Жанр: Любовные романы
Волки лозарга 1. Князь ночи
... он окучивал картошку.
- Все это на него не похоже! И потом, он вас слишком любит, чтобы вот так просто
покинуть на произвол судьбы, не говоря ни слова...
- Вы чего-то опасаетесь, Франсуа?
- Признаюсь, да! В последнее время все укладывается таким странным образом... Вот
посмотрите: по совету Жана вы просите, чтобы аббат Кейроль благословил ваш брак, но
аббат вдруг умирает, хотя был еще крепок, ему бы жить да жить. Перед смертью он
призывает к себе Жана, и вот теперь исчезает Жан...
- Вы хотите сказать, что с ним что-нибудь должно было случиться? Вы не могли бы
побывать в Шод-Эге?
- На прошлой неделе я туда уже ходил. Его и вправду видели. Даже приметили, как он
оттуда уехал. Только с тех пор никто не знает, где он, что с ним...
- А его волк? Он с ним был?
- Нет, конечно. Когда приходит весна, Жан его всегда отпускает к своим. Он их
король... Ему нужно следить за своей стаей...
- Вы говорите о них так, будто дело идет об обычных зверях? Разве здешние крестьяне
не боятся волков?
- Пока их водит Светлячок, а Жан возится с ним, волки в здешнем кантоне не опасны...
Если случится что-нибудь плохое, это будет значить, что Жан исчез... навсегда! До сих
пор ничего подозрительного не слыхать, надеюсь, так будет и впредь!.. Но, знаете ли, я не
очень люблю, когда Жан расстается со своим волком. Зверь - лучшая охрана.- Но все же
какого рода... несчастного случая вы опасаетесь? Кто может напасть на Жана?
Франсуа ответил не сразу. Казалось, он медлил, не зная, как выразить свою мысль. Но
Гортензия настаивала, и он решился:
- От башен Лозарга ложатся зловещие тени, госпожа. Особенно на тех, кто действует
наперекор желаниям их хозяина...
Гортензия пожала плечами.
- Маркиз не может знать всего. И какая ему выгода ополчаться на вашего друга именно
сегодня, а не вчера и не третьего дня? По-моему, незачем чернить его больше, чем он
заслуживает. Скорее всего он и понятия не имел о том, что аббат призвал к себе Жана.
Лучше бы вы, Франсуа, прямо высказали, что у вас на душе на самом дне...
- Но я же это и делаю!
- Нет. Вы дружите с Жаном и из-за моей матери стали моим другом тоже. А значит, вы
не хотите причинить мне боль и намеренно не желаете взглянуть правде в лицо!.. Сейчас
я скажу, о чем вы думаете: Жан удалился отсюда намеренно. Жан прячется, чтобы не
сдержать обещания, данного при вас. Риск слишком велик...
- Вы так не думаете!
- Ошибаетесь, именно так! И вы тоже! Он меня любит, это верно, но я принесла
слишком много потрясений в его жизнь! И он не знает, что со мной делать! Вот и вся
правда!
Не отдавая себе отчета, она заговорила громче, и на глаза навернулись слезы.
Обеспокоенный столь внезапной вспышкой, этим яростным отчаянием, поднимавшимся в
ее груди, Франсуа попытался успокоить девушку:
- Осторожнее, госпожа! Вас услышат, а может, и увидят...
- Конечно! Разве вам неизвестно, вон там, из окна за мной всегда наблюдают. Меня
тотчас окликнут, если я под каким-нибудь предлогом попытаюсь пойти туда, откуда меня
не видно. Хотите попробую?
- Нет, я вам верю, но ради всего святого, возьмите себя в руки! Клянусь, Жан не
способен отречься от того, что обещал. Я в этом уверен. Но у него на этом свете так мало
власти и...
Гортензия его больше не слушала. Резко повернувшись, она почти бегом заспешила к
дому, пытаясь проглотить слезы, уверенная, что ей неоткуда более ждать помощи. В
конце концов все эти люди - только лишь крестьяне, и ни один из них, даже волчий
вожак, не имеет достаточно храбрости, чтобы оказаться достойным ее любви. Ни у кого
не возникло страстного желания пуститься по дороге опасностей, предназначенной для
нее. Потому что, несмотря на все войны и революции, она осталась госпожой из замка, а
они вассалами.
Над ней синело ясное, необъятное небо. Ветерок с гор, напоенный запахами трав и
смолы, развевал ее светлые волосы, вокруг простирался безмятежный и бескрайний
пейзаж, а между тем Гортензия чувствовала себя пленницей, которую охраняют
надежнее, чем за решетками и запорами. Ее тюремщики не носят на поясе ключей, но
полновластны как никто, ибо они суть страх, предрассудки, эгоизм и равнодушие. Любовь
Жана оказалась легковесной, вспыхнула и погасла, оставив лишь неощутимый прах,
развеянный по ветру быстротекущих дней...
Вернувшись в свою комнату, Гортензия на этот раз отказалась выйти к вечерней
трапезе под предлогом мигрени. Одна мысль о необходимости поддерживать беседу
внушала ей ужас. Она хотела одиночества. Может быть, для того, чтобы наконец
разобраться в собственном сердце, ко-торое перестала понимать. Сердце по временам
разрывалось от страсти, но нередко разуму удавалось заглушать его стенания. Она любит
и любима - по крайней мере пока ей так кажется. Но этот человек не желает ее и не
намерен пожертвовать ради нее существованием, возможно, и не отмеченным особым
величием, но дорогим для него. Впрочем, когда она пыталась разглядеть, какова основа,
на которой держится ткань ее собственной любви, она, к своему удивлению, не видела в
ней крепких нитей доверия.
Сидя в кресле перед открытым окном, куда заглядывало небо с неправдоподобно
яркими звездами, Гортензия не смыкала глаз всю ночь. Прислушиваясь к звукам спящей
округи, она, быть может, старалась уловить далекий призыв волка к своим собратьям, для
нее этот звук послужил бы ответом. Но до ее ушей донеслись лишь вопли здоровенного
кота, явившегося в надежде снискать любовь мадам Пушинки, - и она в ярости захлопнула
окно. Тотчас к горлу подступили слезы...
Любовь бродила по горам в эти теплые последние дни весны. То было время
исполнения обещаний, время первых биений сердец, раскрывающихся для взаимных
излияний. Скоро, очень скоро парни и девушки, взявшись за руки, станут парами прыгать
через горящие ветви костров, разведенных в ночь на Иванов день, - это первое испытание,
призванное скрепить их союз. По старинному поверью, легкость и единодушие в этом
совместном прыжке служат предвестием согласия во все годы будущей жизни. Но уже
сейчас Гортензия понимала, что ей не место на празднестве обновления и любви, ибо
Иванов день призван склепать последнее звено цепи, которая навсегда прикует ее к
Лозаргам.
Сжавшись в комочек на кресле, как больная кошка, она долгие часы прислушивалась к
своему бившемуся в агонии чувству. Однако надежда живуча, и это тянулось бесконечно...
Лишь когда горы окрасились в сиреневый цвет, а небо стало розовым, девушка без сил
заснула, и ее последняя мысль наполнила ее душу скорбью: вот-вот придет Мари Марсье,
портниха-поденщица, жившая то в одном замке, то в другом; она явится для первой
примерки свадебного платья. Это платье уже заранее внушало ей неприязнь, ибо она
знала, что заказывал его маркиз, а снимет с нее - Этьен...
Из белого атласа с кипенью кружев, это платье тем не менее было красиво, и в нем
Гортензия выглядела какой-то неземной девой, когда в ночь на Иванов день, ведомая
маркизом, она вошла под своды часовни Святого Христофора. Но белизна одежд лишь
подчеркивала покорность склоненной маленькой головки и бледность лица, на котором
долгие бессонные ночи оставили Свой след. Когда, спускаясь к часовне от замка, где был
подписан брачный контракт, она прошла через толпу поселян, собравшихся поглазеть на
зрелище, не одна рука невольно поднималась для быстрого и незаметного крестного
знамения - настолько девушка походила на тех невест из волшебных сказок, которых
магия какого-нибудь демона пробудила от вечного сна для того, чтобы они погубили душу
живого человека. Даже она сама не вполне отдавала себе отчет, действительно ли роковой
миг грядет въяве, или это всего лишь продолжение давнего кошмара...
Согласно былым традициям версальского двора свадьба совершалась ночью, при свете
факелов, которые несли поселяне, и десятков толстых свечей, потрескивавших в часовне у
настоящей стены из цветов. Пришлось разорить окрестные сады и лишить их всего, что
распускалось белыми лепестками, чтобы отпраздновать открытие восстановленной
часовни, которую все чтили, а также в честь невесты, в благодарность за то, что она
потребовала ее открыть.Целый вал белоснежных роз, флоксов и бледно-розоватых пионов
поднялся и хлынул на приступ старинного свода, каменного алтаря и статуи святого
покровителя всех странствующих, каковую по этому случаю очистили от многих слоев
копоти и заново раскрасили.
Но Гортензия не замечала этого великолепия. Она видела лишь тонкий траурный
силуэт Этьена, ожидающего ее в ароматном гроте. Этьена, не любимого ею и не
любящего ее, которому она через мгновение поклянется в любви, послушании и верности
на всю жизнь... Она даже не испытывала радости, вступая в часовню, которая некогда так
ее заинтриговала...
Теперь она стояла одна перед Этьеном. Маркиз выпустил ее руку и отступил к
неразличимой толпе приглашенных. Отец де Комбер, облаченный в белую ризу с
рассыпанными по ней узорами, переливавшимися всеми красками, словно майский луг,
сопровождаемый двумя служками, торжественно спустился к юной паре. Настало
решающее мгновение, от которого будет зависеть вся жизнь...
Оцепенение, державшее ее в плену с самого утра, когда она приехала в Лозарг, сейчас
внезапно рассеялось, сменившись паническим страхом. Она с внезапной живостью
закрутила головой, растерянно вглядываясь в лица присутствующих, ища тень того, кого -
и она это прекрасно понимала - здесь не найти. Жана не было. Он забыл ее, покинул... О,
если бы он мог появиться в этот миг, с каким счастьем она повернулась бы спиной к
усыпанному цветами алтарю, к равнодушному и враждебному жениху и бросилась к нему,
не думая о том, какой это произведет переполох, не заботясь о последствиях такого шага...
Но за ее спиной теснились неизвестные люди, и ее затуманенному слезами взгляду все
они представлялись на одно лицо. Какие-то белые пятна, ничего не значащие... чужаки,
зеваки, пришедшие поглазеть, даже не ведая, что ей приходится испытывать в эту роковую
минуту. А представь они себе, что с нею происходит, это ничего бы не изменило. Они
здесь не для того, чтобы помочь ей, а просто чтобы смотреть...
Голос каноника доходил до нее, словно из глубины колодца. Он предлагал Этьену
ответить на ритуальный вопрос, и Гортензию охватила неясная надежда. Что, если он
ответит "нет"? Если он осмелится поступить, как мужчина, и покончить ради них обоих с
этой комедией? С остановившимся сердцем она ждала во внезапно наступившей тишине.
Молчание длилось, и, быть может...
- Да, - сказал Этьен. Небесный свод снова сомкнулся над ней.
- А вы, Гортензия, - обратился к ней каноник, - согласны ли вы взять в мужья Этьена,
присутствующего здесь, и любить его...
Он пробубнил освященную традицией формулу с начала до конца. И снова в ее душе
ожило искушение сорвать торжество. Слова падали одно за другим. Одно... еще одно,
потом третье... И внезапно Гортензия получила ответ на терзавшие ее сомнения; она
должна была бы расслышать его еще утром, когда по приезде ей вручили письмо от
преподобной Мадлен-Софи, первый отклик на ее давние призывы о помощи. "Надо
покорствовать воле Всевышнего. Лишь следуя ей, мы обретаем душевный покой, особенно
если это кажется нам трудным и даже жестоким делом. Все отрады божественного
утешения ожидают того, кто спасает себя под сенью Послушания...."
Это письмо вместо того, чтобы успокоить ее, как, видимо, желала святая женщина,
лишь придало силы ее отчаянию. Послушание! Воля Всевышнего! Воля короля! Воля
маркиза! Не слишком ли много спрашивается с жалкого существа, над которым столько
власти? Но теперь, у подно-жия алтаря, где у нее снова потребовали послушания, ее
собственная воля придала ей решимости: та воля, которой она подчинит всех и вся,
используя последнее оружие, оставленное ей: показную покорность. Если надо, она не
остановится даже перед лицемерием, только бы достичь единственной цели, достойной
ее: права распоряжаться собой и своей жизнью. Если в любви ей отказано, она по крайней
мере добьется свободы! Любой ценой!
Вдруг она ощутила, что ее обволакивает всеобщее молчание. Тишина была полна
ожидания: все затаили дыхание. Каноник ждал ответа на давно заданный роковой
вопрос... И тут, гордо вскинув голову, Гортензия улыбнулась с милой любезностью.
- Да, - с вызовом произнесла она.
От вздоха облегчения, который испустил священник, могли бы погаснуть все свечи;
громовым торжествующим голосом он объявил молодую чету соединенной узами брака, и
они склонились под его благословение.
Как он был бы удивлен, если б смог прочитать, что за мысли роились в светловолосой
голове юной супруги, пока он поднимался к алтарю, чтобы отслужить мессу. Преклонив
колена на подушечку из красного бархата и опустив глаза на обернутый кружевами букет
роз, который держала в руках, Гортензия принялась строить планы: первое, что надлежит
сделать, это тотчас же выехать из Лозарга вместе с Этьеном, увы, отныне - ее мужем.
Если все, о чем ей говорили, верно и особенно если она еще сохранила остатки влияния
на своего кузена, ей не слишком трудно будет убедить его отправиться вместе с нею в
Париж. Конечно, без какого бы то ни было промедления! А почему бы и не завтра?..
После окончания мессы рука, которую она положила на локоть Этьена, была
совершенно спокойна. Они вышли из часовни. Их появление под аркой узкого крыльца
было встречено долгими приветственными криками. Все жители соседней деревни и
округи собрались сюда, чтобы отпраздновать событие, которое должно было бы
покончить с многолетним одиночеством Лозаргов. Кроме того, эти крики послужили
сигналом зажигать костры. Между часовней и замком их было разложено целых четыре,
они вспыхнули разом, и музыканты заиграли веселую мелодию на местных старинных
инструментах, являвшихся чем-то вроде сочетания шарманки и виолы.
И в первый раз Этьен взглянул на свою жену.
- Игры и забавы начнутся только после того, как мы откроем праздник. Вы идете?
Вместо ответа она одной рукой подхватила шлейф, тянувшийся за ней пенистой белой
волной, подала ему другую, и оба пустились в быстрый танец во главе цепочки,
отплясывавшей фарандолу. Следуя порывистому ритму мелодии танцоры змейкой
петляли между костров, поджидая, пока языки пламени перестанут так высоко
подниматься к небу. Вдруг Этьен остановился.
- Мы сейчас прыгнем, - сказал он и, не дожидаясь ответа, подхватил ее рукой за талию
и попытался увлечь к огню, но тут на их пути встал маркиз.
- Надеюсь, вы не собираетесь теперь прыгать?
- Почему бы и нет?
- Это было бы безумием. Огонь еще слишком высоко горит, кружева легко могут
вспыхнуть!
Лицо Этьена исказила гримаса ненависти, с которой он не сумел совладать:
- Вы, как я вижу, весьма осведомлены в том, насколько легко загораются кружева?
Полагаю, что этими знаниями вы обязаны моей матери?
В ужасе Гортензия переводила взгляд с отца на сына,видя, насколько взаимная
враждебность сблизила столь непохожих мужчин. Они так ненавидели друг друга, что это
придавало им сходство... На мгновение ей показалось, что маркиз вот-вот ударит сына. Но
Фульк де Лозарг слишком хорошо владел собою, чтобы допустить подобную выходку на
людях, тем самым погубив и празднество, и ту симпатию, которой он так недавно стал
пользоваться у окружающих, к немалой своей выгоде.
- Теперь, - холодно произнес он, - не время и не место семейным раздорам! Вы не в
себе, и я давно об этом знаю, но по крайней мере сегодня постарайтесь вести себя как
разумный человек. Мы продолжим наши объяснения позже...
Именно в этот миг Гортензия представила себе, во что выльются ближайшие дни, и
подумала: настал подходящий момент подвигнуть вперед осуществление ее прожекта.
- Дядя... - начала она. Однако он тут же поправил ее:
- Отныне и впредь вам придется называть меня отцом. Не забудьте, что с сегодняшнего
дня вы - моя дочь...
Она не ожидала этого и сразу почувствовала, что не сможет произнести слово "отец".
Но, не желая его задеть, она счастливо извернулась, найдя лазейку, и с виноватой улыбкой
произнесла:
- Все так, но надо дать мне время привыкнуть. Я только хотела вам сказать, что мне
желательно отправиться в Париж, и как можно скорее. Разумеется, вместе с Этьеном.
Поскольку теперь он мой муж, я думаю, настало время показать его совету банка. Ко
всему прочему, я весьма удивлена, что не вижу здесь поверенного моего отца, господина
Берне...
- Господин Верне более не принадлежит к числу служащих банка Гранье. Я забыл
предупредить вас, что король назначил туда нового управляющего. Успокойтесь, -
прибавил он, видя, что она готова запротестовать, - речь идет о бывшем друге вашего
покойного отца, принце де Сан-Севере, в прошлом - бонапартисте, впрочем, весьма
близком к Орлеанской ветви королевского семейства.
- Но по крайней мере меня могли бы известить. Я с большим уважением отношусь к
господину Верне, и отсюда следует, что мне еще настоятельнее необходимо отправиться с
супругом в столицу, чтобы уладить там мои дела.
Смех маркиза неприятно отдался в ее ушах.
- С вашим супругом? Дорогая, он совершенно неспособен быть вам хоть чем-либо
полезным в столь важных обстоятельствах. Что касается вашего отъезда в Париж... Здесь
нет повода для спешки. Напротив, мне кажется, вам пора узнать, каковы истинные
причины, вынудившие меня навязать вам этот столь неприглядный, по вашему мнению,
союз. Лозаргу надобен наследник, и вы оба останетесь здесь до тех пор, пока он не
появится на свет. После этого я дам вам полную свободу отправляться, куда вам будет
угодно.
И пока Гортензия, у которой перехватило дыхание от ярости и разочарования, ни слова
не говоря, сверлила его глазами, он снова разразился смехом:
- Да что вы в самом деле! От вас ведь потребуется лишь несколько месяцев терпения?
Вы же, как я понимаю, хотите иметь детей? Так вот, чем раньше вы наградите меня
внуком, тем скорее отправитесь в столицу. Думаю, дражайший мой Этьен, что было бы
уместно посоветовать вам взяться за дело этой же ночью. Дети, зачатые в радости, всегда
самые удачные! Остается надеяться, что вы умеете их делать!
Этьен мертвенно побледнел так, что Гортензии в испуге почудилось, что он вот-вот
рухнет к их ногам. Действительно, он зашатался, как молодое деревцо под ветром, и она
инстинктивно вытянула руку, чтобы его поддержать.Но внезапно он повернулся к ним
спиной и побежал в направлении замка.
- Как вы можете так его унижать? - возмущенно вскричала она. - Это же ваш сын!
- Случаются моменты, когда я начинаю в этом сомневаться. Он - порядочный олух. Что
касается вас, я нахожу, что вы слишком добры, вставая на его защиту. Не вступись я - он
бы бросился с вами прямо в огонь...
- Неужели вы могли вообразить что-либо подобное? Надо быть вовсе не в своем уме.
- Так именно об этом я вам и толкую. Поверьте, он вполне способен подвергнуть вас
риску ужасающей смерти только для того, чтобы мне досадить. Но хватит. Забудем об
этом, вам пора идти сажать ваш можжевельник. Все уже готово, вот и кузина как раз идет
сюда вместе с нашими друзьями. Однако же вам придется проделать все это одной.
И вправду, мадемуазель де Комбер с лопатой в руках появилась перед новобрачной. В
нескольких шагах от нее уже лежал кустик у ямы, вырытой Пьерроне, который стоял тут
же, готовый прийти на помощь, если девушка окажется слишком неопытной в этом деле.
Но Гортензии теперь не терпелось поскорей покончить с церемонией. Бестрепетной
рукой она взяла растение, установила его в яме и засыпала корни землей так, словно всю
жизнь только этим и занималась. Окружающие сопровождали ее действия
рукоплесканиями. Закончив, она вылила на куст ведро воды, схватила бокал вина,
который ей предложили выпить за здоровье будущих Лозаргов, и разом осушила его под
восторженные крики, прозвучавшие с удвоенным пылом.
- Она одна посадила можжевельник и выпила вино по-мужски, - объяснила столь
бурное восхищение Годивелла, игравшая здесь роль местной пророчицы. - Мальчики,
которые от нее родятся, станут здоровыми парнями и не посрамят родных мест!
- Ты права, Годивелла, - подбавил жару маркиз, чье лицо, ярко освещенное пляшущим
светом костров и факелов, излучало невероятное тщеславие. - Выпьем за новую графиню
де Лозарг и за всех будущих Лозаргов!
Эти слова послужили призывом ко всеобщему пиршеству. Между замком и часовней
расставили столы и стойки с закусками, выкатили несколько бочек. Появились цельные
окорока, горшочки со свиным паштетом, головы сыра, сдобные булочки с тертым сыром и
сладким творогом, пирожки с рубленым мясом, запеканки с мелко нарезанным салом. С
ними соседствовали "пунти" и горские колбасы, пироги с начинкой из всего, что дает
природа в это время года, и еще с черносливом, изюмом, вареньями, а также леденцы и
торты с фруктами. В перерывах между танцами и прыжками через костры, пламя которых
стало не таким высоким и уже не представляло опасности, поселяне подходили сюда
подкрепиться и выпить за здоровье новобрачных, святого Иоанна и святого Христофора...
У Гортензии слегка кружилась голова, поскольку первый в ее жизни бокал вина, как ей
показалось, сильно подкрепил ее, а посему за ним последовало два других. Это было той
малостью, которой она пыталась заглушить новое разочарование: необходимость остаться
в замке вплоть до рождения ребенка. Будет ли когда-либо положен предел самодурству
маркиза? По крайней мере последнее его условие казалось ей невыполнимым. Дитя, как
она считала, могло быть только плодом любви. А она не любит Этьена, и с недавних пор
ей стало казаться, что Этьен презирает ее почти так же, как ненавидит отца. Его попытка
увлечь ее в огонь была безрассудной выходкой или же на самом деле покушением? По
словам маркиза, выходило, что юношахотел покончить с собой и с нею. Но гораздо легче
поджечь легкое платье, чем суконный сюртук... Так, может, Гортензия и намечалась
единственной жертвой?..
По совету Дофины, обеспокоенной необычным блеском в ее глазах, она отщипнула
кусочек пирога и почувствовала, как действие вина ослабело. Впрочем, ее ум был
достаточно ясен, чтобы помнить: вскоре, быть может, уже вот-вот, ее поведут в комнату,
бывшую ее спальней, где ее ожидает супруг. И что ей нечего ожидать никакой радости от
этой близости...
Оставалась одна надежда: Этьен куда-то убежал и исчез. Быть может, он этой ночью не
вернется? И она ляжет спать одна? Вот это стало бы наилучшей из новостей...
Но увы, вопреки поверью, будто ночь на Иванов день благоприятна для исполнения
всех надежд и ожиданий, ей было предначертано, что ни единому из ее желаний не
суждено сбыться. Гортензия как раз отвечала на поздравления маленького аббата Кейроля
и подошедших вместе с ним влиятельных жителей деревни, когда появилась Дофина в
сопровождении Годивеллы с факелом в руках и нескольких дам. Это пришли за ней,
чтобы отвести ее в опочивальню.
- Так рано? - попробовала воспротивиться Гортензия. - Разве мне не позволено
потанцевать на собственной свадьбе?
- Ваш свекор считает, что вам будет лучше подняться к Этьену. Ему и так было
непросто отловить его, а теперь он держит молодого человека под присмотром, пока того
готовят к этой ночи!
Девушка не смогла скрыть гримасу раздражения, что не укрылось от вдовствующей
графини де Сент-Круа.
- Новобрачный, которого надобно сперва изловить, а потом держать под надзором; его
суженая, предпочитающая танцевать и оттягивающая время встречи с супругом? И вы,
Дофина, продолжаете утверждать, что вестники любви и купидоны верховодят на этой
свадьбе?
- Уверяю вас, что к завтрашнему утру все устроится как нельзя лучше! Эти дети
созданы, чтобы поладить друг с другом!
Что до ее самой, Гортензия весьма сомневалась в этом. Казалось, ничего не осталось
от той особой нежности двух заговорщиков, что объединяла ее и кузена. Со времени
помолвки он относится к ней как к врагу. И вот только что... При воспоминании о том,
что могло произойти, девушку стал бить озноб. А меж тем ее уже ввели в ее комнату,
превращенную в супружескую спальню. Голубая штофная ткань производила впечатление
удобства и более того - изысканности, здесь все переменилось, только мебель осталась та
же, хотя и с некоторыми добавлениями. Однако Гортензия не была уверена, что новая
обстановка ей нравится больше прежней. Зеленые обои, хранившие отблеск девичьих рез
ее матери, как выяснилось, были ей дороже, чем она полагала... Несмотря на обилие
цветов, громоздившихся повсюду, теперь комната показалась ей чужой. Она
принадлежала той неизвестной женщине - графине де Лозарг...
Чуть позже, облаченная в просторную ночную рубашку из батиста в мелких
складочках, с тщательно расчесанными волосами, свободно лежащими на спине, она
устраивалась в постели, которую для нее раскрыли. Эта постель была роскошна, но новые
льняные простыни и особенно широкие кружева, украшавшие края и покрывавшие
наволочки, делали ее неудобной, почти неприятной. Вокруг нее дамы переговаривались,
восторгаясь свежестью и гладкостью ее кожи и особым светлым блеском волос. Только
что Дофина прошептала ей на ушко несколько слов, имеющих вид сове-тов, которые
молодой девушке надлежит выслушать перед брачной ночью. Гортензия угадывала у всех
этих женщин какое-то одинаковое, общее для них волнение, какую-то дрожь
предвкушения будущих утех любви. Они совершали все приготовления к ним с неким
религиозным рвением. Они видели себя жрицами древнейшего из культов, но сама
Гортензия, устало подчиняясь почти ласковым касаниям их рук, не испытывала ни
волнения, ни нетерпения. Ее тело было столь же холодно, как и сердце, и, ощущая это, она
испытывала благодарность к Годивелле за ее молчание, в котором ей мерещилось тайное
сочувствие тому, что творилось в ее душе. Старая кормилица удовольствовалась тем что,
подготовляя постель, вела себя совершенно так же, как и в прочие дни. Вот для нее-то
кровать не служила алтарем. Она была кроватью - и только!
Дамский лепет замер, когда в спальне появился маркиз, ведя чуть ли не на поводу
Этьена, чью вялость и уныние заметил бы даже слепец. Было ясно видно, как рука
маркиза, с
...Закладка в соц.сетях
