Жанр: Любовные романы
Волки лозарга 1. Князь ночи
...жимавшая руку молодого человека почти под мышкой, направляла его шаги.
Одновременное появление отца и сына повергло Гортензию почти в столбняк: она
никогда бы не могла себе представить, что на ее свадьбе будет разыгран подобный
спектакль в духе старинных придворных обычаев Версаля. Тем более что Этьен появится в
малиновом шелковом халате с вышитыми на нем синими и красными попугаями на
маленьких зеленых деревьях - тоже по моде прошлого века.
Фульк де Лозарг подвел свое поднадзорное чадо к подножию кровати и несколько
задержался, созерцая очаровательную невестку, золотоволосую, со стыдливым румянцем
смущения, что проступил под его дерзким взглядом, скользнувшим по ее шее до груди и
плеч, полуприкрытых простыней. Мадемуазель де Комбер приметила замешательство
Гортензии.
- Пойдемте, кузен, оставим детей наедине друг с другом. Теперь здесь стало слишком
людно...
- Вы правы, Дофина, - со вздохом откликнулся маркиз. - Однако, если позволите, не
удержусь и скажу, что в этот миг завидую собственному сыну! Новобрачная... воистину
хороша!
Он подошел к маленькому столику, украшенному букетами роз, на котором стояла
корзинка с фруктами, пирожками и вином, налил себе бокал, затем вернулся к кровати и,
подняв его высоко над головой, так что жидкость в хрустальной глубине хрупкого сосуда
заискрилась, как огромный рубин, провозгласил:
- Я пью за вас, графиня де Лозарг! За любовь, которую вам суждено познать, за страсть,
что сделает вас женщиной. Я пью за дитя, за всех детей, что родятся от вас!
Он залпом осушил бокал, неожиданно для всех метнул его в мраморную каминную
доску и под звон осколков почти бегом кинулся из комнаты. Женщины тотчас
последовали за ним. Дверь затворилась за последней шелковой юбкой, и комната,
освещенная единственной свечой ярого воска, оставленной на ночном столике,
погрузилась в полумрак.
Гортензия и Этьен очутились наедине, лицом к лицу: она, сидя в постели, он, стоя у
изножья кровати, и не находили, что сказать друг другу. Но внезапно Гортензия
почувствовала, как в ее душу проникает нечто похожее на жалость, Этьен выглядел
страшно измученным. В его глазах застыла бесконечная тоска, зрелище которой казалось
еще тягостнее в сочетании с пестрым халатом. Он созерцал ту, что отныне стала его
женой, со смесью ужаса и отчаяния...
Через какое-то время он в расстройстве чувств развелруками, повернулся на каблуках и
отошел к очагу, где присел у еще горевшего огня. Тотчас Гортензия вскочила, накинула
легкий домашний халатик в цвет ночной рубашки, сунула ноги в домашние туфли и, в
свою очередь наполнив стакан вином, подала его своему странному супругу.
- Выпейте, Этьен! Мне кажется, что вам это совершенно необходимо!
Он посмотрел на вино, не беря бокал в руки.
- Мне ничего не нужно, кроме покоя! Я бы хотел, чтобы меня оставили в покое! Я бы
хотел...
Он вырвался из тисков кресла с таким видом, словно подлокотники пытались его
удержать, и принялся бегать по комнате, наталкиваясь на невидимые препятствия,
спотыкаясь и путаясь в полах своего немыслимого халата, хлопавшего, обвиваясь у ног,
словно знамя безумца. Гортензия поставила бокал на место и подошла к нему в ту минуту,
когда он, рыдая, рухнул на кровать в сильнейшем нервном припадке. То чрезвычайное
напряжение, в котором он находился последние недели, внезапно отпустило его, оставив
на милость его собственных сил. А их было ох как мало...
Не слишком понимая, что следует делать, Гортензия сперва подумала, что лучше дать
ему выплакаться. Но рыдания грозили смениться настоящими конвульсиями. Этьен
корчился на стеганом одеяле из синего камчатного полотна, стеная и бормоча бессвязные
слова. Девушка испугалась, что его сейчас услышат, снова явится маркиз, и всегдашняя
грубость его манер лишь усугубит положение бедного страдальца... Она огляделась
вокруг, приметила за полуоткрытой дверью туалетной комнаты большой кувшин с
холодной водой, побежала к нему с полотенцем и, намочив его, приложила к голове
Этьена.
Воду принесли из колодца. Она была очень холодна, и после того, как Гортензия
дважды сменила влажную повязку, Этьен понемногу успокоился... Когда он, промокший
до нитки, поднялся. Гортензия решила просушить его одежду. Он беспрекословно
повиновался и лишь молча поднял на нее голубые глаза, из которых все еще продолжали
катиться слезы. Наконец он выпил немного вина.
- Спасибо, - со вздохом промолвил он. - Похоже, вы весьма одарены талантом ухода за
больными. Из вас, несомненно, вышла бы прекрасная жена и еще лучшая мать...
- Но я и так ваша жена, - тихо сказала она. - А если господь нам поможет, надеюсь
стать и матерью...
- Ну, уж в любом случае не с моей помощью. Отныне и впредь вы - графиня де Лозарг,
но никогда вам не стать моей женой в том смысле, в каком это обычно понимают.
- Почему? Разве... вы меня так презираете? А ведь до того, как я повредила ногу, мы
были друзьями. Вы доверяли мне, и, кажется, нас объединяла некоторая взаимная
склонность. А ныне вы, кажется, полны враждебности ко мне. Можно подумать, что я
перед вами провинилась!
- Я не презираю вас... Напротив!.. Но правда и то, что я сердит на вас.
- Почему?
- Потому что вы меня предали... обманули! Вы обещали сделать все, чтобы оказаться
далеко отсюда. Вы утверждали, что изо всех сил станете противиться желаниям моего
отца... И вы даже не боролись.
- Вы несправедливы. Мне не повезло, вот в чем дело. Я хотела бежать, и вы знаете, что
со мной приключилось. Я надеялась найти убежище у моей двоюродной бабки, мадам де
Мирефлер, и узнала, что та умерла в Авиньоне. Мне нужны были время и помощь. Куда я
могла пойти, не подвергая кого-либо опасности? Что можно было поделать, когда есть
королевское повеление? А вы, Этьен, почему вы согласились на этот брак? Вы могли бы
отказаться.Этьен немного помолчал. Он встал с кровати и подошел к камину. Стоя перед
очагом, он протягивал к огню бледные руки, казавшиеся хрупкими из-за широченных
рукавов. Он беспокойно вглядывался в язычки пламени, словно прося у них помощи, а
может, ответа...
- Потому что, не согласись я, вы были бы уже мертвы! Он... пригрозил убить вас, если я
не решусь дать вам свое имя.
- Убить меня? Но это же ни с чем не сообразно! Разве ему тогда не пришлось бы
отказаться от всех планов? Полная бессмыслица!
- Вы так думаете? Несомненно, он предпочел бы законный путь. Кроме того, ваша
смерть взбудоражит тех, у кого уже есть кое-какие подозрения, вызовет тьму вопросов. Во
всем этом имеется доля риска, которой отнюдь не следует пренебрегать, несмотря на
изумившее всех покровительство короля, полученное таинственным для меня способом,
невероятным для человека, никогда не покидавшего своей норы! Но если бы вы исчезли,
это никак не помешало бы исполнению его планов. Разве он - не единственный ваш
наследник?
Гортензия раскрыла рот, но не смогла издать ни единого звука, словно вдруг оказалась
в чьем-то кошмарном сне. Несказанный ужас затопил ее душу, сковал нервы и даже
дыхание. Хватая ртом воздух, она повалилась на кресло, прижимая руки к груди. Теперь
настала очередь Этьена прийти ей на помощь.
Опасаясь, что она потеряет сознание, он похлопал ее по ладоням, нашел на ночном
столике флакон с нюхательной солью, заботливо оставленный мадемуазель де Комбер, и
поводил им под носом Гортензий, которая, чихнув, пришла в себя. Взгляд девушки,
обращенный к нему, был так растерян, что Этьен не мог сдержать улыбки.
- Да нет, я не сошел с ума, дорогая Гортензия! Все, сказанное сейчас, правда! Мой отец
- убийца. Он убил мою мать, чтобы завладеть жалким наследством, которое она не
спешила отдать в его распоряжение, желая сохранить что-нибудь и для меня. Для меня,
которого он терпеть не может! Он убил аббата Кейроля за то, что святой отец отказал ему
в отпущении грехов и после смерти матери предал анафеме. И если бы он не находился
безвыездно здесь в прошлый Новый год, я был бы убежден, что именно он убил ваших
родителей! Состояние вашего отца, да будет вам известно, давно уже сводит его с ума.
Годы и годы он мечтает о нем! Он жаждет его! И сметет с пути всякого, кто попытается
помешать ему завладеть этим богатством!
Горестное молчание, повисшее в комнате, казалось еще более безнадежным от песен,
радостных криков, музыки - ярких звуков простонародного ликования, долетавших сюда
из другого, казалось, настоящего, живого мира, не подозревающего о той драме, что
разыгрывалась за его толстыми стенами...
- Ну что ж, - помолчав, сказала Гортензия. - Теперь ему остается только убить меня! А
затем и вас, ведь по закону с сегодняшнего дня все мое достояние принадлежит вам!
- Он не так глуп. Это еще опасно, потому что слишком рано... Тех людей, что в Париже
блюдут ваши интересы, быть может, окажется трудно заставить замолчать. Ныне мы
поженились, и он считает, что победа уже у него в руках. Ему потребуется лишь
немножко терпения... Надо только подождать, пока не появится наследник, которым он
сможет гордиться, ребенок, над которым он будет иметь полную власть... Вот почему вы
никогда не станете моей женой не по имени, а по существу!
- Что вы хотите этим сказать?- Я думал, что ясно выразился. Мы будем жить вместе,
как брат и сестра, ничего больше! Он никогда не получит ребенка, которого заранее
обожает... который, возможно, будет на него походить! Поймите же, Гортензия, я
отказываюсь производить потомство потому, что не желаю создавать еще одно чудовище
по его образу и подобию! Мы - вы и я - станем последними из Лозаргов!.. Но он этого не
узнает! Он станет ждать день за днем, месяц за месяцем, год за годом, он так и не
услышит благословенной для него вести! Он будет посматривать на вашу талию, проверяя,
не растет ли живот! А я наконец буду счастлив. По крайней мере какое-то время. Я буду...
- А вы не боитесь, что он устанет ждать? - холодно спросила Гортензия.
Ее вопрос охладил энтузиазм Этьена, начинающий переходить в бредовые видения.
- А что он может сделать? - едко спросил он. - Прибегнуть к насилию? Самому сделать
вам ребенка? Что ж, это желание возникло у него только что, когда он вас разглядывал.
- Замолчите, Этьен, вы не в своем уме!
- Вы думаете, я сумасшедший? Да нет же... До меня доходили кое-какие слухи. Мне
известно, что он любил свою сестру противоестественной любовью... а вы так на нее
походите! Ах, как бы ему хотелось самому жениться на вас! Какое возмездие! Какая
победа над той, что ему некогда изменила!..
Зажав руками уши, Гортензия бросилась к окну. Слишком много ужасов открылось ей в
этот вечер, слишком много кровавых струпов, которые сдирали с язв, так что из-под них
вырывался гнилостный смрад, казалось, заполнявший всю комнату. Ей безумно
захотелось вдохнуть чистого воздуха. А воздух этой июньской ночи был божественно
сладок, исполнен благоуханий. Лес поднимал к ней свои ветви, овевая запахом сосновой
смолы. Наверное, все травы, лесные и луговые, благотворные растения, которые собирают
старухи, колдуны и костоправы, пользуясь покровительством этой волшебной ночи, чтобы
потом готовить из них эликсиры счастья и любви, - все эти травы доверили ветру донести
до нее свое умиротворяющее ароматное послание.
За ее спиной Этьен молчал. Без сил рухнув в кресло, он завладел графином с вином и,
более не сказав ни слова, методично, стакан за стаканом, опустошал его. А у Гортензии не
хватило смелости его остановить. Опьянение, когда оно придет (иначе и быть не может),
подарит ему хотя бы забвение во сне, а ей - несколько мгновений одиночества, так
нужных для того, чтобы все обдумать.
Что ей делать с этим слабым и упрямым юношей, действия которого совершенно
невозможно предугадать? В Париже все бы, возможно, обошлось, но здесь, запертые в
этих стенах наедине друг с другом, добавляя день ото дня новые подробности к своим
мрачным выдумкам, они дойдут до самого дна ненависти, тревожных ожиданий и ужаса...
Что делать? Уехать! Для нее только в этом и был выход, спасение от жизни взаперти.
Ведь Жан, единственный человек, еще привязывавший ее к бренной, жестокой земле,
исчез...
Что это? Может, ей показалось оттого, что она слишком долго думала о нем? Она
увидела, как он идет там, вдали, по опушке леса, направляясь от часовни к реке. На
секунду ее сердце перестало биться. Счастье ослепило ее: она так надеялась вновь увидеть
его!.. Он медленно брел, низко опустив голову, - он, умевший так горделиво вздергивать
подбородок! Но такой бесшумный скользящий шаг, похожий на поступь волка, был только
у него. Именно по по-ходке она его и признала, так как внезапно прониклась
уверенностью, что не грезит. Это Жан, точно Жан. Он появился так близко... и теперь так
бесконечно далеко!
Она не смогла совладать с порывом сердца. Забыв об Этьене, который, впрочем, уже
засыпал, она бросилась из комнаты, бегом спустилась по лестнице, словно белое пламя,
вырвалась из дверей замка, чуть не сбив с ног Годивеллу, со своего излюбленного места
смотревшую, как приглашенные пляшут и веселятся. От удивления у той отнялся дар речи,
но Гортензия, вовсе не желая, чтобы ее останавливали, расспрашивали или сопровождали,
бросила через плечо:
- Мне нужно немного подышать свежим воздухом! Я сию же минуту вернусь!
И вот она уже завернула за угол замковой стены. Там вдали у лесной опушки все еще
виднелся силуэт Жана. Он направлялся к гроту, и Гортензия удержалась от того, чтобы
позвать его, не желая привлекать ничьего внимания. Она просто ускорила шаг,
придерживая руками, чтобы не мешал бегу, легчайший батист, развевающийся
белоснежным облаком вокруг нее. Ночь была светлая и теплая, небосвод, усыпанный
звездами, сверкал, словно диадема восточной царицы, а прохладная трава стелилась под
ноги девушки, как волшебный ковер. Теперь Жана уже не было видно, его поглотила
лесная завеса, но Гортензия шла к нему столь же уверенно, словно ее и одинокого
скитальца соединила незримая нить. Она достигла реки и заметила мужчину в ту минуту,
когда он проходил мимо грота, около которого его поджидал лежавший на дороге волк.
Он почесал зверя за ушами, затем вынул из кармана свисток и издал краткий, но
пронзительный свист, разнесшийся далеко по округе. С запада на него откликнулся
волчий вой, потом какой-то волк отозвался с юга, затем еще один. Гортензия поняла, что
волкам назначено место встречи и они спешат на свидание со своим повелителем. И
поскольку Жан вновь пустился в путь, она позвала его, с ужасом сообразив, что за ее
спиной может появиться кто-то из хищников.
Жан остановился. Он, должно быть, колебался, но она закричала громче:
- Жан!.. Жан, подождите меня!..
Он смотрел, как стремительно она приближается, будто белый туманный призрак,
почти парящий над круто спускающейся тропой. Он расставил руки, чтобы задержать ее,
поймал буквально на лету, когда, не в силах остановиться, она чуть не упала с обрыва в
реку, и крепко прижал к себе.
- Я было подумал, что вы привидение или эльф. Но предпочел не рисковать и не дать
вам либо вашему призраку полететь прямо в поток.
Он уже отстранился от нее со всей возможной нежностью, но она изо всех сил
вцепилась в его плечи, не давая уклониться от ее взгляда.
- Почему? - вскричала она. - Почему я вижу вас снова только сейчас?..
- Потому что я поклялся не встречаться с вами до вашей свадьбы...
- Перед кем? Кому вы клялись в этом?
- Умирающему старцу! Человеку, знавшему, отчего и по чьей вине он умирает.
- Аббату... аббату Кейролю?
- Да, он послал за мной, когда понял, что маркиз повелел его уморить. И самым
подлым способом: с помощью пирога, испеченного Годивеллой, который привез ему
Гарлан.
- Вы хотите сказать, что Годивелла - отравительница? - негодующе воскликнула
Гортензия.
- Конечно же, нет. Она сделала какой-то пирог из тех, до которых старик был охоч. Но
между печью в ее кухнеи столом в Шод-Эге достаточный путь, чтобы кое-что добавить в
стряпню... Аббат приоткрыл мне глаза на множество тайн. И на то, что нет для вас иного
спасения, кроме этой свадьбы. А я не мог вынести мысли, что с вами что-нибудь
случится...
- А мысль о том, что меня потащат в одну кровать с Этьеном, вас не тяготила? По
крайности, вы могли бы мне все это рассказать, а не оставлять меня грызть локти вдали от
вас и без всяких известий. Разве вы не знали, что я была готова бежать с вами куда угодно,
в самую непроходимую чащу, в самую жалкую волчью нору? Только бы подальше отсюда,
от этого человека, у которого на уме только мое состояние.
Он все еще пытался оторвать ее от себя, но она лишь теснее прижималась к нему...
- Вам не вынести такой доли. Вы настоящая госпожа, тонкая и нежная, созданная для
шелков, бархата, кружев, для жизни в стенах красивого жилища. А я бы не вынес зрелища
нищеты, иссушающей, уродующей вас... Вы такая прекрасная! Только что в часовне я
глядел...
- Неправда! Вас там не было. Я бы почувствовала. Я так вас искала...
- Тем не менее я там был. Над алтарем, на колокольне, откуда я мог все видеть. Но
видел только вас. Вы были красивы, как ангел...
- Замолчите! Да замолчите же! Вы ничего не знаете обо мне, вы ничего не поняли! Я
люблю вас, Жан, и только вас. Мне нужны только вы! А не атлас, не спокойная жизнь, не
красивое жилище! Вы, вы один! О Жан, почему вы меня покинули?
Он перестал бороться с ней, и она, воспользовавшись этим, скользнула в его объятия,
припав головой к его плечу, заставляя вдыхать запах ее волос, и он стал тихонько гладить
их робкой, неуверенной рукой.
- Я не покидал вас, Гортензия. Напротив, я вернулся, чтобы охранять вас. Но надо
понимать, что не всегда возможно осуществить то, о чем мечтаешь... Я лишь одинокий
горемыка...
- Вы тот, кого я люблю!
- Я всего только дикарь...
- Вы тот, кого я люблю!
- Всего лишь человек без будущего... и даже без прошлого, потому что у меня нет отца.
- Вы тот, кого я люблю... Жан, Жан, разве вы не поняли, что мы от начала времен
созданы друг для друга? Моя мать однажды сказала мне, что у каждого из нас где-то в
большом мире есть человек, предназначенный лишь для него одного. Для меня - вы такой
человек. И мне кажется, я почувствовала это с нашей первой встречи, там, в лесу, среди
волков. Помните?
- Да. Тогда мы были вдвоем, среди них. Как сейчас. Смотрите!
Действительно, их окружало кольцо волков. Со стоящими торчком ушами и
блестящими глазами они окружали скалу, на которой восседал Светлячок, игравший
среди них роль предводителя.
- Так и есть, - сказала Гортензия. - Все очень похоже на ту первую ночь. Только без
холода, снега... и страха, который тогда меня измучил.
- И того, что теперь вы - супруга Этьена де Лозарга...
- Нет! Я не его супруга. И никогда ею не стану.
- Как так? Конечно, странно видеть вас здесь в первую брачную ночь. А что же делает
этот недоумок?
С радостью Гортензия различила в его голосе дрожь ярости и ревности.
- Спит! Он уснул, оттого что выпил слишком много вина! Жан... эта ночь принадлежит
нам. Я хочу статьвашей, и только вашей, женой. Я хочу принадлежать вам одному.
Она привстала на цыпочки, чтобы дотянуться до его губ, и, касаясь их, прошептала
слова, которые обожгли ему душу:
- Они хотели, чтобы я стала дамой из рода Лозаргов. Но ведь вы тоже один из них!
Сделайте меня вашей супругой, Жан... Я хочу быть вашей всем телом, ведь душой я
принадлежу вам уже давно...
Ценой нечеловеческих усилий ему и на этот раз удалось отстраниться, отбросить ее от
себя. Она потеряла равновесие и упала в мягкую траву.
- Возвращайтесь к себе, Гортензия! Не искушайте меня! Не дразните демона, сидящего
во мне и взывающего к вам!.. Не искушайте! Вы не имеете права.
- У меня все права, их дала мне моя любовь. Я буду искушать вас до тех пор, пока вы не
поддадитесь искушению.
Движением, исполненным грации, она приподнялась, распустила бант, удерживавший
легкий пеньюар из батиста и кружев. Он соскользнул с ее плеч на траву и развернулся,
словно лепестки белой розы... Голос девушки стал сладостен и бесконечно ласков:
- И вы поддадитесь, Жан, Князь Ночи. Если только не сбежите, вы придете ко мне...
Распущен еще один бант, новое облако скользит и опускается... С остановившимся
сердцем Жан увидел перед собой изящную статуэтку из живой плоти, которую звездный
свет окружил серебристым сиянием. И эта статуэтка протягивала к нему руки,
поднимаясь и выходя из молодой травы, подобно Венере, появляющейся из вод морских.
Он попытался закрыть глаза, отринуть соблазнительное видение. Но поздно, рассудок уже
потерял над ним власть...
Он протянул руки и внезапно ощутил ладонями округлость плеча. Тело Гортензии
было словно соткано из прохладного атласа. Оно походило на источник, представший
перед истомленным жаждой путником... И Жан перестал противиться... Рухнув на колени,
он прильнул лицом к нежному животу, который вздрогнул под его первым поцелуем... И
вот он увлек девушку в траву... Лицо Жана заслоняло звезды, но Гортензии не нужен был
их свет. Когда он на мгновение отпустил ее, торопясь сорвать с себя одежды, она смежила
веки, чтобы полнее насладиться живительным ожиданием, наполнявшим блаженством
все ее существо... И он снова приник к ней, она почувствовала на себе все его сильное
тело, ощутила, как тяжелы его плотные мышцы, такие твердые и при всем том такие
нежные, и груз их так сладостно грозил раздавить ее всю...
А вокруг сидели волки и, полузакрыв глаза, глядели на них в молчании и
неподвижности. Но лишь только ночной ветерок унес слабый крик Гортензии в миг, когда
ее плоть раскрылась для любви, Светлячок со своей скалы отозвался протяжным воем,
похожим на победный клич.
ГлаваIV
УГРОЗА
Несколько недель спустя Гортензия не без честолюбивого огонька в глазах оповестила
своего свекра, что ждет ребенка. Это было время сенокоса, а на плоскогорье еще и пора,
когда крестьяне вырывали из земли длинные узловатые корни желтой горечавки,
представлявшие немалую долю богатств края. А следовательно, в размеренный обиход
замка, фермы и деревни привносилось несколько необычное оживление: сюда стекались
все, кто обитает на отшибе и в удаленных местах.
Фульк де Лозарг собрал весь этот народ на склоне между часовней и замком, как
раньше, во время свадьбы. Затем с порога своего родового гнезда объявил им, что в
положенный срок новый Лозарг явится в мир, чтобы продолжить династию. Его суровое
лицо светилось радостью, ибо в этот миг он был царем и верховным владыкой... Все
выпили за здоровье наследника, ибо маркиз ни на секунду не мог усомниться, что
Гортензия может родить кого-либо, кроме внука, и молодые супруги были вынуждены
подчиниться долгой церемонии поздравлений.
Гортензия делала это весьма охотно. Ее переполняло слишком жаркое счастье,
слишком радостна была ее любовь. Но когда все окружили молодых, Этьен стоял с
посеревшим лицом умирающего. Казалось, его распяли на воротах этого замка, где
толпились работники с расцветшими в улыбке физиономиями и грубоватыми
комплиментами. Но Гортензия ничего не видела и не слышала. Со дня свадьбы она не
перекинулась с супругом и двумя десятками слов, поскольку на следующий же день он
покинул голубую комнату и возвратился в свое прежнее обиталище на третьем этаже
замка. Практически он оттуда и не выходил, несмотря на яростные понукания
раздраженного маркиза, заклинания Годивеллы и те несколько слов, с помощью которых
Гортензия попыталась подвигнуть его изменить свой образ действий.
- Живите, как вам угодно, и позвольте мне жить, как я считаю нужным, - таков был его
ответ.
С той поры она перестала с ним считаться, счастливая, впрочем, действительным
положением дел, дававшим ей негаданную свободу, особенно когда маркиз отправлялся в
Шод-Эг, Сен-Флур или просто в Комбер и проводил там ночь... В эти ночи она тайно
покидала замок и спешила на встречу с Жаном, ожидавшим ее в пещере на берегу реки.
Там, угнездившись в каменном лоне горы, - в своей норе, как они это называли, - они
прожили много часов, из которых каждый стоил целой жизни, упиваясь страстью с
хищной жадностью влюбленных, которым улыбнулся случай, соединив две части единого
и совершенного целого. Наслаждение, которое они извлекали из телесной близости,
казалось им вечно новым и все более чудесным. Иногда, утомленные любовным
единоборством, разгоряченные, задыхающиеся, они бросались в пенные воды потока,
чтобы счастливое забвение сна не заставило их пропустить восход дневного светила. Они
резвились в воде, словно дети, радуясь прохладной влаге и красоте собственных
блестевших под луной тел. Потом Жан брал ее на руки, относил на постель из трав и,
коленопреклоненный, собирал с нее влагу губами. Тогда желание просыпалось в них
снова, и они любили друг друга с еще большим пылом.
Когда Гортензия под утро добиралась до своей комнаты, она валилась на постель и
засыпала сном загнанного зверя. Никогда больше она не находила в себе сил для молитвы,
обращенной к господу, который, впрочем, теперь не внял бы ее словам. Молодая женщина
в душе своей была слишком щепетильна, чтобы обманывать Всевышнего. Она понимала,
что совершила грехопадение, но грех был ей слишком дорог, чтобы она допустила
лицемерное раскаяние. Никогда более она не писала Мадлен-Софи Бара, ни разу не
открыла свой девичий дневник, ибо та девушка умерла. Женщина, которую разбудили к
жизни поцелуи Жана, имела в аде и рае не более нужды, нежели любая самка хищного
зверя. Теперь богом Гортензии был Жан. Ей было достаточно почувствовать его большую
ладонь на своей груди, чтобы сердце заходилось от блаженства, и ни-какие райские кущи
не могли сравниться с тем волшебным краем, куда отлетала ее душа, когда Жан овладевал
ее телом...
Но на следующий день после триумфального объявления о грядущем наследнике рода
Гортензия была низринута со своих языческих небес на суровую твердь земли, и удар
оказался чудовищным. В то утро Годивелла, отправившаяся к Этьену с первым завтраком,
нашла его повесившимся на одной из потолочных балок в его комнате...
Вой несчастной старухи разнесся по всему замку от основания до башенных зубцов.
Сначала на е
...Закладка в соц.сетях
