Жанр: Любовные романы
Волки лозарга 1. Князь ночи
... разве имя "Гарлан" вам ни о чем не говорит?
- Ни о чем. А должно?
- Увы, - вздохнула мадемуазель де Комбер. - Сразу видно, что очаровательная Виктория
немного рассказывала вам об истории вашего семейства. А что касается Годивеллы, ей
просто недостало времени познакомить вас с этим курьезом, иначе вы бы уже все знали.
Ну так вот, дорогая моя, когда шла Столетняя война и к англичанам отошла часть Оверни,
Лозарг по малолетству своего сеньора попал в руки некоему рыцарю с большой дороги,
хромому, горбатому и злому как черт. Он овладел замком, воспользовавшись
предательством одного из слуг. Этот бандит распоряжался здесь четыре или пять лет,
между тем как тогдашний юный Фульк приобретал крепкие мышцы и ловкость во
владении мечом. Юноша поклялся уничтожить негодяя, который убил его мать и
принудил его самого к бегству. Но не смог осуществить свое намерение: в один
прекрасный лень Бернар де Гарлаан исчез, и никто не смог сказать, куда он делся.
- Бернар де Гарлаан? Именно так?
- В том-то и дело! Нашего зовут Эжен, и он пишет свое родовое имя с одним "а",
однако покойный маркиз нашел сходство весьма забавным. Но главное, его увлекла мысль
привезти нового Гарлана в замок...
- И это после того, как тот, другой, оставил по себе такую память? Он не опасался
пробудить...
- Что? Старый призрак? Этот субъект, по крайней мере, вполне безвреден. Что до
маркиза... Он был весьма скептически настроенным старцем, усердным читателем
господина де Вольтера и не верил ни в бога, ни в черта.
- Боюсь, что дядя во всем на него похож, - вздохнула Гортензия. - Он не посещает
церковь. И слышать об этом не желает.
- Ах, знаю, знаю! Однако не думайте, что он - какой-нибудь атеист. Просто после
трагической гибели вашей тетушки он насмерть разругался с аббатом Кейролем, бывшим
кюре этой деревушки, отправлявшим службу и в замке. В чем причина ссоры, понятия не
имею. Когда человек настолько тщеславен, гроза может разразиться из-за любого пустяка.
Отсюда его упрямый отказ ходить в церковь и то, как он поступил с часовней. Но все же, -
сказала она, и улыбка, на краткий миг покинувшая ее лицо, вновь засияла на нем, - я не
оставляю надежды однажды склонить-таки его к мировой. Я ведь его знаю не первый год!
- Ох, я была бы счастлива несказанно! - вскричалаГортензия с искренним жаром. - Но
до этого пока далеко, а я бы так хотела пойти завтра к мессе!
- И правда. Вы еще только оправляете перышки после монастыря, и месса для вас -
большое дело. Нас же в горах она занимает меньше, особенно зимой, когда из-за снега
трудно добраться до церковного порога. Однако, коль скоро при мне мои сани, мы
отправимся вместе...
От радости Гортензия бросилась ей на шею, и обе женщины горячо обнялись.
- Воистину, - произнесла Дофина, которую позабавила порывистость Гортензии, - вам
нетрудно доставить удовольствие! Но теперь идите спать. А я прикажу, чтобы все было
готово к восьми часам.
Дверь в комнату мадемуазель Комбер находилась у самой лестницы. Выходя от нее,
улыбающаяся Гортензия чуть не налетела на Годивеллу, которая с полным блюдом
спускалась с третьего этажа;
- Как мой кузен, ему лучше? - спросила Гортензия, показывая на тарелки с едой, к
которой едва притронулись. Годивелла пожала плечами.
- Ему не хуже. Но заставить его откушать чертовски трудно. А как набраться сил, если
не есть?
- Должно быть, он скучает там в одиночестве! Могу я его посетить?
- Нет, еще рано. Он не желает никого видеть... Но вы-то сегодня выглядите веселой, с
чего бы это?
- Просто мадемуазель де Комбер согласилась повезти меня завтра поутру к мессе. Ах,
Годивелла, мне кажется, вы ее плохо знаете. Это чудесная женщина! Такая добрая, все
понимающая!..
Маленькие черные глазки старухи изумленно округлились, и она уставилась на
девушку с выражением, похожим на негодование. Она уже открыла было рот, чтобы
выказать свое возмущение, но внезапно переменила намерение и лишь пожала с досадой
плечами. Этот жест показался Гортензии более обидным, нежели долгая язвительная
речь.
- Желаю вам спокойной ночи, мадемуазель Гортензия, - прошамкала Годивелла,
сделала несколько шагов вниз по лестнице и исчезла за ее поворотом. В свою очередь
пожав плечами, но тем не менее почувствовав, что радость ее несколько потускнела,
девушка пересекла коридор и скрылась в собственной комнате, успокоив себя мыслью,
что надо смириться с упрямством старухи, поскольку оно - привилегия ее почтенного
возраста. Тем более что неприязнь кормилицы, столь привязанной к своему бывшему
питомцу, в немалой степени замешена на ревности...
Назавтра, когда под рассеянными лучами бледного солнца сани мягко, с легким
скрипом и без малейшей тряски скользили по нетронутому снежному покрову, Гортензия
и вовсе забыла как о самой кормилице, так и о ее предубеждениях. Там вверху, на холме,
сельский колокол созывал верующих на святую молитву, и его чистый звон отдавался
радостно в свежем, неподвижном воздухе зимнего утра. Нежась в тепле под меховой
полостью, благоухавшей розовым маслом, Гортензия с наслаждением впитывала
морозный воздух, от которого раскраснелись щеки и нос.
Подобно большинству селений, разбросанных по землям Канталя, как ранее называли
Овернь, Лозарг без романской церквушки и общинной пекарни, возведенных по краям
маленькой ярмарочной площади, мог бы претендовать только на то, чтобы зваться
деревней: здесь стояло лишь несколько длинных домов, объединявших под одной
двускатной крышей, покрытой соломой или слюдой, человеческое жилье, хлев, сеновал и
сарай. Самым большим - и самым шумным - был трактир, где люди любили собираться
имеете по окончании дневных трудов. Но если центр дерев-ни теснился на пятачке, ее
окраины простирались довольно Далеко, благодаря прилегавшим к ней одиноким фермам
и хуторам. До революции, как не без многочисленных горестных вздохов объяснила
Гортензии ее спутница, местные сеньоры, владевшие всеми этими землями, были
известны если Не богатством, то по меньшей мере хорошим достатком, воспоминания о
котором, отдаляясь и превращаясь в предание, делали маркиза день ото дня все более
сумрачным.
- Между тем Лозарги вовсе не эмигрировали, и им здесь не причинили никакого зла.
Но люди остаются людьми, и от мысли, что они отныне - полновластные хозяева своих
клочков земли, не так легко отказаться. От большого фамильного домена остались только
замок и ферма, где ведет хозяйство Шапиу. То же и в Комбере: я владею лишь замком
своих предков и соседней с ним фермой...
- Вашего фермера зовут Франсуа, не так ли? Это он приезжал за дядей в то утро?
- Вы обратили на него внимание? - с удивлением спросила Дофина. - Обычно этих
людей не замечают!
- Ах... это потому, что он посмотрел на меня и поздоровался так... ну да, как будто он
меня знает.
Мадемуазель де Комбер рассмеялась.
- Скажем, он вас "признал". Вам, Гортензия, пора бы привыкнуть к удивлению тех, кто
встречает вас здесь впервые. Вплоть до цвета глаз вы - точная копия вашей матушки...
- А ваш фермер ее знал?
- Еще бы! Ее знала вся округа. И все ею гордились. - Мне не хотелось бы, чтобы это
выглядело косвенным комплиментом... но она была действительно обворожительна, и
полагаю, что все здешние молодые люди были в нее влюблены. А теперь приготовьтесь
выдержать еще множество любопытных взглядов, дорогая. Мы подъезжаем.
Действительно, сани остановились перед церковью, в последний раз огласившей
небеса колокольным перезвоном. Было очевидно, что прибывшие произвели очень
сильное впечатление на прихожан. Не понимая местного диалекта, Гортензия могла
разобрать лишь имя Лозаргов, но оно произносилось с таким изумлением, что и без слов
было ясно, как отнеслись жители к ее появлению здесь.
Тотчас вокруг упряжки сгрудилась кучка людей. То были мужчины в длинных черных
блузах, надетых поверх шерстяных одежд, хранящих благородный, первозданно
отглаженный вид, и нахлобученных на брови больших черных шляпах и женщины в
платьях с передниками и платках, по большей части черного цвета (яркие передники и
шали были только на молодых), с лицами, обрамленными белоснежными воскресными
головными уборами из кружев или гонкого полотна, смотря по достатку тех, кто их носил.
Все эти люди, особенно пожилые, пялились на Гортензию с восхищенным удивлением, к
которому, как ее уже предупреждали, ей следовало быть готовой.
Опираясь на уверенную руку Дофины, она поднялась в церковь и направилась вдоль
главного нефа. Там уже толпился народ, так что ее появление на пороге, как и приезд в
деревню снова не прошли незамеченными. И здесь головы оборачивались в ее сторону,
затем склонялись друг к другу, раздавался легкий ропот.
Эти взгляды и шепот стесняли девушку, желавшую скромно и незаметно занять место
на одной из оставшихся свободными скамей. Но ее спутница глядела на вещи совершенно
иначе. Она направилась прямиком к скамье для знатных прихожан, где, впрочем, уже
сидели две пожилые женщины, чьи богатые наряды выдавали в них зажиточных
крестьянок. Ледяным взглядом сверху вниз мадемуазель де Комбер окинула незваных дам:
- Освободите место, мадам Видаль! Место для мадемуазель де Лозарг!
Присутствующие затаили дыхание: воцарилась мертвая тишина, несмотря на то что в
это время священник в полном облачении выступил из ризницы. Собравшиеся вокруг
фисгармонии хористы напрочь позабыли грянуть "Veni, Creator..." . Гортензия не знала,
куда ей деться, и начала сожалеть, что так настаивала на посещении мессы. Все это
продолжалось лишь мгновение, но ей показалось, будто прошла вечность. Прямая,
величественная Дофина де Комбер ждала, впившись взглядом в обеих женщин, не
осмеливавшихся поднять на нее глаза. Одна за другой они встали и покинули скамью, на
деревянной спинке которой, как оказалось, был вырезан герб Лозаргов.
- Сядем! - прошептала Дофина, вновь превратившись в воплощение грациозной
женственности и напоследок одарив ретировавшихся особ одной из самых сияющих своих
улыбок - видимо, в знак утешения.
Но перед тем, как опуститься на сиденье, она заметила священника, молодого человека
с дароносицей в руках, превратившегося в подобие соляного столба, и тотчас склонилась в
глубоком поклоне. Гортензия поспешила последовать ее примеру. К хористам внезапно
вернулось присутствие духа, и они обрели голос. Священник поднялся в алтарь, и служба
началась...
Эта месса, на которую Гортензия возлагала столько упований, совершенно не удалась
ей, поскольку душа уже не лежала к общению с богом. Она слишком ясно видела и
ощущала на себе настороженные взгляды, слышала перешептывания, отнюдь не
походившие на молитвы. Скромная тень церковного пилона, капюшон, скрывающий лицо,
- все это было бы ей более по душе, нежели скамья с сеньорильным гербом,
превратившаяся в позорный столб, к коему ее, даже не подозревая о том, приковала
Дофина. А посему она ограничилась привычным повторением вслед за пастырем слов
молитвы и стала осматривать незнакомую ей церковь.
Та оказалась гораздо просторней, чем выглядела снаружи, и была очень древней.
Вероятно, несколько столетий назад ее возвели руки умелых каменотесов, поскольку
пиши, пилоны, аркады и миниатюрные колоннады были выдержаны в чисто романском
стиле. То же можно было сказать и о капителях, венчавших колонны. Но если одни
поражали глаз избытком лепной листвы, эмблем, ангелочков и бесенят или же простого
люда, занятого полевыми работами, других едва коснулся резец, словно художнику не
хватило времени.
Ярость народных бунтов в годы революции обошла этот мирный приют. Он сохранил
свои статуи и даже цветные витражи, в которых играли солнечные блики. Центральная
розетка представляла собой всем известную сцену, на которой святой Мартин, патрон
здешней обители, в полном одеянии римского солдата рвет пополам свой красный плащ,
чтобы поделиться с босоногим стариком в лохмотьях, дрожащим на сильном ветру. Сцена
была весьма трогательна, а ее краски так живы и ярки, что Гортензия на долгие минуты
погрузилась в ее созерцание. Если бы не вмешательство спутницы, девушка, вероятно,
забыла бы преклонить колена под благословение священника...
Что до последнего, он в три прыжка юркнул в ризницу, мгновенно освободился там от
дароносицы и торжественного облачения и еще проворнее вернулся, с видимым
удовольствием отметив, что обе дамы, занимавшие почетнуюскамью, еще не встали со
своих мест. И верно: мадемуазель де Комбер подумала, что было бы нелишней
учтивостью поприветствовать здешнего кюре, а Гортензии к тому же хотелось, чтобы тем
временем большинство прихожан покинули церковь. Посему, когда он направился к ним,
обе поднялись и сделали шаг ему навстречу.
Этот совсем еще молодой человек, тонкий и хилый, очевидно, не был создан для
суровой жизни горцев. Его серые глаза, смирные и доверчивые, словно у доброй собаки, и
нервные, порывистые движения - все хранило след детской неуклюжести. Видимо,
немного лет прошло с тех пор, как в его темных волосах появилась тонзура.
- Я... я здешний аббат. Юст Кейроль, племянник священнослужителя, исправлявшего
эту должность до меня, - начал он. - Это большая... большая честь для меня - принимать
вас сегодня в до... доме господнем... сударыни. Однако же это меня... также... поистине
удивило...
- С чего бы? - вопросила мадемуазель де Комбер, откровенно забавляясь смущением
тщедушного клирика.
- Я никогда не слышал... чтобы кто-либо говорил... будто у маркиза... имеется... гм...
дочь. И вот...
- Мне придется покаяться в маленькой лжи, - сказала Дофина, одарив его одной из тех
улыбок, которые, как она знала, действовали неотразимо. - Мадемуазель Гортензия
Гранье де Берни - лишь племянница маркиза, дочь его сестры Виктории, но это не мешает
ей принадлежать к роду владельцев замка, и я не нашла иного способа вернут!) ей место,
которое здесь ей подобает занимать. К тому же никто в этих краях и не будет называть ее
иначе...
Аббат Кейроль пробормотал в ответ что-то нечленораздельное, но, к немалому
облегчению Гортензии, она догадалась, что он скорее всего одобряет то, что было сказано
мадемуазель де Комбер.
- Давно настало время, - завершил он вполне отчетливo, меж тем как Дофина
одобрительно кивала в такт его словам, - давно пора поставить все на надлежащее место.
Господь даровал нам в лице Карла X короля, объявившего себя первым из тех, кто
служит делу Церкви, и нам остается в едином сердечном движении возблагодарить
Создателя за столь благотворные намерения власти. А по сему поводу...
Внезапно он покраснел до корней волос. Было совершенно очевидно, что он собирался
вымолвить нечто, о чем заговорить весьма трудно. Чтобы придать ему смелости, Дофина
подхватила:
- По сему поводу?
- Я... ах, да! По сему поводу я рад случаю, позволяющему мне обратиться к кому-то из
обитателей замка. Здешние жители от всего сердца надеются, что вскоре они вновь могут
посещать часовню святого Христофора, куда издавно привыкли спешить со своими
обетами. Они не понимают, почему господин маркиз упорствует в желании держать ее на
запоре и даже заложил ее двери; отчего он лишил их права возносить мольбы к
покровителю всех путешествующих и блуждающих по лику земли. Они говорят, что
дороги стали отнюдь не безопасны с тех пор, как часовня закрыта.
Из его груди вырвался глубокий вздох, давший понять, каким облегчением он добрался
до конца тирады, произнести которую он считал своим тягостным долгом. Но
мадемуазель де Комбер нахмурилась.
— Что с вами, господин кюре! - воскликнула она. — Вы верите в эти сказки? Здешний
люд прекрасно знает, часовня едва держится, а мой кузен, господин маркиз, слишком
беден, чтобы ее восстановить. Ведь он не желает лишить этих людей их земель и средств
к существованию!..
- Здесь немало тех, кто только и жаждет внести посильную лепту...
Мадемуазель де Комбер рассмеялась:
- Лепту? Нашему маркизу? Неужели вы, господин кюре, чувствуете в себе достаточно
храбрости, чтобы прийти к нему и предложить этот ваш так называемый динарий кесарю?
Я не уверена, что ваша сутана произведет достаточно внушительное впечатление, чтобы
охранить вас от его гнева. Эта, так сказать, благотворительность со стороны его бывших
крестьян? Как нищему?..
- Не надо искажать ни мою мысль, ни тем более желания моей паствы, сударыня! Эти
деньги предназначались бы не ему, а святому Христофору, - простонал готовый
расплакаться аббат.
- Часовня всегда считалась замковой. Она принадлежит Лозаргам...
- Дом господен принадлежит лишь господу!.. Наши души переполнила столь сильная
надежда в ту ночь, когда снова зазвонил "колокол заблудших"!
- Колокол? Вы слышали, как звонил колокол?
- Так же отчетливо, как сейчас слышу вас, сударыня!
- Вам приснилось! Это невозможно!
- Я тоже слышала его, - вступила в разговор Гортензия. - А со мной Годивелла и все,
кто был в замке и на ферме. Это было вечером того дня, когда дядя отправился к вам!.. Не
теряйте надежды, господин кюре. Обещаю вам похлопотать перед дядей и сделать все,
чтобы часовня возродилась...
- Мы поговорим об этом позже. Пойдемте, мы уже опаздываем!.. - оборвала ее
мадемуазель де Комбер, пришедшая в сильное волнение.
Почти не оставив Гортензии времени попрощаться с аббатом Кейролем и обмакнуть
пальцы в чашу со святой водой, она увлекла ее на воздух. Но они не успели дойти до
саней. Маленькая, одетая в черное пожилая женщина, сидевшая на скамье у церковного
порога, встала у них на пути; по щекам ее струились слезы, а дрожащие руки легли па
локоть Гортензии.
- Ой, моя маленькая госпожа! - залепетала она, смеясь и плача одновременно. -
Маленькая моя госпожа Виктория! Так это правда, что вы вернулись? Ох, господь так
добр, что позволил мне еще раз увидеть вас...
Она цеплялась за руку девушки, как тот, кто, моля о прощении или божественной
милости, впивался руками в статую святого. Растроганная ее слезами, Гортензия хотела
было заговорить с женщиной, чье лицо почему-то показалось ей смутно знакомым. Но
Дофина уже вмешалась, пытаясь разъединить их:
- Это не мадемуазель Виктория, добрая женщина, это ее дочь. Вас обмануло сходство...
- Нет, это Виктория... малышка Виктория. Ах, как я ее любила! И она меня.
Женщина не желала выпускать свою добычу, а Гортензия не осмеливалась спросить,
кто она такая. Но подоспел слезший с козел Жером, он обхватил женщину в черном и без
особых церемоний оторвал ее от Гортензии...
- Ну же, матушка! Довольно, будет! Оставьте молодую госпожу в покое! Вам же
говорят, что это не ваша куколка-малютка!
Эти слова, словно бурав, впились в ее мозг. Девушка стремительно бросилась вперед,
заставив кучера выпустить свою жертву:
- Оставьте ее!
- Да что вы, госпожа, эта женщина к вам пристает. Она ж полусумасшедшая и
прилипчива, будто смола...
- Пусть вас это не беспокоит! Что вы только что ска-зали? Это та самая женщина, что
была кормилицей моей матери?
- Да, - произнес голос, который Гортензия уже научилась распознавать. - Это
Сиголена, которая кормила вашу матушку своим молоком.
Жан, Князь Ночи, возник за спиной женщины, охраняя ее всей громадой своего роста и
вдобавок обхватив рукой за плечи. Его фигуру облекал большой широкий пастушеский
плащ. Одним лишь фактом своего присутствия он сделал как бы ниже ростом всех,
участвовавших в этой сцене. Но Гортензия даже не обратила на это внимания. Она видела
лишь странную, почти скульптурную группу: здоровенный детина, само воплощение
силы, и хрупкая, плачущая женщина, уткнувшаяся лицом в грудь волчьего пастыря...
- Это сестра Годивеллы, не правда ли?
- У Годивеллы давно уже нет сестры... ровно с того дня, как маркиз де Лозарг запретил
ей иметь таковую. Перед вами Сиголена покинутая...
- Но почему? Потому что она сохранила память о моей матери?
- Нет. Потому что стала матерью мне, когда моя собственная умерла. Она не
позволила, чтобы меня бросили на произвол судьбы, голода, холода, волков, которые
тогда еще со мной не спознались, или бродяг. Тут маркиз ее и выгнал... Что до тебя,
Жером, учти: еще раз осмелишься поднять на нее руку, как только что, - смотри, не суйся
в лес затемно и избегай чащи. У тебя мясо дурное... Но волки не привередливы!
Как в ту ночь, кучер шарахнулся прочь, испуганный угрожающим жестом Жана. Он
даже отбежал к церкви, на мгновение исчез в ней, а затем появился вновь и принялся
тыкать в сторону своего врага рукой, омоченной в святой воде.
- Будь проклят, проклят! Трижды проклят!.. Гореть тебе в аду до скончания времен!
- Что ж, я окажусь в неплохой компании! Если кинуть там клич, мало найдется
покойных Лозаргов, кто бы не откликнулся. В некотором смысле это было бы
справедливо!
Поклонившись Гортензии и мадемуазель де Комбер, Жан, Князь Ночи, продолжая
укрывать свою приемную мать плащом, удалился в сторону двух женщин, скромно
стоявших под навесом общинной пекарни, наблюдая оттуда за этой сценой и не
осмеливаясь принять в ней участие. Но гут Гортензия, подобрав юбки, бросилась к
удалявшейся паре и остановила их.
- Я хочу ее поцеловать! - вскричала она. И, нагнувшись, припала к мокрой от слез щеке
Сиголены, тихо сказав: - Я навсегда останусь для вас Викторией... Только для вас одной!
И приду повидать вас.
- Не думаю, сударыня, что вам это позволят, - заметил Жан. - Да к тому же мне сдается,
что у вас и так предостаточно неприятностей!.. Но да благословит небо ваше благородное
сердце!
Доверив Сиголену попечению двух женщин, стоявших у пекарни, он исчез за углом
дома с той живостью и внезапностью, которые были присущи только ему одному. После
этой встречи, как и после предыдущих, Гортензия почувствовала себя одинокой,
покинутой - это ощущение стало привычным спутником их расставания. Она медленно
возвратилась к саням, где уже сидела мадемуазель Комбер. Жером, что-то бормоча себе
под нос, приподнял полость, чтобы она могла хорошенько устроиться.
В молчании они тронулись в путь. Когда девушка вернулась, Дофина не сказала ей ни
слова, лишь взглянула чуть более пристально и едва заметно улыбнулась. Что ка-сается
Гортензии, ей не хотелось разговаривать, и она углубилась в собственные мысли,
блуждающие в странном, все более сгущавшемся тумане. Только когда экипаж достиг
подножия холма, она прошептала как бы себе самой, высказав вслух то, что ее занимало:
- Зачем понадобилось изгонять женщину с благородным сердцем, которая стала
заботиться о покинутом мальчике, сироте?..
Вновь воцарилось молчание, но теперь оно было совершенно иным, и Гортензия не
стала его нарушать. Очевидно, мадемуазель де Комбер колебалась.
- Потому, - наконец произнесла она, - что этот мальчик после смерти своей матери уже
обещал стать тем, кем сделался теперь, парнем, готовым лопнуть от избытка здоровья,
племенным жеребцом - глаза с поволокой, - на которого девицы не могут наглядеться. А
вот ребенок, за год до этой смерти произведенный на свет бедной Мари де Лозарг,
оказался хрупким, хилым, подверженным судорогам, и это внушало моему кузену
неугасимую ярость.
- Весьма мелочное и низкое чувство для того, кто желает, чтобы в нем видели человека
просвещенного ума, не так ли?
- Просвещенность мало что значит в подобном случае, мое дорогое дитя. Ваш дядя
всегда презирал этого безымянного Жана. Вероятно, потому, что так хотел бы им
гордиться.
- Гордиться? Но почему же?
- Ах, все слишком просто. Дело в том, что подлинный Лозарг - это наш волчий
пастырь. Он сын маркиза. Внебрачный, но все же старший сын. И оба они исполнены
взаимной ненависти оттого, что обстоятельства не позволяют им друг друга любить.
- Вы хотите сказать, что маркиз...
- Его отец.
- Его отец! - повторила совершенно оглушенная Гортензия. - Но это невозможно!
- Почему же? В прошлом такие вещи случались весьма часто. В феодальные времена
бастардов воспитывали с прочими мальчиками, столь же хорошо или так же плохо: в
замке ведь никогда не хватало мужчин для их защиты. Иногда это был любимчик,
поскольку на его мать, обычно женщину красивую, падал свободный выбор сеньора.
Случалось даже, и нередко, что ее любили, ибо влечение к ней не замутнялось ни
поисками богатого приданого, ни желанием приобрести новые земли...
- Вы хотите сказать, что маркиз не любил мать Жана?..
- Он всегда любил лишь вашу мать, свою собственную сестру. Но Катрин Брюэль слыла
самой красивой девушкой в деревне. Он пожелал ее и взял, а потом оставил. Все это
вполне в порядке вещей, - прибавила мадемуазель де Комбер с непринужденностью,
которая не могла не шокировать Гортензию. Затем столь же легкомысленным гоном
попросила: - Так расскажите же мне хоть теперь, что там случилось с колоколом.
Но у Гортензии пропала охота говорить. Она вдруг почувствовала, что уже не так
сильно любит эту женщину, дотоле державшую ее в плену своего очарования.
- Да здесь почти нечего добавить, - выдавила она из себя. - Колокол часовни принялся
звонить среди ночи, а того, кто в него бил, так и не смогли отыскать. Вот и все!
- То есть как "все"?
Стало очевидно, что владелица замка Комбер, решив что-то разузнать, не склонна
отступать от своего замысла. Но, хотя отделаться от Дофины оказалось непросто,
Гортензия выдержала этот напор.
- Мне нечего прибавить. Спросите Годивеллу!- Годивеллу? Легче вытянуть признание
у замковой башни... Да и что она могла бы мне сказать, кроме того, что известно вам?
- Возможно, что и так. Нет, вспомнила: все, слышавшие колокол, думают, будто это
предупреждение с того света. А если быть точной... оно исходит от покойной маркизы,
моей тетушки...
- Маркизы?..
К удивлению своей юной спутницы, Дофина внезапно прервала беседу. Она даже
отвернулась, будто заснеженный пейзаж приобрел для нее неожиданную
притягательность. Широкий отворот ее бархатной шляпы скрыл лицо, и Гортензия более
не видела ничего, кроме целого каскада блестящих темно-красных петушиных перьев.
Они прибыли в замок, не перекинувшись более ни единым словом. Однако Гортензия не
могла не заметить озабоченного выражения лица мадемуазель де Комбер, когда та, сойдя
с саней, поспешила войти в замок.
Все так же не произнося ни звука, они отр
...Закладка в соц.сетях
