоуменный взгляд на пса, который спокойно сопел у ее ног.
Она не могла понять, за какие такие заслуги из всех четырех барбосов именно
он удостоился подобной чести, а если уж так случилось, почему не получил
предназначенного специально для него лакомства. По ее наблюдениям, за
последние полчаса это небольшое, но крайне зловредное животное уже успело
сожрать три бисквита, одну тесемку, оторванную им от подушки, одну деталь от
конструктора
Лего
и четыре куска поджаренного хлеба. Она уже хотела
обратить на это внимание хозяйки дома, но затем передумала, заметив, что
Дэнни, то и дело бросавший на мать тайные взгляды, до сих пор пребывает в
состоянии непонятного возбуждения.
Ну, что ж, разве разберешь, что на уме у ребенка, подумала Линдсей, снова
откидываясь в своем кресле. Может, это какой-то его особый ритуал. Может,
Потрошитель получит этот бисквит только тогда, когда вернется из Лондона его
главный хозяин. Кстати, — она взглянула на часы — это должно произойти
уже очень скоро. Боже мой, уже больше половины шестого — они сидят тут уже
целую вечность. А Макс обещал приехать около шести.
Линдсей сытно поела, согрелась возле камина, и теперь ее клонило в сон.
Поудобнее устроившись в кресле, она подумала о том, как любит этот дом, эту
комнату. Насколько неуютно в Лондоне, настолько хорошо здесь. Шарлотта и
Джини сидели напротив нее на огромном старом диване, старшим мальчикам в
конце концов надоело возиться у камина, и они пошли играть на второй этаж.
Дэнни глубокомысленно изучал книжку с картинками.
Шарлотта пыталась выудить из Джини что-нибудь, кроме односложных ответов, и
постепенно, заметила Линдсей, ей, похоже, удалось ее разговорить. Нет,
конечно же, не о Боснии — Шарлотта была достаточно умна, чтобы не
затрагивать этой темы. Сначала они говорили на какие-то нейтральные темы,
затем — о квартире Джини и Паскаля (Шарлотта буквально умолила Джини, чтобы
та подробно описала ее), и наконец — о самом Паскале.
— Мне его очень не хватает, — с обычной теплотой в голосе говорила
Шарлотта. — Помнишь тот ужин, когда мы отмечали ваш с ним приход в
газету? Мы тогда собрались во французском ресторанчике, который нашел
Паскаль. У меня до сих пор слюнки бегут, когда я вспоминаю тот вечер. Просто
пальчики оближешь — такая еда! Когда Паскаль вернется, мы обязательно должны
сходить туда еще раз. И конечно, мне хотелось бы, чтобы он приехал к нам.
Как ты думаешь, не будет ему скучно в деревне?
— Нет, ему никогда не бывает скучно. Я уверена, ему здесь очень
понравится. Он любит деревню, поскольку сам в ней вырос — в маленькой
деревушке в Провансе. Когда-то он меня туда возил...
— Правда? Так он из Прованса? А я даже не знала. Он в моем
представлении никак не вяжется с деревней. Такой энергичный человек,
бродяга, вечно спешащий к очередному самолету, на новое задание, делающий
такие неповторимые снимки... Некоторые из них потрясли меня. Как дорого,
должно быть, они ему обходятся. Снимать такие ужасы день заднем, год за
годом... Еще не видя Паскаля, я представляла его усталым и мрачным,
подавленным всем тем, что довелось ему увидеть. А на самом деле он... —
Шарлотта нахмурилась, подыскивая нужные слова, — ...буквально
переполнен энергией и новыми планами. И выглядит вполне счастливым. Правда,
когда я встретила его впервые, рядом с ним была ты, а влюбленные всегда
выглядят счастливыми.
Линдсей, которая внимательно прислушивалась к разговору, поняла: это не
только комплимент, но и прелюдия к чему-то более серьезному. Она увидела,
как по лицу Джини разлилась краска. На секунду на нем отразились
благодарность и нежность, но в следующий миг Джини вновь замкнулась в себе,
словно опасаясь дальнейших расспросов.
Шарлотта сразу же почувствовала это и не торопилась. Разговор снова принял
нейтральный характер, и Линдсей ощутила, как ее обволакивает сонливость. Она
закрыла глаза. Поскольку Шарлотта почти безвыездно жила в деревне, она
встречалась с Паскалем всего несколько раз и знала его гораздо меньше, чем
Линдсей. Ей не была известна ни подоплека их романа с Джини, ни то, при
каких странных обстоятельствах они встретились. Шарлотта в отличие от
Линдсей не наблюдала душевных страданий Джини, когда они с Паскалем
встретились снова спустя шестнадцать лет. Сейчас, когда Джини превратилась
буквально в привидение, было трудно поверить, что когда-то она была
импульсивной страстной натурой.
Любые проявления страсти неизменно пугали и смущали Линдсей, она сторонилась
не только любых ее проявлений, но даже самого этого слова. И тем не менее,
каждый раз, наблюдая Джини и Паскаля рядом, она неизменно чувствовала не
только их очевидную сексуальную притягательность друг для друга, но и саму
страсть. В такие моменты она чувствовалась в воздухе подобно электричеству и
порой заставляла Линдсей испытывать зависть. Паскаль Ламартин обладал
красивой и мужественной внешностью, и Линдсей чувствовала, как что-то
царапает ей сердце, когда Паскаль подолгу задерживал взгляд на Джини,
взгляд, полный тепла и преданности. Линдсей видела, что Паскаль постоянно
настроен на волну любимой женщины. Она честно признавала, что с ней самой
ничего подобного никогда не происходило.
Иногда она жалела об этом, иногда — наоборот, испытывала чувство облегчения.
Самое пылкое чувство, которая знала Линдсей, она испытывала к своему сыну.
Ничто на свете не беспокоило ее больше, чем благополучие, здоровье и будущее
Тома. Временами она даже радовалась этому. Она знала, что такая любовь
неподвластна переменам и не способна выгореть в отличие от иного по своей
природе и менее надежного чувства, существующего между мужчиной и женщиной.
Линдсей все еще плавала в волнах дремоты, когда до нее донесся голос хозяйки
дома:
— Скажи, Джини, а ты звонишь ему туда?
— Да. И он старается звонить мне каждый день. Иногда, правда,
слышимость бывает ужасная. И конечно, мы пишем друг другу.
— Часто?
— По возможности — тоже каждый день. Паскаль пишет мне чудесные письма.
Когда я читаю их, то будто слышу его голос. Если повезет, они доходят
довольно быстро, а иногда тащатся неделями. На этой неделе я еще не получала
от него никаких известий, но это может означать только то, что он — где-то
далеко. Он ведь не сидит все время в Сараево. В основном разъезжает по
стране.
Теперь Линдсей слушала разговор с повышенным вниманием, мысленно воздавая
должное Шарлотте. За какой-то час та сумела выудить из Джини больше
информации, чем сама Линдсей за два месяца. Она надеялась, что Джини говорит
искренне и не обманывает ни Шарлотту, ни саму себя, но она уже не была
уверена в том, что связь, существовавшая между Паскалем и Джини, столь
прочна и надежна, как уверяла последняя. После Рождества, наблюдая
внутреннее опустошение, происходившее внутри Джини, Линдсей уверилась в том,
что перед отъездом подруги из Боснии у них с Паскалем произошел очередной —
и, быть может, решающий — разлад. Возможно, любовь, родившаяся на одной
войне, закончилась на другой — так же внезапно, как и вспыхнула. Ничто иное,
по мнению Линдсей, не могло бы привести Джини в столь плачевное состояние,
заставить ее до такой степени спрятаться в своей раковине. Если их отношения
с Паскалем действительно подошли к концу, Джини должна была бы вести себя
именно так. Гордая от природы, она редко допускала посторонних к себе в
душу.
Возможно, думала Линдсей, со временем Джини и призналась бы ей в этом, а вот
Шарлотта не станет ждать и, видимо, сумеет выудить из нее правду еще до
того, как закончатся эти выходные. А может, и нет. Линдсей заметила, что
Джини перевела разговор в более безопасное для нее русло и сейчас
расспрашивала Шарлотту о ее семье, этом местечке, Костволдсе. Джини
старалась изображать интерес к тому, о чем рассказывала Шарлотта, однако
попытки эти были вымученными и неуклюжими.
Линдсей исподтишка бросила взгляд на свои часы и заметила, что то же самое
сделала и Шарлотта. Она тут же пришла подруге на помощь. Необходимо было
дать Джини возможность помолчать, и Линдсей принялась болтать: о том, какое
оживленное было движение, когда они ехали сюда, какой безумный крюк им
пришлось сделать из-за этих чертовых улиц с односторонним движением в
Оксфорде, о том, каким превосходным чаем и пирожными накормила их
Шарлотта... Внезапно она почувствовала, что темы для болтовни исчерпаны, и
тут же ей в голову пришла новая, блестящая тема — Роуленд Макгуайр. Она с
упоением принялась обсуждать его характер и многочисленные недостатки.
На эту тему ей было нетрудно говорить. Она не менее семи раз повторила, что
это просто чудесно — провести целых два дня вдали от Роуленда Макгуайра, в
доме, в котором она наверняка не услышит его имени. Внезапно Линдсей
осеклась, вспомнив, — слишком поздно, к сожалению, — что Макгуайр
является старинным другом не только Макса, но и Шарлотты. В данной ситуации
ее комментарии по поводу Роуленда звучали по крайней мере нетактично.
Словно прочитав ее мысли, Джини сухо заметила:
— Если тебе хочется поскорее его забыть, зачем ты о нем говоришь? Ты и
так трепала его имя все время, пока мы ехали сюда.
— Ничего подобного!
— Я никогда не видела этого человека, но уже знаю о нем больше, чем мне
хочется. Я могу описать его внешность, рассказать о том, какой у него голос,
волосы и все остальное.
— Ну, ладно. — Шарлотта принялась с чрезмерным усердием поправлять
подушки на диване. — Просто Линдсей знает Роуленда не так хорошо, как
я. А на самом деле он... Она помедлила. — Он очень хороший человек. И
совершенно не лживый.
Линдсей уже хотела возмутиться. Слово
хороший
в лексиконе Шарлотты
означало очень высокую оценку, но, по мнению Линдсей, ее добросердечная
подруга слишком щедро раздаривала ее. Собираясь заговорить, она открыла было
рот, но тут же снова закрыла его. Из-за окна до ее слуха донесся шум
автомобильного мотора. Чуткие уши Шарлотты тоже уловили его, и она
моментально напряглась. Как странно, подумала Линдсей, и тут до нее дошло,
что Шарлотта, всегда такая беззаботная, сейчас напряжена, как струна.
Наверное, волнуется, не случилось ли с Максом что-нибудь на дороге, подумала
она, поднялась и, подойдя к окну, выглянула наружу.
За окном было темно. Луна только начинала свое восхождение. Линдсей прижала
лицо к оконному стеклу. Позади нее возле стола суетилась Шарлотта, не зная,
что предпочтет Макс, вернувшись с работы: чай или что-нибудь покрепче.
Линдсей смотрела в сад и пыталась угадать его очертания, скрытые теперь под
покровом темноты. Она чувствовала, как в душу скребется печаль, которую
приносит с собой каждый ранний вечер, — необъяснимая и мягкая грусть.
Вон та черная стена — это живая изгородь, вспоминала женщина, это, чуть
более светлое пятно, — клумба, вот — изгиб подъездной дорожки, которая
затем раздваивается. Одно ее ответвление ведет к фасаду дома, а второе — к
конюшне и гаражам на заднем дворе. Внезапно на том месте, куда она смотрела,
вспыхнул свет фар. Водитель чуть притормозил у развилки, и Линдсей узнала
знакомые очертания машины Макса.
— Макс приехал, — оповестила она, а затем задумчиво наморщила
лоб. — И, знаешь, Шарлотта, по-моему, не один. Я уверена, что видела
кого-то на пассажирском сиденье.
— О! — Шарлотта вскочила с дивана. На лице ее читалась
растерянность. — Кто бы это мог быть?
Макс железной хваткой впился в запястье Роуленда. — Предоставь все
мне, — сдавленно прошипел он. — Ты сам испортишь всю игру. Мы
должны разработать план. — Макс затравленно огляделся. — Не можешь
же ты вот так взять и возникнуть из ниоткуда! Линдсей сразу почует неладное.
— Ты это уже говорил, и не один раз. А дальше-то что? Может, все-таки
войдем? Здесь черт знает как холодно.
— Подожди... Подожди! — снова вцепился в приятеля Макс. — У
меня — идея. Во-первых, о нашем появлении их надо оповестить осторожно. Речь
не о Шарлотте, разумеется, она и так знает. Так что, когда окажемся на
кухне, нужно немного пошуметь. Пошаркать ногами, например, будто мы вытираем
ботинки...
— А зачем их вытирать? На улице сухо.
— Да просто затем, чтобы обозначить свое присутствие, Роуленд. Потом ты
немного пошумишь в прихожей. Причем шуметь нужно так, чтобы они сразу узнали
тебя. К примеру... ты можешь покашлять.
— Покашлять? Да что я, туберкулезник? Макс, мы наконец войдем или так и
будем стоять здесь всю ночь напролет? Что ты так нервничаешь?
— Нервничаю? Я, если хочешь знать, никогда не нервничаю. У меня нервы —
из закаленной стали.
— Что-то с трудом верится.
— Ну, хорошо, я нервничаю. Нет, скорее, испытываю возбуждение. Просто
ты не знаешь Линдсей, не знаешь, какой она может быть. У нее — жуткий язык,
Роуленд, упаси тебя Бог попасть ей на язычок. А когда она злится... Видел бы
ты ее, когда она злится, Роуленд!
— Полагаю, я бы это пережил.
— Ты говоришь, не подумав, Роуленд. Только представь себе, что будет,
если Линдсей решит, будто ты подстроил все это специально, чтобы еще раз
увидеться с ней! Она подумает, что ты в нее влюбился.
— Да ты рехнулся! Совсем из ума выжил! В эту женщину? Я скорее
повешусь! Никогда! Она вообще не в моем вкусе. — Роуленд немного
помолчал, а затем спросил: — Ты думаешь, ей может прийти такое в голову?
— Я только предположил, но мы должны быть готовы ко всему. Кто знает,
что может взбрести в голову женщине!
— Верно, верно... И нужно еще учитывать то, что там — Джини.
— Вот именно! — горячо подхватил Макс. — Ты же хочешь
произвести на нее благоприятное впечатление, верно? Значит, твой выход на
сцену нужно обставить наилучшим образом. Так что закрой рот, Роуленд, и
полностью предоставь это мне.
— С какой стати? Врун из тебя — никудышный, хуже не бывает. Ты
громоздишь друг на друга кучу ненужных деталей. Это-то все и портит.
— А вот и нет, — возразил Макс, к которому вернулась прежняя
уверенность в себе. — Ошибаешься, Роуленд. Я — мягок и романтичен, а ты
— нет.
Макс открыл дверь на кухню.
— Следуй за мной, — тоном завзятого заговорщика прошипел он.
Роуленд с тяжелым вздохом повиновался. Им показалось, что в гостиной
необычно тихо, поэтому, оказавшись в прихожей, Роуленд зашелся в приступе
тяжелого кашля.
— Роуленд? Я не верю своим глазам! Какой приятный сюрприз!
Шарлотта бросилась навстречу вошедшим мужчинам и с жаром обняла нового
гостя. От его внимания — и, как ему показалось, от внимания Линдсей — не
укрылся густой румянец, заливший ее лицо. Макс яростно дернул Роуленда за
полу пиджака, и тот отшатнулся назад. Линдсей стояла у окна, крепко сцепив
руки. На диване, рядом с ней, сидела женщина. Это, судя по всему, и была
Женевьева Хантер. Когда Роуленд вошел в комнату, она подняла свои ясные
серые глаза и поглядела на него — внимательно, но без интереса. От этого
осмотра ему, признаться, стало немного не по себе. Макс заговорил, и она
снова перевела взгляд к огню, отблески которого плясали по ее волосам.
Длинные пальцы женщины, на которых не было никаких украшений, спокойно
лежали на ее коленях.
— Да. В общем, я как раз уходил с работы, — начал Макс, — и в
вестибюле совершенно случайно наткнулся на Роуленда. Он как раз вышел из
лифта. И тут меня осенило прямо как лампочка в голове вспыхнула: а почему бы
Роуленду не присоединиться к нам! Он же, бедняга, работает на износ. Вот я и
подумал: провести выходные на свежем воздухе — это как раз то, что ему
нужно. Он сможет расслабиться, сможет...
Макс внезапно увял. Линдсей, не отрываясь, смотрела на него глазами
василиска. Зубы ее хищно обнажились, на щеках блестел яркий румянец.
— Ты просто ясновидящий, Макс, — заговорила она. — Знал, чем
всех тут порадовать.
— Да, вот именно, — вяло, словно не понимая намека, кивнул Макс,
отводя глаза в сторону. — И, к счастью, выяснилось, что у Роуленда нет
никаких планов на эти выходные. Конечно, многие приглашали его, но ради нас
он отказался от всех других предложений.
— Вот уж сюрприз! Никогда бы не подумала, что он настолько импульсивен.
Мне он всегда казался человеком, который все планирует заранее, причем —
очень тщательно.
Услышав это, Женевьева Хантер снова подняла взгляд. Роуленд мог бы
поклясться, что она почувствовала возникшее в комнате напряжение. Впрочем,
это было несложно — притихли даже собаки. Но если даже и так, это никак не
отразилось на ней. Она взглянула на Макса, затем — на Роуленда и снова
откинулась на подушки. Роуленд отметил, что такой отстраненный вид бывает
обычно либо у людей, летящих в самолете, либо у тех, кто сидит в наушниках,
слушая музыку и следя за мелодией, неслышной для всех остальных. Что за
музыку, что за мелодию слушает она, задумался Роуленд, но затем собрался с
мыслями и, решив, что должен как-то разрядить обстановку, сделал шаг вперед.
— Давай уж скажем правду, Макс, — проговорил он. Макс растерянно
моргнул. — За всем этим стоит женщина, и именно из-за нее я заставил
Макса пригласить меня к вам. Я скучал по тебе, Шарлотта. — С этими
словами Роуленд поцеловал хозяйку дома в щеку и положил руку на то место,
где раньше обозначалась ее талия. — Мы так давно не виделись, и я
сказал Максу, что просто обязан увидеть тебя до того, как родится ребенок.
Ты выглядишь просто великолепно! Он говорил тебе об этом?
— Я выгляжу толстой, — проворковала Шарлотта, зардевшись от
удовольствия. — И не пытайся быть галантным. Я знаю, что похожа на
гору.
— Ты просто красавица, — искренне сказал Роуленд. — И самое
главное, что на сей раз наверняка родится девочка. Дочь. Мисс Макс.
— Уверен? — засмеялась Шарлотта. — Откуда ты можешь знать?
— У тебя — низкий живот. Верный признак того, что будет девчонка — так
всегда говорила моя ирландская бабушка.
— Какая ерунда, Роуленд! Готова спорить, ты даже не помнишь свою
ирландскую бабушку.
— Что ж, поглядим через пару месяцев.
Роуленд отпустил Шарлотту, огляделся и заметил Дэнни, смущенно спрятавшегося
за стулом. Не сомневаясь, что кто-кто, а уж Дэнни наверняка поможет снять
возникшую было неловкость, он протянул к нему руки, и мальчик с радостным
воплем выскочил из своего убежища. Он прыгнул на колени к Роуленду и снова
завопил, когда тот подбросил его высоко в воздух.
После этого, как и надеялся Роуленд, все встало на свои места. Собаки ожили
и принялись оглушительно лаять, Шарлотта засуетилась вокруг стола, Макс
начал подробно рассказывать о целом караван-сарае хиппи, из-за которого они
никак не могли въехать в поселок, а старшие мальчики, услышав голоса отца и
Роуленда, сломя голову кинулись вниз по лестнице со второго этажа, где до
этого момента увлеченно играли. Эта спешка, надо признать, была вызвана не
только их трогательно-преданным отношением к Роуленду, но и основанным на
опыте знанием того, что он никогда не приезжает без подарков.
Посреди этой суеты Роуленд был представлен Женевьеве Хантер и пожал ее
холодную тонкую руку. Низким голосом с сильно выраженным американским
акцентом она произнесла какое-то вежливое и ничего не значащее приветствие.
Роуленд, который знал, что она училась в Англии и имела мачеху-англичанку,
был тем не менее удивлен такой сдержанностью. Вспоминая потом этот момент,
он думал: а чего иного можно было ожидать? И отвечал сам себе: наверное,
большей энергии, оживления, возможно, даже остроумия. Ведь те ее статьи,
которые попадали к нему в руки, были пронизаны умом, а стиль отличался
изрядной едкостью.
Сегодня же вместо всего этого он увидел в ней полное безразличие и усталость
от всего на свете, которые она тщательно, но безуспешно пыталась скрыть.
Один только взгляд холодных серых глаз, одно прикосновение этой тонкой руки
— и, раньше, чем закончилось это рукопожатие, — Роуленд не сомневался —
он снова перестал для нее существовать.
Он ни за что не признался бы в этом, но внутри себя испытывал разочарование
и даже был немного встревожен. Что же касается Макса, тот не мучился
подобными комплексами, поглощенный лишь мыслью о том, как бы получше
обставить появление здесь Роуленда. Уже через двадцать минут после их
приезда он совершенно успокоился и рысью кинулся на второй этаж, волоча
друга за собой.
— Нам нужно помыться и переодеться, — крикнул он женщинам,
втаскивая Роуленда в свою спальню и закрывая дверь. — Ну, как? —
торжествующим тоном обратился он к Макгуайру. — Здорово сработано,
правда? Женщин так просто обвести вокруг пальца!
— Ты полагаешь?
— Ну, разве что с Линдсей пришлось чуть-чуть повозиться, но у тебя это
отлично получилось. Признаю, Роуленд, ты — специалист. Мне стоит у тебя
поучиться. Какое хладнокровие! Даже не покраснел. Какое присутствие духа!
— Спасибо, Макс, это приходит с практикой.
— А Джини тебе понравилась?
— Послушай, Макс, как может человек понравиться, если ты обменялся с
ним всего лишь рукопожатием и одной фразой?
Роуленд отвернулся и стал разглядывать фотографии, рядами висевшие на
стенах: школьная команда по регби, крикетная команда... Затем — Оксфорд:
Макс и он сам стоят возле их общего мотоцикла. Роуленд почувствовал укол
ностальгии. Макс с обиженным видом уселся на край узкой кровати.
— Я предупреждал тебя, что она замкнута, непроста в общении. После
того, как она вернулась из Боснии, каждое задание, которое ей поручают... В
общем, если ты хочешь, чтобы она занялась делом Лазара, ты должен по-
настоящему заинтересовать ее.
— Мы с тобой уже об этом говорили.
— Знаю, но не забывай, что в твоем распоряжении — всего два дня. Это
великолепная тема, и статья может получиться блестящая. Джини вполне может
заинтересоваться той ее частью, которая связана с наркотиками. Но, с другой
стороны, за последние два месяца ей предлагали много отличных тем, а она
бралась за них и безнадежно портила. Получалось что-то плоское и пресное — с
ней явно что-то происходит. Я просто не могу узнать ее.
— Пусть даже так. — Роуленд склонился над очередной фотографией.
— Я все же считаю, что ты должен избрать окольный путь. Сначала завоюй
ее доверие, постарайся ей понравиться. Я знаю Линдсей и предполагаю, что она
наговорила про тебя Джини. Запомни: если ты захочешь просто-напросто
использовать ее, считай, что твой план погиб.
Макс умолк, выжидающе глядя на Роуленда. Тот рассматривал снимок, на котором
Макс был запечатлен во время игры в регби, и не ответил.
— Ты должен смотреть фактам в лицо, Роуленд. Не изменилось ли твое
мнение теперь, после того, как ты ее увидел? Ты по-прежнему считаешь, что
двух дней интенсивного обхаживания будет достаточно?
— По крайней мере, это не повредит.
— Ну, что ж, в таком случае желаю удачи. Я рассказывал тебе, сколько
натерпелся, переманивая ее к себе в газету. Она и Линдсей работали тогда в
Ньюс
и мечтали любой ценой выбраться оттуда. В общем, с Линдсей все
оказалось очень просто: она назвала свои условия, и мы обо всем договорились
за ужином в
Тетушке Клер
. Ты, кстати, там был?
— Нет.
— Стыдно признаться, но мы в тот вечер выпили целых две бутылки
Мерсо
. Лучшего вина я не пил никогда в жизни. Короче говоря, все прошло
замечательно. А вот с Джини, — он поморщился, — все было по-
другому. Она выбирала между мной и
Таймс
. Несколько месяцев.
— Ну, и что? Ты и сам так поступал в прошлом. Да все так делают!
— Знаю, но я этого просто не ожидал. По крайней мере — не от женщины с
такой внешностью. Шарлотта считает, что ее лицо похоже на лик мадонны на
картинах старых мастеров. — Роуленд хранил молчание. — А я убеждаю
ее в том, что большинство мужчин смотрят на нее совершенно по-другому.
...Закладка в соц.сетях
