Жанр: Любовные романы
Волки лозарга 1. Князь ночи
...ор Бремон, должно быть, приходился ровесником маркизу. Выглядел он даже чуть
постарше: на крепких пятьдесят лет, запечатлевшихся в крупных резких морщинах его
лица и тронутых сединой темно-каштановых волосах. Но морщины, о которых сейчас
упоминалось, свидетельствовали о добродушии, а если его физиономия и походила на
морду старого усатого мопса, то самого приветливого и улыбчивого из всех
представителей этой породы.
Общее состояние Этьена весьма его обрадовало, особенно нога, кость срасталась
самым желательным образом.
- Хотелось бы знать, как вы это углядели, - проворчала Годивелла, сопровождавшая его
к молодому человеку. - С такой повязкой, какую вы ему сделали, ничего не видно, ведь ее
нельзя развязать. Она такая жесткая...
- Надеюсь, вы не пытались ее снять?
- Я не вижу, как это сделать. Тут нужны большие ножницы, притом мадемуазель де
Комбер посоветовала ничего не трогать... А вот я нахожу, что она слишком грязная... Как
вы ее приготовили?
- Из смеси яичного белка и трухи, в которую я обмакнул бинты перед тем, как пустить
их в ход. Это хорошо удерживает кости на месте.
- Странная кухня! Это не слишком хорошо пахнет. Вот костоправ...
- ...совершенно беспомощен перед переломом. Молодой человек мог остаться хромым,
но от души надеюсь, что этого не произойдет. Через две недели я вернусь, чтобы убрать
лубок, и тогда посмотрим, сможет ли он с более легкой повязкой встать на ноги.
Гортензия попросила врача разделить с ними завтрак. Доктор Бремон был человеком
воспитанным и приятным, а Гортензии доставляло живейшее наслаждение побеседовать с
кем-нибудь, кто не живет в замке. Врач обучался на знаменитом факультете в Монпелье и
немного знал Париж. Он мог говорить о жизни в этих городах как человек, к ней -
причастный; слушая его, Гортензия чувствовала, как мир открывается перед ней своими
неизвестными гранями, и это благотворно влияло на ее душу. От нее не укрылось, что
доктор, не подавая вида, внимательно изучает ее, но он был слишком тактичен, чтобы
выспрашивать ее об обстоятельствах ее жизни. Лишь после того, как Годивелла принесла
кофе, он заметил:
- Не правда ли, этот дом несколько суров для такой молодой девушки, как вы?
- Я очень надеюсь, что основной причиной суровости служила зима, а с теплыми
днями и замок станет веселее. По крайней мере, я смогу выходить... Осмотреть
окрестности!
- Так, может быть, вы доберетесь и до Шод-Эга? Моя жена и дочери - старшая почти
ваша ровесница - были бы счастливы с вами познакомиться. Возможно, дядя позволит вам
нанести нам визит? Наш городок летом весьма приятен: вся Овернь стекается сюда
лечиться от ревматизма. Вам, наверное, не хватает подруг ваших лет?
- Ах, конечно!
Восклицание вырвалось как бы само собой, и глаза Гортензии загорелись. Но это была
лишь мимолетная вспышка, которую быстро погасил горестный вздох:
- Не знаю, позволит ли дядя. Он тоже довольно... довольно суров!
Доктор Бремон рассмеялся.
- Видел, видел! - уверил он ее. - Что ж, мы спросим его при следующем моем визите,
если к тому времени он вернется... А теперь, - прибавил он, вынув из часового кармашка
толстую золотую луковицу, украшенную резьбой, - я вынужден покинуть вас,
поблагодарив за столь очаровательное гостеприимство. Могу я надеяться, что у нас
найдется кто-нибудь, способный довезти меня до дому?.. Ваш кучер, должно быть, еще не
пришел в себя!
Действительно, Жером все спал, и отправиться с доктором в Шод-Эг поручили
Пьерроне, что преисполнило его радостью и тщеславием. Он с детства умел править
лошадьми, но доверили ему их впервые. А ко всему прочему, ему предстояло интересное
приключение: доктор Бремон, учитывая юные лета мальчика, предупредил Гортензию,
что оставит его у себя на ночь и отошлет назад только на следующий день не слишком
рано.
- Он еще слишком юн для наших ночных дорог, - на прощание заметил врач.
Когда же Гортензия попросила назвать сумму, причитающуюся ему за визит, он,
смеясь, отказался ее объявить:
- Я улажу это с маркизом де Лозаргом. Не дело юным девицам платить за молодых
людей...
После его отъезда Гортензия поднялась к Этьену и предложила сыграть партию в
шахматы, как делала это каждый день после полудня. В игре оба были примерно
одинаково сильны (она обучилась у отца, он - у своего наставника) и находили живейшее
наслаждение в этих поединках.
- Можно подумать, что вы и доктор прониклись друг к другу симпатией? Вы сегодня
такая веселая, - заметил Этьен, пока Гортензия расставляла фигуры на доске,
инкрустированной эбеновым деревом и слоновой костью.
- И правда! Я с тем большей охотой беседовала с господином Бремоном, что он
показался мне очень добрым и благородным! Ах, Этьен, он не только не позволил мне
оплатить визит, но к тому же пригласил погостить в его доме,где я могу видеться с его
дочерьми, одна из которых - моя ровесница. Как вы думаете, дядя разрешит?
- Это вам доставит удовольствие, не так ли?
- Да... Признаюсь! Ах, не думайте, что я скучаю рядом с вами, - поторопилась она
прибавить, опасаясь, что может его обидеть. - Но в монастыре я жила вместе с целым
сонмом девиц моего возраста...
- А здесь при вас только Годивелла! Не пытайтесь извиняться, дорогая, - успокоил ее
Этьен с улыбкой, которая очень ему шла. - Это так естественно. К несчастью, я боюсь, что
мой родитель не даст согласия...
- Ах! Но почему!..
- Потому что доктор Бремон - это доктор Бремон, а вы, вы племянница маркиза де
Лозарга, - с горечью заметил он. - Существуют преграды, которые мой отец никогда не
пожелает преодолеть. Мы бедны, как Иов, и, может быть, еще более нищи духом, но он ни
за что не согласится это признать! В любом случае недурно, что доктор Бремон стал
симпатизировать вам и с места в карьер вас пригласил.
- Что же в этом хорошего, если я все равно не могу принять его приглашение?
- Потому что Шод-Эг всего в трех лье отсюда, и если в один прекрасный день вы
убежите из замка, вас будут разыскивать везде, кроме как у доктора Бремона. Может быть,
он поможет вам добраться до Клермона...
Рука Гортензии привычным жестом подвинула фигуру, делая первый ход, но ее взгляд
был по-прежнему прикован к лицу кузена.
- Вы все еще лелеете мысль о бегстве? - мягко спросила она.
- Да. Потому что мой отец не оставит вам выбора. У вас не будет иной возможности.
- Но при всем том у меня нет особого желания расставаться с вами, Этьен. Каждый
проходящий день все более привязывает меня к вам...
- И меня тоже, Гортензия! Вот именно поэтому я хочу видеть вас счастливой, а здесь
этому не бывать никогда. Невозможно жить счастливо в Лозарге!
Партия в шахматы уже не шла так, как обычно. Произнесенные слова тяготели над
юными душами, и молодые люди, погруженные в свои думы, стали слишком рассеянны.
Этьен, вероятно, даже более кузины, поскольку он дал себя без труда обыграть.
- У нас, Гортензия, сейчас ум не расположен к этому занятию, - с усталым вздохом
заключил он. - Вам лучше прогуляться, чтобы воспользоваться последними лучами
солнца, а то оно скоро зайдет...
Соблазнившись солнечным днем, Гортензия решила последовать совету кузена. В
своих недавних блужданиях в окрестностях замка она обнаружила на нависшем над
потоком скалистом уступе славное убежище: маленький естественный грот, неглубоко
вдававшийся в скалу, откуда открывался великолепный вид на долину. Там было чуть
сыровато из-за мельчайшего водяного тумана, поднимавшегося от кипящей воды, но это
не представляло неудобств для девушки. Она стала обживать маленький грот и уже
трижды навещала его.
Покидая замок, она встретила возвращавшегося туда Эжена Гарлана. Вооруженный
потухшим фонарем и небольшой мотыжкой, библиотекарь выглядел еще диковинней, чем
всегда. Его одежды, особенно вязаный шерстяной колпак с таким же шарфом, обернутым
вокруг головы, были заляпаны грязью и известью. Глаза, напротив, блестели, точно
свечки за огромными стеклами очков, а руки дрожали от возбуждения, и он говорил сам с
собой.Поравнявшись с девушкой, он с безумным видом поглядел на нее.
- Я нашел вход! - торжествующе объявил он. - Я же всегда знал, что он существует... Я
знал, знал!..
Гортензия не успела спросить, о каком входе он ведет речь. Впрочем, он, быть может,
и не ответил бы ей, ибо, казалось, ничего не замечал вокруг.
Гарлан уже скрылся в замке, не переставая жестикулировать и что-то бубнить, а
Гортензия, пожав плечами, продолжила свой путь, думая о том, что возвращение к
излюбленным изысканиям произвело весьма курьезное действие на их странного
постояльца. Теперь он не только совершенно не занимался с Этьеном, но и пропадал по
целым дням то вне замковых стен, то в своей библиотеке. Он появлялся, когда
колокольчик созывал всех к столу, быстро проглатывал то, что оказывалось на его
тарелке, и, не успев прожевать последний кусок, бормотал слова извинения и исчезал.
Положительно, этот оригинал с энтузиазмом встретил неожиданные каникулы,
продолжающиеся благодаря отсутствию в замке маркиза.
Перед тем как вывести к потоку, тропинка ныряла под кроны елового леса, а затем шла
по краю небольшого лужка, где уже раскрывались мельчайшие голубые цветки вероники.
Молодая трава из-за них отливала лазурью и под лучами солнца напоминала морскую
гладь. Гортензия с радостной улыбкой оглядывала этот прекрасный клочок земли,
улыбнулась заодно и желтой трясогузке, пролетевшей над ее головой. Она все глубже
чувствовала прелесть сурового и прекрасного края.
Но внезапно очарование было нарушено. Едва Гортензия приблизилась к скале,
послышалось грозное рычание, и почти в тот же миг она увидела устрашающий силуэт
крупного рыжего волка, преградившего ей дорогу у самого входа в пещеру.
Охваченная ужасом, Гортензия хотела закричать, но ни единый звук не вырвался из ее
горла. Она оглянулась, проверяя, есть ли хоть малейшая возможность убежать, и поняла,
что погибла. Зверю с его длинными лапами хватит трех прыжков, чтобы настигнуть ее.
Между тем собственные ноги отказались ей служить, и она застыла лицом к лицу с
хищником, глядевшим на нее своими желтыми раскосыми глазами. Из его открытой пасти
виднелись клыки, сверкающие безупречной белизной, и свисал красный длинный язык.
Уверенная, что настал ее последний час, Гортензия лихорадочно искала в памяти слова
молитвы, когда из грота донесся знакомый голос и Жан предстал перед ней с книгой и
руках, являя собою отменно умиротворяющую картину.
- Тихо, Светлячок!.. А, это вы. - Он узнал Гортензию. - Но почему вы не...
И тут же, еще не успев договорить, он отбросил книгу и кинулся к ней, подоспев как
раз вовремя, чтобы подхватить теряющую сознание девушку.
Впрочем, это была всего лишь минутная слабость. Не успел волчий пастырь уложить ее
на ковер из сосновой хвои, покрывающий пол пещеры, как она уже открыла глаза. Видя,
что она приходит в себя, Жан засмеялся.
- Это весьма благоразумно с вашей стороны - поспешить очнуться прежде, чем мне
пришлось бы надавать вам оплеух, стараясь вызвать к жизни. Ну что, вам уже лучше?
Она кивнула, приподнялась и тут же увидела, что волчище, так перепугавший ее,
теперь развалился у ее ног, уткнувшись мордой в лапы, как самый что ни на есть
благовоспитанный пес. Жан ласково провел ладонью по настороженным ушам зверя, и
тот приподнял голову, глядя на него.- Мне очень жаль, что он нагнал на вас такого страху.
Но вы же знаете, он не причинил бы вам зла...
- Не понимаю, почему, собственно, вы так уверены в этом?
- Потому что, если бы у него были дурные намерения, вас уже не было бы в живых. Но
вам нечего бояться Светлячка, он же вас знает. При случае он даже способен вас
защитить...
- Он это вам обещал? - нервно усмехнулась Гортензия.
- Нет нужды: я и так знаю все, что он мог бы мне сказать. И он знает. Он помнит ваш
запах, ваш голос, и, если уж я сказал ему, что... что вы друг, этого достаточно.
Когда Гортензия потеряла сознание, книга, что была у нее под мышкой, выскользнула
наземь. Жан подобрал ее, полистал, потом нашел место, отмеченное закладкой, и
продекламировал с улыбкой:
Так вот что их тревожит!
Дитя, которое не знает ничего, -
Ни почему мы здесь, ни кто отец его!
- Вы читаете "Андромаху"? И что ж, сия печальная история находит отклик в вашем
сердце?
- Эта несчастная тоже ведь потеряла все: семью, дом, родину...
- А сверх того супруга, состояние и даже свободу. Однако же у нее был ребенок, что
несколько отличает ее случай от вашего. Вы об этом не задумывались?
- Не без того, признаюсь.
- Вы также забыли упомянуть о той страсти, что она внушила победителю...
Не заглядывая в книгу, Жан процитировал наизусть:
Сейчас, когда кругом меня враги теснят,
Мне так необходим ваш дружелюбный взгляд!
Ужели, вам свой трон и руку предлагая,
И в вас, жестокая, увижу лишь врага я
И, вызывая весь ахейский мир на бой,
Не буду знать, за что я жертвую собой?
Он внезапно оборвал речь и разразился смехом, поймав изумленный взгляд девушки.
- Честно говоря, не рассчитывал произвести такое впечатление. Вы прямо онемели. В
этом что-то есть, как нам кажется? Дикарь, волчий пастух, цитирующий Расина, -
изрядная диковина, не правда ли?
- Я, должна признаться, немного удивилась, - произнесла она с улыбкой, всего
очарования которой не ведала. - Но откуда вы узнали это?
- От одного святого человека. Когда-то старый аббат Кейроль, бывший капеллан
Лозарга, сжалился надо мной, бедным зверенышем. Это был - да и есть, потому что он
жив поныне, - настоящий книжник, хранивший в своей памяти целую энциклопедию. В ту
пору он при любой погоде под видом прогулки, необходимой для его здоровья, являлся в
нашу хижину, а она стоит там в лесу, на противоположном склоне холма, - и Жан указал
на скалы, обступившие один из извивов потока. - Позже, когда он начал дряхлеть, мы
встречались здесь. Вот почему я привязан к этому уголку и нередко с удовольствием сюда
наведываюсь...
- Вы и сейчас обитаете... в том же месте?
- Ну да. Только ко времени ухода аббата я настоял на том, чтобы Сиголена вернулась
жить в деревню, в свой прежний дом. Сам аббат привез ее туда. Она заболела, и жизнь,
которую мы вели, оказалась ей не по силам. С тех пор я остался один... со Светлячком... и
книгами, которые мне подарил мой благодетель.
- Почему же он уехал?
Не ответив, Жан поднялся, отошел ко входу в пещеру. Он стоял к ней спиной, и его
мощная фигура четко вырисовывалась в золотистом свете, льющемся снаружи. Некоторое
время он пробыл там неподвижно, молча, и Гортензия поняла, что он не ответит. Что-то
творилось в ее груди. Это было похоже на голод. Она не слишком понимала, что это
такое, но ей вдруг захотелось, чтобы он повернулся к ней, подошел, опустил на нее взгляд
голубых глаз, так похожих цветом и блеском на глаза маркиза, но умевших глядеть с
совсем другим выражением. Это желание было острым чуть не до боли, но Гортензия еще
не знала, что его-то и называют любовью... Увлекаемая какой-то силой, которую не могла
ни осмыслить, ни побороть, она тоже встала и подошла к нему так близко, что едва не
касалась его. Она теперь могла видеть гордую линию его профиля и горьковатую складку,
что ложилась у рта в минуты, когда он не знал, что за ним наблюдают. Не оборачиваясь,
он почти шепотом произнес:
- Я говорил вам, что вы можете меня позвать, когда пожелаете. Вы, видимо, этого не
желали, поскольку я ничего не слышал. Однако же "косой злыдень" дул нередко.
- Вы сказали: "Если я вам понадоблюсь". Я не осмелилась вас беспокоить по пустякам.
Разве что в минуту опасности...
- Боюсь, что вы постоянно в опасности. Мне всегда страшно за вас!.. Что вы делали с
тех пор, как в замок привезли этого бедного надломленного мальчика?.. И особенно после
того, как дражайший маркиз обрел вкус к путешествиям?
- Я постаралась помешать бедному мальчику, как вы его назвали, не сломаться совсем.
Он захотел убежать. Ему не удалось, тогда он попытался умереть...
- Это еще зачем?
В нескольких простых коротких словах она все ему рассказала, обнаружив, что ей
удивительно легко открывать ему свои мысли и сердце. Легче, чем Этьену, хотя в нем, как
ей казалось, она обрела брата. С Жаном все было по-другому. То, что ее влекло к нему,
никак не походило на братскую симпатию. Новые чувства Гортензии были более
возвышенны, сильны и очень смущали ее самое, тем паче что к ним примешивалось
странное впечатление, что этот рослый человек, несмотря на свой высокомерный и
грозный вид, делающий его похожим на кельтского бога, так вот, этот житель ночи,
волчий пастырь, создан из той же субстанции, что и она... Столь же нежной. Такой же
хрупкой...
Когда она рассказывала о том, как после соглашения, заключенного между ними,
Этьен стал возвращаться к жизни, Жан вдруг повернулся к ней так внезапно, что она не
успела отстраниться и очутилась почти что в его объятиях. Он схватил ее за плечи и
держал так сильно, что она сквозь толстую ткань плаща могла ощутить, как дрожат его
большие руки.
- Вы его любите? Скажите мне! Вы любите его?..
- Кого, собственно?
- Ну, его... вашего кузена! Чтобы так стараться, надо любить!
Светлые глаза девушки бестрепетно встретились с потемневшими глазами юноши.
- У меня к нему дружеская склонность и жалость. О любви я ничего или почти ничего
не знаю, но думаю, что это не то же самое. Или же любовь - очень унылое чувство!
Она не старалась ускользнуть ни из его рук, ни от его взгляда. Напротив, она
чувствовала себя чудесно, так, словно была создана для того, чтобы быть подле этого
человека, чье несколько прерывистое дыхание овевало еелицо. Она впивала запах сена и
жженого дерева, исходивший от его одежд, и находила, что ничто в мире не пахнет лучше.
Все эти мимолетные ощущения наполняли ее почти животным счастьем.
Оба не знали, сколько времени они вот так стояли, неподвижные, утонув взглядом в
глазах другого. Они покоились в лоне пещеры, огражденной потоком, словно в длани
господней, и уже не могли распознать, чье сердце бьется так громко.
И тогда очень мягко Жан ослабил силу объятий, обдававших Гортензию жаром, что
исходил от его рук и груди. Он пригнул голову, и их губы соприкоснулись в мимолетной
ласке, а затем приникли друг к другу со страстью, удивившей их самих, когда позднее они
стали бы припоминать это мгновение. Гортензия задрожала всем своим существом и вся
раскрылась под этим поцелуем, преисполнившим ее блаженством. Казалось, она
перестала быть собой и лишь пыталась, повинуясь инстинкту, крепче прильнуть к тому, в
ком угадала свое подобие. Счастье, затопившее ее, было так же остро, как страдание...
Страдание стало действительностью, когда Жан исчез, жар сменился холодом, и она
открыла глаза. Он выпустил ее из рук так внезапно, словно мир опрокинулся. Ослабевшие
ноги подломились, она, сама того не заметив, упала на колени и бессмысленно глядела на
светлый вход в пещеру, где он только что стоял и откуда убежал так же бесшумно, как
волк, следовавший за ним, по пятам. И к ней вернулось ощущение одиночества, такое
нестерпимое, что Гортензия заплакала...
Когда она возвратилась в замок, уже опускалась ночь, и Годивелла начала тревожиться,
напуганная ее столь долгим отсутствием. Но Гортензия, едва прошли минутные
сожаления, обрела в душе обновленную радость жизни, словно дитя, только появившееся
на свет, и была так поглощена переживанием чувства, которое открылось ей, что
перестала обращать внимание на внешние обстоятельства. Тому, кто ослеплен солнцем,
промелькнувшая свеча не кажется яркой, а девушке представлялось, будто у нее выросли
крылья. Даже известие о скором возвращении маркиза не сумело умалить ее счастья. С
того мгновения, когда она узнала, что любит и любима, Гортензия решила, что дядядеспот
потерял над нею всякую власть и не способен ни заставить ее страдать, ни
принудить к чему бы то ни было. Как она заблуждалась!
Двумя днями позже хозяин Лозарга, которого Жером отправился встречать к почтовой
станции в Сен-Флуре, вступил в свою вотчину, как завоеватель после удачной военной
кампании. Не только его экипаж был переполнен сумками, картонками и другим самым
разнообразным багажом, за ним следовали еще две доверху груженные "бароты". На них
громоздились сундуки и ящики самых разнообразных размеров и форм.
- Атилла возвращается домой, - заметил Этьен, вместе с Гортензией следивший из окна
своей комнаты, как упряжки спускались с плоскогорья. - Не хватает только скованных
пленников. Впрочем, правда и то, что таковых он держит у себя дома...
- Вам не кажется, что "Атилла" звучит с некоторым преувеличением? - смеясь,
спросила Гортензия.
- Нисколько! Он сеет горе и разрушение. Откуда, как вам кажется, привезенная им
добыча, если не от набега на ваше добро?..
- Не думаете же вы, что он желает перевезти сюда то, что было в особняке на шоссе
д'Антен? Тут не обошлось бы двумя телегами.
- Вы правы. Но готов заключить пари, что он умуд-рился убедить ваш опекунский совет
в необходимости вручить ему по тому или иному поводу некую сумму. Или на худой
конец он сумел их принудить.
- Вы плохо знаете финансистов, - запротестовала Гортензия. - Не так-то легко
заставить их отдать то, что они дать не желают...
- Кроме тех случаев, когда у вас крепкие связи и очень могущественные покровители!
Но я опечалил вас в то время, когда вы так веселы, - с горячностью прибавил молодой
человек. - Забудьте мои слова! В конце концов, возможно, я ошибаюсь. Но мне непонятно,
откуда еще мой отец смог бы извлечь все это!
Вскоре Гортензии предстояло убедиться, что Этьен ошибался лишь наполовину.
Действительно, маркиз заставил банкирский дом Гранье выплатить себе добавку к
пенсиону, но эти деньги он пустил в игру и выиграл значительную сумму.
Одно было совершенно очевидно: он принес с собой такой дух Парижа, что Гортензия,
наблюдая, как он поднимается по дороге к замку, почувствовала себя до крайности
провинциальной. Жемчужно-серый редингот с пелериной позволял увидеть тончайшее
белье и пышный галстук из плотного бордового шелка. От блестящих сапог до темносерого
цилиндра, лихо сдвинутого на бровь, маркиз являл собой воплощение светского
лоска, дополненное длинной сигарой, небрежно зажатой в углу рта. Широкий плащ с
капюшоном того же цвета, что и плащ, ниспадал с его плеч, перехваченный узорной
золотой цепочкой.
Все это намного превосходило элегантностью тот несколько вышедший из моды
зеленый костюм, в котором маркиз ранее направлялся к мадемуазель де Комбер, но
Гортензия не была уверена, что одобрила бы происшедшую с ним перемену. Свирепый
провинциальный лев в своем позеленевшем от времени черном одеянии и поношенном
белье казался благороднее и, что важнее, величественнее этой ожившей модной картинки.
Может быть, потому, что тогда он не походил ни на кого, а теперь во всем своем блеске
смахивал на светских хлыщей, прогуливающихся по бульвару Ган.
Весьма скоро стало ясно, что изменилась не только внешность, но и состояние души
маркиза. Он обратился к племяннице с невиданной любезностью, расцеловал ее в обе
щеки, не поскупился на комплименты по поводу цвета ее лица, поздравил Этьена с тем,
что у того за время его отсутствия дела пошли явно блестяще, стал подшучивать над
Эженом Гарланом, упомянув о прискорбной медленности продвижения его ученых трудов
- причем с такой веселостью, что бедняга, ошеломленный, застыл на месте, - поцеловал
Годивеллу, заверив, что ни один парижский ресторатор в подметки ей не годится... Фульк
де Лозарг источал какое-то возбуждение и ликование, о причине которых оповестил
тотчас и без утайки:
- Я привез достаточно, чтобы сделать наши старые руины достойными обитания. И это
только начало!
Свертки и сундуки действительно заключали в себе настоящие сокровища: посуду
тонкого фарфора, столовое серебро, ткани для обивки мебели, одежду (Гортензия
получила кашемировую шаль, Этьен - новую сюртучную пару) и множество
разнообразных предметов, среди коих особенно поражала арфа, заключенная в самом
большом ящике. Ее появление доставило девушке живейшее удовольствие, хотя, по всей
видимости, инструмент предназначался вовсе не для нее, поскольку маркиз велел
доставить его в свои личные покои, в заключение сообщив, что с ближайшей почтой
ожидает прибытия гарнитура мебели, и тогда он преобразит один из уголков большой
залы в настоящий салон.Уперев руки в бока, Годивелла наблюдала за распаковыванием
всех этих богатств, ни на мгновение не думая скрывать своего неудовольствия:
- Новая мебель! Серебро! Все это лишь пыль собирать, которую мне ж и вытирать! А
где найти для этого время, господин Фульк? Я старею, и у меня не шесть рук!
- Не начинай брюзжать! Во благовременье ты получишь и помощников. Вот будет
ярмарка ремесел , наймешь себе двух горничных, стряпуху...
- У меня есть Пьерроне! Его мне достаточно. Тем более что он начинает разбираться в
готовке! И потом, к чему вся эта выставка?
- Существуют обстоятельства, в которых такого рода выставки, как ты их называешь,
совершенно необходимы. Мое жилище слишком долго было закрыто для людей. Пора
вернуть сюда общество.
- Не думаете ли вы задавать балы, дядя? - спросила Гортензия.
Разглядывая на ходу большой серебряный сосуд для охлаждения напитков, маркиз
отправился самолично установить драгоценный предмет на один из поставцов,
находившихся в зале, и бросил небрежно:
- Мой отец некогда их задавал. Конечно, не слишком часто: только в исключительных
случаях. Но мы всегда поддерживали честь нашего дома.
- Да, это верно, - подтвердила Годивелла, неожиданно расчувствовавшись от
нахлынувших воспоминаний юности. - В последний раз это было по случаю замужества
вашей тетки Луизы, ее выдавали за графа де Мирефлер. Вот уж был праздник так
праздник! А какова невеста! Более сговорчивой и веселой не найти! Ну, конечно, она
делала хорошую партию, и ее суженый был одним из самых знатных сеньоров...
- Ну, хватит же, Годивелла! Оставь прошлое в покое, и займемся-ка будущим.
Обернувшись к Гортензии, он стал разворачивать кусок штофных обоев из камки
великолепного бирюзового цвета и заставлял материю б
...Закладка в соц.сетях
