Жанр: Любовные романы
Волки лозарга 1. Князь ночи
... Гарлан
несокрушимо и свято верит: клад спрятан здесь! Что бы там ни было, мой кузен
выказывает немалую ловкость и обходительность, высылая вперед своего ученого гонца.
Тот прощупает почву, подготовит старика, и, если сумеет склонить к согласию - маркиз
собственной персоной объявится в Шод-Эге...
- Понимаю. Но, может быть, вы объясните мне, любезная кузина, коль скоро от вас тут
ничто не скрыто, почему же повздорили дядя и капеллан после смерти моей ма-тери? Что
послужило причиной их ссоры и отчего маркиз до сих пор не остыл от своей давней
ярости?
Однако Дофина лишь встряхнула бантами и кружевами чепца.
- Увы, узнать это мне так и не пришлось. Несмотря на близкие... гм... отношения,
существующие между нами, ваш дядя не склонен делиться со мной тайнами своей души.
Он вообще не любитель исповедоваться перед кем бы то ни было...
Никакие иные новости до них не доходили. Кроме той, что венчальное кольцо взялся
освятить каноник, отец де Комбер, один из немногих оставшихся в живых родственников
Дофины; его визита ожидали со дня на день. Гортензия не могла отказать в этой
маленькой услуге Дофине и собору в Сен-Флуре, к капитулу которого принадлежал
святой отец. Но ее сердце съедала тревога: ведь как только кольцо окажется у нее на
пальце, она будет считаться почти супругой. А она убедилась, что из Комбера убежать
ещетруднее, чем из Лозарга. Ибо здесь с нее, по сути, ни на минуту не спускали глаз.
Даже если бы растянутая нога снова обрела былую подвижность, - а позови ее Жан, и
она заставила бы себя идти, невзирая ни на какую боль, - у нее не было ни малейшей
возможности выбраться на волю: ее никогда не оставляли одну. И ночью бегство
представлялось столь же немыслимым: ее спальня примыкала к покоям Дофины, и, чтобы
ее покинуть, приходилось пересечь туалетную комнату хозяйки дома.
- Моя матушка считала, что за девицей надобен строгий надзор, - объяснила та. - И по
сему случаю велела наглухо забить дверь в коридор. Признаюсь вам, я просто не подумала
о том, что можно открыть ее заново.
Действительно, такая дверь имелась, но со стороны коридора ее заслонял огромный
бельевой шкаф. Это не оставляло шансов для ночного побега тем более, что путь через
окно был вовсе недоступен: окно выходило на угол дома, под которым отвесно
обрывалась вниз скала, и пары простынь не хватило бы на веревку, достаточную, чтобы
спуститься на дно обрыва...
Но накануне решающего дня - о, чудо! - Гортензия, встав с постели, обнаружила, что
нога больше не болит и на нее можно ступать без малейшего неудобства. Она
почувствовала такую радость, что чуть не бросилась поделиться доброй новостью с
мадемуазель де Комбер. Однако она вовремя сообразила, что вовсе не так уж необходимо,
чтобы кто-либо знал о ее выздоровлении; мало того, ей весьма на пользу, если еще какоето
время все будут полагать, будто она не может ходить.
Между тем дом уже начал сотрясаться сверху донизу в суете, свойственной
приготовлениям к большому приему. Из шкафов вынимали белье для комнаты каноника и
посаженной матери Гортензии, старой графини де Сент-Круа, которая под вечер, как
ожидали, должна была прибыть из Лагиоля. Прочие приглашенные - барон д'Антремон с
супругой и наместник епископа отец д'Эйди - обитали в своих родовых поместьях
невдалеке отсюда и собирались к ночи вернуться домой, равно как ее жених и маркиз.
Раскрывались сундуки для ревизии посуды большого обеденного сервиза из марсельского
фаянса, украшенного букетами розочек, старинных хрустальных бокалов и столового
серебра, которое надлежало хорошенько протереть испанским мелом, притом не жалея
рук, после чего оно должно было обрести зеркальный блеск. Наконец, вскоре должна
была прикатить Годивелла в сопровождении Пьерроне - их в своей "бароте" обязался
привезти Шапиу. Ее прибытие, а также всеобщая суматоха неминуемо должны ослабить
надзор за Гортензией, ведь на кухне уже начался танец кастрюль; теперь у Клеманс
должно хватить забот и помимо сопровождения постоялицы, медленно прогуливающейся
по саду...
После чая на кухне вспыхнула настоящая перепалка между Клеманс и Годивеллой по
поводу того, сколько меда и миндаля следует положить в некий пирог. Крики двух
почтенных дам проникли сквозь стены и долетели до салона, тотчас оторвав мадемуазель
де Комбер от ее вышивания... Преисполненная надежд, Гортензия подождала несколько
минут и, слыша, что шум голосов усиливается, наконец решилась: взяла для виду
тросточку, которую ей дали, чтобы она могла передвигаться по дому, открыла балконную
дверь и вышла в сад. Она достаточно знала Годивеллу, чтобы расчитывать на
продолжительное выяснение отношений, особенно если кто-либо неосторожно подверг
сомнению ее верховенство в вопросах кулинарии...
Около балконной двери была посыпана щебенкой небольшая площадка, далее под
легким уклоном вниз шла тропа к большой купе деревьев, скрывавшей реку. Сад показался
Гортензии красивее, чем когда-либо, ведь ей впервые удалось проникнуть сюда без
сопровождения. Повсюду сверкающими желтыми ракетами раскрывались цветки дрока, а
живые изгороди утопали в кипении цветущего боярышника. Сирень уже отцвела, но
настала пора левкоев, их аромат разносился в воздухе и перебивал запах дыма из труб
замка. Но вся эта красота меркла в глазах Гортензии перед тусклым блеском воды,
просвечивавшей внизу сквозь ветки деревьев. Эта река текла мимо дома Жана. Она может
привести к нему.
Она не думала ни о чем, кроме одного: ей надо бежать к тому, кого она любит,
укрыться вместе с ним в какой-нибудь горной расщелине, сделать так, чтобы между ней и
церемонией обручения встало непреодолимое препятствие. Ибо она знала, что такое
возможно. Ее мать в день, когда дочери исполнилось шестнадцать, по настоянию отца,
обеспокоенного слишком пышным расцветом девушки, предостерегла ее против неких
опасных порывов чувства... безрассудных увлечений... Но никакое влечение не могло быть
сильнее того, что вело ее к Жану. Ей уже казалось: она видит меж обросших лишайником
еловых стволов его мощную фигуру; вот он широким шагом продирается сквозь кусты,
гордо подняв голову... Увидеть его вновь! Обрести возлюбленного! А потом - забыть обо
всем!
Иллюзия была такой полной, что она позвала: - Жан!.. Жан!.. Подожди меня!
Мужчина повернулся к ней и стал приближаться. Гортензия не смогла сдержать стона
разочарования, это был всего только Франсуа!.. Но он уже подбегал к ней, преграждая
дорогу.
- Мадемуазель! Что вы здесь делаете? Почему вы одна? Я думал...
- Что я еще не могу ходить? Уже могу, как вы убедились, Франсуа! Но там, наверху,
ничего пока об этом не знают! Я воспользовалась кухонной ссорой и сбежала!
- Но куда вы хотите податься? Я слышал, вы звали Жана...
- Завидев вас, я подумала, что это он! О Франсуа, отведите меня к нему! Ведь завтра
обручение! А я не хочу! Не могу!..
Слезы залили ее лицо, хотя она не отдавала себе в этом отчета. Охваченная неистовым
желанием убедить Франсуа исполнить ее самое заветное чаяние, она вцепилась в его
кожух и почти повисла на нем.
Франсуа схватил оба ее запястья, оторвал их от своей одежды, но продолжал сжимать в
ладонях.
- Помолвка - не свадьба...
- Но вы же знаете, что это почти так же серьезно! Жан обещал, что поможет мне
бежать, и ничего не сделал...
- Вы ошибаетесь! Он изо всех сил пытается найти средство вырвать вас из лап этих
людей. Мы часами прикидывали, какой тут есть выход. Но вас сторожат лучше, чем в
Лозарге. Мадемуазель Дофина желает этой женитьбы так же сильно, как и ваш дядя, а я
обманулся. Я никогда не должен был бы доставлять вас именно сюда! Невозможно найти
способ, как вам выбраться...
- Но ведь я уже выбралась, вот она я! Так не будем же терять время, Франсуа. Скоро
меня хватятся, позовут! Умоляю, отведите меня к Жану!
- Это невозможно!
- Невозможно?.. Но почему?
- Его здесь нет. Он отправился в Шод-Эг. И мне неизвестно, когда он вернется.
- Что он там делает?
- Старый аббат Кейроль при смерти. Он призвал его к себе.
- При смерти? Но тогда...
- Прошу вас, мадемуазель Гортензия, не оставайтесь здесь! Не надо, чтобы нас видели
вместе! Если моя хозяйка узнает, что мы знакомы достаточно хорошо, она перестанет
доверять мне, и я уже ничем не смогу вам помочь! Возвращайтесь! Я же говорю: помолвка
- не свадьба. Когда Жан вернется, он, может быть, найдет выход...
Они оба замолчали, Гортензия со вздохом отвернулась от него:
- Ну, хорошо!.. Если вы говорите, что так лучше, я вернусь. Но прошу вас, Франсуа, не
оставляйте меня так долго без весточки... А когда увидите Жана...
Она помедлила, удерживая на устах слова, которые давили на нее так тяжело, будто
сковывали навечно.
- Что сказать, когда я увижу Жана?..
- Что я люблю его.
Почти бегом она пустилась к дому. Мадам Пушинка, в последний раз за день
обходившая свои владения, поспешила ей навстречу и с самым торжественным видом
сопроводила до самого салона. Ее отсутствия не заметил никто.
Однако на сей раз она сочла бесполезным продолжать притворяться недужной, и,
когда мадемуазель де Комбер в чепце, слегка сдвинутом набок, вернулась к своему
прерванному занятию, она нашла Гортензию стоящей у окна.
- Надо же! - произнесла она, окинув девушку рассеянным взглядом. - Вы уже стоите? И
без трости?
- Мне кажется, все прошло...
- Прекрасно, по крайней мере хорошая новость... Я-то опасалась, что придется
показывать своим знакомым увечную невесту. Вертикальная поза как нельзя лучше
соответствует достоинству...
Достоинству? Увы, именно заботы о его поддержании облекли церемонию обручения в
мрачноватые тона. Все произошло весьма торжественно, но отнюдь не празднично, хотя
видимость была соблюдена.
В салоне букеты ирисов и белого терновника являли слабое подобие сада, закутанного
холодной серой дымкой. Этьен, держась очень прямо и на удивление отстраненно в своем
мышино-сером рединготе и пышном галстуке, делающих его выше ростом, надел на палец
Гортензии, стоявшей с еще более отсутствующим видом в платье из бледно-розового фая,
обручальное кольцо, которое носили все Лозарги с XVI века: сардоникс с
выгравированным на нем фамильным гербом - самое неженское украшение, какое только
можно вообразить. Благовоспитанное перешептывание и негромкие рукоплескания
приветствовали этот жест, после чего будущие супруги выслушали поздравления
присутствующих. Затем все направились к накрытому столу.
Сидя рядом с Этьеном в центре стола, украшенного букетиками ландышей, Гортензия
ощущала себя на каком-то представлении, притом скорее зрителем, нежели главным
действующим лицом. Все было странным в этом собрании неизвестных ей лиц,
пришедших поприсутствовать при важнейшем событии в ее жизни, на которое обычно
приглашают только самых близких и нежно любимых людей. Удивленный взгляд девушки
поочередно останавливался на тех, кто в этот час окружал ее.
Каноник де Комбер в точности соответствовал тому впечатлению, какое должен
производить образцовый каноник. Он был невысок, тучен, с розовой, круглой
физиономией, свидетельствующей об исполненном терпимости умеи благородном
сердце. Он любил господа, людей, цветы, обильную трапезу. Несмотря на отпечаток
некой суровости, лежавшей на всем его облике, этот человек излучал добродушие.
Полной противоположностью ему был отец д'Эйди, чья громоздкая фигура в одеянии
бутылочного цвета одним своим видом норовила подавить окружающих. Все в нем
отличалось яркостью: и лицо, приобретшее с течением времени пунцовый отлив, и
живописный язык, блистающий всеми красками воинского красноречия. У него осталась
только одна рука - другую он потерял в битве, даже названия которой не мог припомнить,
столько их теснилось в его памяти, - впрочем, бравый клирик прекрасно обходился и тою,
что ему оставил случай. Просить же помощи у кого бы то ни было он считал
унизительным. Именно поэтому мадемуазель де Комбер устраивала так, что ему всегда
подавали самый острый нож, не желая видеть, как он дробит и крушит ее розовые
тарелки, как это с ним уже единожды случилось. Он слыл большим смельчаком и добрым
сотрапезником... по крайней мере когда мог позволить себе это. Но теперешние
обстоятельства явно не подходили для увеселений, и он сидел, хмуро насупившись.
Вдовствующая графиня де Сент-Круа оставалась его личным и вечным врагом.
Давным-давно они любили друг друга - еще тогда, когда мадемуазель де Соранж походила
на нежный асфодель, однако брак между ними был невозможен; со временем их чувство
прокисло, как второсортное вино. И теперь, когда лица обоих покрылись морщинами, а
волосы поседели, они вели друг с другом нескончаемую войну, немало веселившую
окружающих. Ныне графиня имела вид высокой, сухощавой и угловатой дамы с кожей,
тона которой никто не взялся бы определить под слоем белой пудры и румян. Но от
былого великолепия остались огромные, мерцающие, темные глаза, во время оно,
несомненно, умевшие гореть подлинной страстью.
Что касается барона и баронессы д'Антремон, хотя их не связывало никакое, сколь
угодно далекое родство, они презабавно походили друг на друга, что нередко случается с
людьми, долго живущими вместе: они выглядели парой статуэток мейссенского фарфора,
забытых на клавесине, задвинутом куда-нибудь в уголок одного из павильонов Трианона.
Шаловливая грация, старомодная хрупкость и фасоны нарядов делали их преданными
современниками эпохи Его Возлюбленного Величества, молодого Людовика XVI.
, Среди всех этих людей Фульк де Лозарг, суровый, но до крайности элегантный в
своем черном фраке, походил на падшего мятежного ангела, низринутого с небес за то,
что захотел похитить слишком много света. Он являл собою разительный контраст со
своим сыном, таким белокурым, бледным и настолько похожим на жертву, влекомую на
заклание, что это потрясло Гортензию. Появившись, Этьен не вымолвил и десяти слов, а с
тех пор, как они сели за стол, ни разу не взглянул на нее. Она видела лишь его профиль.
Он молчал, глядя куда-то в пустоту, и, казалось, был еще дальше от присутствующих, чем
неподвижные портреты предков рода Комбер, висевшие по стенам...
Воспользовавшись легкой перепалкой между д'Эйди и графиней по поводу какого-то
происшествия, случившегося на последней ярмарке в Салере, Гортензия наклонилась к
кузену, ставшему теперь ее женихом, и прошептала:
- Вы не слишком разговорчивы, Этьен! Меж тем мы не виделись почти две недели. Вы
не имеете ничего мне сообщить?
- Что я могу сказать? Теперь мы обручены. Чутьболее чем через месяц нас поженят. И у
нас нет никакого способа этого избежать, несмотря на ваше обещание...
"Честное слово, - подумала Гортензия, - он на меня сердит! Это что же, он на меня
возлагает вину за сегодняшнюю комедию?.. Как если бы в моей воле было что-либо
изменить!.." Задетая за живое, она прошептала:
- Надеюсь, вы мне извините, что я не сумела убиться насмерть во время побега.
- А вы не бежали. Вы лишь пошли прогуляться в неурочное время, вот и все. Побег надо
готовить...
- Так, как вы подготовились к вашему? Я по крайней мере попыталась выиграть время,
выставила условия и...
Он вполоборота повернулся к ней и прорычал, давая волю долго копившейся ярости:
- Кстати, о ваших условиях! Все, чего вам удалось добиться, так это смерти добрейшего
аббата Кейроля!..
- Он умер? Поверьте, я в отчаянии... Но не вижу, какова была моя роль в этом
печальном деле.
- Сейчас объясню...
Этьен выждал некоторое время и, убедившись, что никто не обращает на них
внимания, процедил сквозь зубы:
- Он умер после того, как ему нанес визит наш превосходнейший господин Гарлан...
совсем как моя мать, имевшая несчастье довериться его искусству и знанию трав!
- Ваша мать умерла в огне, как мне говорили!
- Конечно, ее сожгли... но уже мертвую. Огонь только скрыл следы преступления!.. И
не глядите на меня с таким ошарашенным видом! Да улыбайтесь же, черт возьми! Это
ведь день нашего обручения! Нам надлежит быть счастливыми!
И, схватив полный бокал, к которому ранее не прикасался, Этьен залпом выпил его
содержимое и потянулся за графином, чтобы наполнить вновь. Гортензия между тем
пыталась подавить приступ дурноты, душившей ее... Это было какое-то безумие - столь
страшные слова, прозвучавшие средь светской болтовни, прерываемой смешками и
шуточками. Она поняла, что не может все это вынести, и поднялась, извинившись перед
каноником:
- Прошу великодушно меня простить, но я чувствую себя не слишком хорошо.
- И правда, дитя мое, вы очень бледны! Однако это, в общем-то, в порядке вещей.
Счастье при своем зарождении часто производит весьма сильное и необычное действие...
Необходимо свыкнуться с ним.
Гортензия вышла из-за стола, прижимая салфетку к лицу, чтобы ее уход выглядел
естественнее, но она не дошла нескольких шагов до двери, как мадемуазель де Комбер,
шумно шурша зеленой тафтой, догнала ее:
- Что с вами? Вы плохо себя чувствуете?.. Девушка нашла в себе силы слабо
улыбнуться.
- Мне действительно нехорошо... Может быть, из-за вина. Я к нему не привыкла. Мне
нужно на воздух...
- Идите в свою комнату. Чуть погодя я навещу вас...
- Это вовсе не нужно...
- Нет, нет! Так будет лучше... Я велю Клеманс принести вам чего-нибудь согревающего.
Выхода не было. В этом доме невозможно ни минуты побыть в одиночестве.
Очутившись в комнате, Гортензия подошла к окну, прижалась к стеклу разгоряченным
лбом. Казалось, лихорадка вернулась снова. Меж тем кольцо легонько царапало ой руку, и
она жестом, исполненным гнева, сорвала его и едва не поддалась искушению забросить
куда-нибудь в темный угол. Но ограничилась тем, что положила на комод. Столь же
порывисто она схватила шаль и закуталась в нее,чтобы не видеть своего розового платья.
Ей было холодно, и на сердце лег траур.
В окно она видела сад, окутанный туманом - словно серым саваном, накрыло всю
округу, притушив яркие краски цветов. Розовато-белая пена цветков на старых яблоневых
деревьях, желтый цвет примул, малиновый - левкоев, нежно-голубой - незабудок - все это
выцвело под серым покровом, сквозь который вдали прорисовывались лишь контуры
деревьев. Неровная линия горизонта тоже исчезла, и даже высокий тополь, который, как
представляла Гортензия, указывал направление к дому Жана, скрылся из глаз...
Отойдя от окна, она уселась в маленькое кресло, пытаясь что-нибудь понять в
причинах божьей кары, обрушившейся на нее тотчас после гибели родителей. До того ее
жизнь в стенах монастыря на улице Варенн была такой простой и легкой, такой
упорядоченной! Житейские смерчи бились в стены обители, не проникая внутрь. Теперь
же, казалось, все демоны земные обступают и мучают ее. И после стольких тяжелых
часов, страхов, тревоги, отчаяния ей еще предстоит привыкнуть к мысли, что она -
невестка убийцы?
Но вправду ли маркиз настолько черен, как воображает ненавидящий его сын? В конце
концов Годивелла не раз говорила, что у Этьена с головой не все в порядке. Распаленная
фантазия и некоторые внешние
совпадения могли смутить его дух. Легкий скрип двери заставил ее поднять голову. Она
ждала Клеманс, но вошла Годивелла, в высоком островерхом кружевном чепце,
придававшем ей вид средневековой матроны. Она несла на блюде чашку.
- Неужели вам так разонравилась моя стряпня, что от нее стало дурно? - с подозрением
поглядывая на девушку, произнесла она. - Вы только посмотрите на эту красавицу!
Видано ли: невеста бежит в свою комнату посреди трапезы?
- Ваше искусство здесь ни при чем, Годивелла. Мне стало нехорошо от другого. Этот
брак... Я не могу... Мне нельзя выходить замуж за Этьена!
- Я смотрела из-за дверей в залу и видела, что он вам что-то говорит... А вам это было
совсем не по нраву...
- Он мне поставил в упрек, что я стала причиной смерти аббата Кейроля. Он мне
сказал...
Она запнулась, не решаясь произнести страшные слова, но они все же вырвались из ее
груди. Их было так тяжело держать в себе! Когда она умолкла, ее ужаснуло сгустившееся
молчание и вдруг осунувшееся лицо Годивеллы. Наконец она с усилием произнесла:
- Не могу сказать, истина или ложь то, что вы только что сказали, так как... ничего об
этом не знаю. Но если вы можете принять совет старухи, которая много чего на свете
повидала, старухи, которая знала вашу мать и любила ее, то...
- То?
- Вместо того, чтобы всеми средствами оттягивать ваше замужество, надо бы с ним
поторопиться. Спешите выйти замуж, пусть хоть за Этьена! Да к тому же он будет самым
удобным из мужей. А потом - уезжайте отсюда! Возвращайтесь домой! Как только вы
выйдете замуж, никто и ничто, ни король, ни сам черт не смогут помешать вам уехать с
мужем и отправиться...
- ...куда глаза глядят? Я уже слышала это. Жан тоже хочет, чтобы я уехала...
- Жан?
- Вы прекрасно знаете, о ком я говорю, Годивелла! Жан, у которого нет имени... и при
всем том - единственный из Лозаргов, за кого я бы хотела выйти замуж. А он тоже только
и думает, как бы удалить меня отсюда.- Потому что любит вас, не так ли? Но и я очень
люблю вас, мадемуазель Гортензия. Так вот, послушайте меня: если вы захотите остаться
здесь, не покорившись душой и телом господину Фульку, вы никогда не будете
счастливы... И, может, даже с вами приключится какое-нибудь несчастье. А теперь
выпейте это, вам станет спокойнее и с людьми, и с самой собой.
- Благодаря какому-то отвару? - с легким пренебрежением спросила Гортензия.
- Не надо говорить плохо о настоях и отварах. В них есть таинственная сила. А этот -
на валериановом корне, он может успокоить даже буйного помешанного. Ну же! Пейте!
Час спустя Гортензия, словно бы летящая в легком, прозрачном облаке,
предохраняющем от злобы мира, вновь заняла свое место в салоне. Присутствующие пили
кофе, и ее возвращение было весьма горячо встречено гостями, по всей видимости,
оказавшими немалую честь яствам и напиткам. Лишь Этьен ограничился тем, что спросил
у невесты, хорошо ли она себя чувствует, и вновь погрузился в свои мысли, по-видимому,
до крайности мрачные. Раздраженная Гортензия перестала обращать на него внимание.
Когда наступило время прощаться, маркиз отвел ее в сторону и сказал:
- Не знаю, сообщили ли вам о только что приключившейся смерти старого аббата
Кейроля, который согласно вашему желанию должен был благословить ваш союз. Это
весьма прискорбный случай, хотя, увы, естественный, в нем нет ничего удивительного,
если принять во внимание возраст почтенного старца. Тем не менее, поскольку вы
поставили его присутствие одним из условий вашего согласия, я считаю своим долгом
спросить: имеете ли вы в виду кого-либо другого?..
Тон - в лучших традициях французской знати - был вполне куртуазен. Гортензия не
могла бы ничего заподозрить, если бы в ее ушах еще не звучали ужасные слова Этьена.
Обвинение в убийстве было высказано вполне определенно, но в подтверждение ей не
привели ни одного доказательства, и это мешало принимать его всерьез. Не говоря уже о
том, что здесь могло быть простое совпадение, превратно истолкованное сыном,
ослепленным ненавистью к отцу. Разве Этьен не вздумал упрекать саму Гортензию в ом,
что она явилась причиною смерти аббата, потребовав, чтобы тот был у нее на свадьбе!..
Не отвечая, девушка отвернулась, поискала глазами своего жениха и увидала его в
нескольких шагах беседующим со вдовствующей графиней де Сент-Круа.
- Этьен, - сказала она. - Ваш отец сообщил мне о смерти бывшего капеллана Лозарга,
которого я очень хотела видеть на нашей свадьбе и получить от него благословение.
Поскольку его уже нет, мне было бы желательно, чтобы наш каноник отец де Комбер,
который здесь присутствует, заменил покойного. Вы не видите в этом никакого
неудобства?
Молодой человек обратил к ней ледяной взгляд, значение которого было невозможно
истолковать, - Гортензия впервые заметила, как он похож на маркиза, - затем несколько
натянуто поклонился.
- Надо бы спросить у него, дорогая, примет ли он подобную честь. Лично я был бы
счастлив узнать, что ваше желание исполнилось.
Гортензия вновь подошла к маркизу:
- Вы слышали, дядя? Думаю, мы сошлись во мнениях...
- В таком случае пойду и попрошу каноника... Через несколько минут Гортензия, стоя
на крыльцемежду Дофиной и мадам де Сент-Круа, присутствовала при отъезде тех гостей,
которые не собирались переночевать в Комбере: чету д'Антремон, видама д'Эйди, а также
хозяев Лозарга и их челяди. Перед тем как сесть в экипаж, Этьен коснулся ее щеки таким
холодным поцелуем, что заслужил едкую реплику вдовствующей дамы.
- Да, ничто не предвещает доброй брачной ночи, - объявила та, глядя поверх лорнета. -
Видел ли кто такого нудного жениха? А ведь это драгоценное дитя достаточно мило,
чтобы вызвать больше чувства!
- Этьен всегда был застенчивым и замкнутым юношей, - вступился за него каноник. -
Но он все-таки Лозарг! Будьте уверены, он не забудет об этом, когда придет его час!
Глядя, как удаляется карета, которой правил Жером, облачившийся в свои лучшие
одежды, Гортензия подумала, что восторженный жених смутил бы ее гораздо больше,
нежели этот. Впрочем, воспоминание об Этьене стерлось из ее памяти быстрее, чем
карета исчезла из виду. Все ее желания и помыслы с обреченным постоянством вновь
обратились к Жану. Жану, который, конечно же, вскоре объявится. Теперь, когда его
старый друг ушел из жизни...
Но дни проходили за днями, а Жан, Князь Ночи, не возвращался...
По мере того как они неотвратимо текли к роковой дате, неумолимые, словно воды
горных потоков при таянии снегов, лоб Гортензии все глубже прорезала морщина. Такая
же морщина, только еще более глубокая, отметила и лоб Франсуа, который, как она
видела, теперь почти ежедневно карабкался на скалу, откуда можно было разглядеть
крышу хижины волчьего пастыря. Из трубы не шел дым. Да и дверь открывалась лишь
трижды, когда работник отправлялся туда в надежде узнать для нее какие-нибудь новости.
И следов Светлячка нигде не было, рыжий волк, неразлучный спутник Жана, тоже
скрылся. И человек, и зверь словно растворились, поэтому Франсуа не скрывал своего
беспокойства, когда Гортензия подошла к нему на огороде, где
...Закладка в соц.сетях
