Жанр: Любовные романы
Волки лозарга 1. Князь ночи
...жара все ее члены отяжелели, и
она чувствовала в себе не больше сил, чем у продрогшего котенка. Как хорошо было у
очага после холода, снега, волков и особенно этих непопятных людей, среди которых
придется жить...
Когда возвратилась Годивелла, неся на блюде чашку и горшочек горячего молока, она
обнаружила путешественницу крепко спящей в кресле, пока ее ботинки дымились перед
камином. Служанка застыла в неподвижности, разглядывая гостью. Затем, поставив
блюдо, подошла к старинному шкафу, с легким скрипом открыла дверцу - оттуда слегка
пахнуло вербеной, - достала белую ночную сорочку, ткань которой чуть пожелтела на
сгибах, и стала будить Гортензию, чтобы помочь ей раздеться. Это оказалось не столь
легким делом - погрузившись в сон, та вовсе не собиралась возвращаться к
действительности. Годивелле все же удалось отчасти пробудить девушку и заставить ее
сделать несколько глотков горячего молока. Затем освободила от дорожной одежды и
облачила в ночную рубашку, которую сначала подержала перед огнем, и наконец почти
что отнесла гостью на ее ложе.
Спустя краткое время, утопая в самой удобной, глубокой и мягкой постели с
монументальной периной клубничного цвета, Гортензия позабыла о холоде, испытанных
страхах и прежде всего о том, что ей совершенно неизвестно, какое будущее ей уготовано.
Глава III
ОБИТАТЕЛИ ЛОЗAPГA
Солнце благородного матово-красного цвета всходило над холмистым горизонтом и
становилось все ярче, поднимаясь среди облаков, скользивших с невероятной быстротой,
словно скорбный накал дневного светила внушал им ужас.Первый же сверкающий луч,
как стрела, угодил Гортензии прямо в глаз и разбудил ее. Она некоторое время лежала
недвижно, уютно устроившись под покрывалами и разглядывая балдахин из зеленого
шелка, висевший над постелью. Меж тем тревожные воспоминания о предыдущем
необычном вечере медленно всплывали из глубин памяти. Затем она повернула голову,
чтобы окинуть взглядом комнату, которая отныне принадлежала ей.
К своему удивлению, она не обнаружила ничего необычного, разве что стены из голого
камня. Дневной свет смягчал их суровость, слегка золотя серые глыбы. Кроме того, этот
солнечный луч, о котором накануне нельзя было даже мечтать, без сомнения, служил
добрым предзнаменованием... Гортензия села на кровати, потянулась, зевнула и
убедилась, что за время сна ее вещи уже прибыли. Они были тщательно уложены в углу
комнаты, и некто - без сомнения, Годивелла - раскрыл все баулы и сундуки.
Маленькие часы из золоченой бронзы, занимавшие центр каминной доски меж двух
подсвечников из того же металла, пробили восемь, сообщая, что давно пора вставать.
Именно это она, не медля, и сделала с тем большим удовольствием, что провидение - во
плоти, но все же незримое - оставило у самой кровати голубые домашние туфли и халат,
об отсутствии которых она так сожалела накануне.
Прежде всего она бросилась к узкой и глубокой амбразуре окна, теперь освещенного
солнцем. Пейзаж, открывшийся ей, был поистине величественным. То, что она вчера
приняла за холм, оказалось скалистым отрогом, на вершине которого покоился замок.
Бурный поток, чей шум доносился до нее приглушенным шелестом трущегося шелка;
огибал грозное обиталище почти с трех сторон, но верхушки высоких сосен, едва
достигавших подножия замка, давали представление о глубине ущелья, по которому он
тек. Никогда феодальные укрепления не были столь хорошо защищены: сама природа
позаботилась о водяных рвах. Конечно, человек тоже постарался выстроить защитную
стену, развалины которой, поросшие кустарником, кое-где еще виднелись.
Воздух был упоительно чист, и Гортензия открыла окно, чтобы вдохнуть его полной
грудью. И вместе с ласковым солнечным теплом ей в лицо ударил целый букет живых
запахов, весьма красноречиво свидетельствовавших о близком приходе весны. Самые
красивые места на земле, как сказал волчий пастырь... Не вполне убежденная в этом,
Гортензия уже подумывала, что он вполне мог оказаться прав...
Она собиралась затворить окно, чтобы заняться своим туалетом, когда ее внимание
привлекла совершенно непонятная картина: выскользнув из-за выступа одной из круглых
башен, некое человеческое существо спешило к ущелью. По-видимому, то был мужчина,
ибо из-под широкой овечьей шкуры, закутавшей верхнюю половину его фигуры, торчали
две худые ноги, обутые в легкие башмаки, и их поступь была одновременно
стремительной и неровной.
Тут она различила - в этом и таилась странность происходящего, - что неизвестный
продвигался перебежками: от кустистого островка к купе берез, от них - к скоплению
камней, и всякий раз затаивался, прежде чем продолжить путь к своей неведомой цели.
При этом он часто оборачивался в сторону замка. Вне всякого сомнения, незнакомец
совершал побег и опасался погони.
Гортензия убедилась в этом вполне, когда он наискосок пересек пространство около ее
окна. Под полями старой, уже бесформенной шляпы она разглядела молодое безбородое
лицо, бледное и болезненное, на котором, как две чер-ные дыры, выделялись огромные
глаза. Глаза человека, объятого ужасом...
Гортензия инстинктивно отступила на шаг, чтобы не умножать этот страх, ибо в
поведении юноши было нечто, возбуждавшее такую жалость, что она тотчас приняла его
сторону. Беглец явно боялся замка или кого-то в замке, между тем как сама Гортензия не
была уверена, не следует ли опасаться здесь всех и каждого.
Повинуясь инстинкту, она быстро закрыла окно, заслышав за спиной легкое
поскрипывание дверных петель, а затем обернулась. Годивелла с дымящимся ковшом в
руках как раз входила в комнату.
Видя, что Гортензия уже на ногах, она удовлетворенно скривила губы, что при
большом желании можно было принять за улыбку.
- Ах, вы пробудились, госпожа! Желаю здравствовать!..
- Доброе утро, Годивелла.
- Быстро одевайтесь и спускайтесь на кухню завтракать. Это в конце прихожей, по
левую руку. Вам придется довольствоваться этим местом: со стола в большой зале уже
давно убрано.
- Вы бы меня разбудили. В котором часу нужно спускаться к завтраку?
- К семи. Господин маркиз очень блюдет точность, но нынче утром он приказал
позволить вам выспаться. И я принесла вам горячей воды! - прибавила она с нажимом, что
подразумевало неслыханную роскошь. Это заставило Гортензию улыбнуться.
- Вам незачем так утруждать себя. В монастыре монахинь Сердца Иисусова мы
признавали только холодную воду. Да и дома было так же. Моя мать заботилась, чтобы
мои привычки, приобретенные в пансионе, не менялись, а гувернантка следовала ее
приказаниям.
- У вас есть гувернантка? Почему же она не приехала с вами?
- У меня была гувернантка. Она исчезла, как видение, в тот день, когда...
Она умолкла, не в силах продолжить фразу, но Годивелла, обладавшая более тонкими
чувствами, нежели могло показаться на первый взгляд, не стала ничего спрашивать. Она
лишь сказала:
- Поторопитесь, госпожа. Господин маркиз желает показать вам замок, когда вы
поедите.
- Тогда, пожалуй, я только выпью немного молока. И потом, Годивелла, не могли бы
вы называть меня не "госпожа", а "мадемуазель Гортензия", как положено в обычных
домах? Вам ведь известно мое имя?
- Известно, госпожа, но господин маркиз запрещает звать вас так. Ему это имя не
нравится...
- Как я посмотрю, здесь меня не ожидает легкая жизнь, - вздохнула девушка. - В таком
случае порешим, что я вам ничего не говорила...
- Хотите, я помогу вам причесаться? - спросила кормилица, кивнув на тяжелые волны
волос льняного цвета, в беспорядке рассыпавшиеся по плечам Гортензии.
- Нет, спасибо. В монастыре нас научили и причесываться без помощи прислуги.
Через двадцать минут умытая, одетая и причесанная, с длинными, туго заплетенными
косами, падавшими на спину, Гортензия спустилась по лестнице. Она сделала лишь
несколько шагов вниз, когда до нее донесся громкий, к тому же усиленный спиралью
каменного раструба лестницы голос маркиза:
- Вы позволили ему убежать? Разве я недостаточноясно приказал вам запирать дверь,
если вам случается оставлять его одного?..
- Я никогда не забывал этого делать, господин маркиз. Но он вышел вовсе не в дверь. В
окно...
Голос, отвечавший хозяину дома, должен был принадлежать мужчине, несмотря на
высокие истерические ноты, обычно свойственные женщинам. Впрочем, проступавшая в
интонации угодливость заставляла говорившего умерять свойственную ему визгливость.
- В окно? С высоты в тридцать футов? Мальчишка, у которого силенок не больше, чем у
женщины после родов? Вы что, Гарлан, хотите надо мной посмеяться?
- Идите и посмотрите сами, если мне не верите. Он использовал простыни и веревку,
которую тайком сделал сам из кусков материи... Это невероятно, - плаксиво запричитал
собеседник маркиза. - Никогда бы не подумал, что он готовил подобную пакость! Он был
таким спокойным все последнее время... таким покладистым! Я даже собирался просить у
вас разрешения изредка позволять ему прогуляться... Под моим наблюдением, конечно, и
я думал...
Появление Гортензии, спустившейся до низа лестницы, заставило его умолкнуть, и она
подошла к собеседникам в полнейшем молчании, пытаясь скрыть удивление при виде
субъекта, которого маркиз назвал Гарланом. Тот принадлежал к людям, возраст которых
невозможно определить. Его лысый череп, горб, вырисовывавшийся под сюртуком
каштанового цвета с длинными фалдами, и особенно его длинный заостренный нос с
водруженными на нем огромными очками придавали ему неотразимое сходство с аистом.
Он потерянно глянул на Гортензию и тотчас отступил назад, словно боялся, что она его
ударит... Что до маркиза, он выглядел точно так же, как накануне: красивый и надменный,
с застывшей на лице жестокой гримасой старого японского самурая и пылающим
взглядом - свидетельством того, что ярость была его обыкновенным состоянием. Прямо в
лицо Гортензии, будто молния, блеснул холодной сталью взгляд бледно-голубых глаз, и
ей на секунду почудилось, что он отошлет ее назад в комнату. Но он сдержался ценой
таких усилий, что на его висках проступили голубые жилки. Ему даже удалось
улыбнуться, причем сей подвиг поверг девушку в растерянность: улыбка этого
внушающего ей ужас человека была чудом очарования и беспечной иронии.
- А, это вы, моя дорогая? Надеюсь, ночной отдых пошел вам на пользу?
- Конечно... Я... я благодарю вас.
- Весьма счастлив... Позвольте, я вам представлю господина Эжена Гарлана, человека
весьма образованного; он одновременно мой библиотекарь и наставник моего сына
Этьена. А это моя племянница.
- Вашего сына? - прошептала Гортензия, не способная сдержать любопытство. - Я не
знала...
- Что у меня есть сын? Действительно, нам почти ничего не известно друг о друге... Ну
да, у меня есть сын, а у вас - кузен... Вам, кажется, семнадцать лет?
- Именно столько.
- Так он старше вас на два года. Надеюсь, что вы быстро подружитесь. Это... милый
мальчик, но, к несчастью, слабодушный и имеющий крайнюю нужду в твердом
направлении и дисциплине. Вот почему при его не столь малых летах ему еще необходим
наставник. Тем более что мы имеем дело, гм... с ментором дружелюбным и сдержанным...
Пока он говорил, его взгляд все время обращался к библиотекарю, и Гортензия не
могла не отдать себе отчет, что его слова звучат как-то странно. Словно все это было
старательно заучено наизусть. Едва ли он верил в то, чтоговорил. Вот почему совершенно
естественно Гортензии пришло в голову, что тот беглец, тот юноша, который всего
боялся, мог быть наследником рода Лозаргов. На мгновение она снова увидела худые
ноги, тонкие черты лица, глаза, полные ужаса... Но ей хотелось убедиться в этом.
- Я была бы счастлива встретиться со своим кузеном, - мягко произнесла она. - Могу ли
я теперь его повидать?
- Сейчас это невозможно, - после едва заметной заминки обронил маркиз. - Сегодня
утром он неважно себя чувствовал, но вы встретитесь с ним попозже... Пока же я сам хочу
показать вам замок. Только позвольте мне ненадолго оставить вас.
Он подхватил горбуна под локоть, увлек к амбразуре окна и принялся что-то тихо
говорить ему. Так тихо, что при всем желании Гортензия не могла уловить ни слова. Она
было попыталась подойти, но тут появилась Годивелла с озабоченным видом и стаканом
молока.
- Выпейте это, барышня! - повелительно сказала она. - Иначе вы останетесь с пустым
желудком до самого полдника.
Гортензия послушно выпила молоко, примирившись с тем, что ничего более не узнает.
Впрочем, короткое собеседование подошло к концу, и Фульк де Лозарг направился к ней,
напоследок бросив через плечо:
- Если ничего не добьетесь, скажите Шапиу, чтобы устроил облаву со своими
собаками. У него прекрасные ищейки.
Настал черед Гортензии сделать над собой усилие, чтобы не показать, сколь она
возмущена. Пускать собак по следу сына - возможно ли такое? И с какой холодной
небрежностью это было произнесено! Впечатление, произведенное его словами, было
столь отвратительным, что девушка инстинктивно отшатнулась, когда дядя предложил ей
руку.
Он заметил это движение, но, не угадав его причины, не стал на этом заострять
внимание.
- Что с вами, племянница? - смеясь, осведомился он. - Я только хочу показать вам дом,
с этих пор ставший и вашим, а не бросить вас в какую-нибудь подземную темницу. Не
пора ли перестать принимать меня за монстра? Я хочу вам... только добра, поверьте, - с
неожиданной мягкостью заключил он. - Охотно признаю: вчерашний вечер не должен
был вас ободрить, но, кто знает, вдруг мы все же станем друзьями?
Изо всех сил она попыталась улыбнуться, но у нее это плохо получилось.
- Быть может, - прошептала она наконец. - Надо только дать мне время немного
освоиться.
- У вас будет достаточно времени. Перед нами - целая жизнь.
В сопровождении маркиза Гортензия принялась обходить замок. Сначала ее мысли
витали в иных сферах. Всем существом она напряженно прислушивалась к звукам за
этими стенами, ожидая услышать лай собак, призывы о помощи, а может, крик боли или
по меньшей мере страха. Но раздавался лишь спокойный голос хозяина замка... Вскоре
девушка почувствовала, что этот голос обладает какой-то необъяснимой магической
силой, от его чар было трудно освободиться, пока он говорил об этом доме, который
любил...
Невзирая на свой преклонный возраст и дряхлость, замок тем не менее заслуживал
внимания. Входивший в пего возвращался в иные времена, минуя век Людовика XIV и
Просвещения, изгоняя из памяти революцию и саму тень Наполеона, чтобы оказаться на
закате Средневековья.
Когда его возводили, капитан стражи Фульк Лозаргсмог защитить окрестные долины
от англичан. Чтобы спасти доверенное ему достояние епископа, Фульк позволил врагу
разграбить и разрушить почти до основания свой собственный замок, отстоявший от этого
всего на одно лье, причем под руинами погибла вся семья капитана.
Награда была по мерке оказанной услуги. Неприступная крепость стала принадлежать
герою, а имя старых владетелей кануло в небытие, уступив место его имени. Пятидесяти
лет от роду Фульк де Лозарг решился восстановить свою династию, он женился на своей
племяннице Алиэтте де Фавероль, бывшей моложе его на тридцать лет, но давно им
любимой. И успел произвести на свет еще десяток детей.
- От племянницы? - оборвала повествование Гортензия, неприятно удивленная только
что сказанным. - А мне казалось, что тогда Святая Церковь была весьма чувствительна ко
всему, что касалось прямого родства?..
- Это уже не была церковь эпохи Капетингов, - заметил маркиз со снисходительной
улыбкой. - И для нее не существовало неразрешимых дел, из которых мешок золотых или
священный сосуд, украшенный драгоценными камнями, не помогали найти выход... Ко
всему прочему, Алиэтта была племянницей его покойной супруги...
- И... она любила его, несмотря на такую разницу в возрасте?
Улыбка маркиза сделалась откровенно презрительной:
- В наших семействах никогда не было в обычае спрашивать мнения девиц, коль скоро
заходила речь о браке. Понадобились несчастья и разор революции и того, что за нею
последовало, чтобы женщины осмелились вести себя столь недостойно, чтобы
потворствовать своим желаниям, а не чувству долга.
- Должна ли я воспринимать это как намек на поведение моей матери? - с вызовом
спросила Гортензия, уже готовая к новой схватке.
- Вне всякого сомнения, - спокойно ответил он. - Тем не менее вы бы поступили
опрометчиво, если бы сочли себя оскорбленной, ибо я только констатировал факт.
- Факт, отнюдь не бывший единственным в истории нашего рода. Моя мать никогда не
упоминала о вас, маркиз, но она любила рассказывать о своих предках... и особенно об
истории, касавшейся Франсуазы-Элизабет де Лозарг, которая во времена Людовика XIV
бежала на острова Америки с тем, кого она любила и в браке с кем ей отказали.
В глазах Фулька заиграли искорки, разговор явно забавлял его.
- Она вам поведала об этом? А впрочем, почему бы и нет? Она должна была найти
здесь некоторые аналогии, оправдывавшие ее поведение. Рискуя вызвать ваше
неудовольствие, я бы добавил только, что тот случай имел одно отличие: шевалье де
Вьолен был дворянин.
- А мой отец - нет. Зато он им стал благодаря собственному гению и храбрости.
Именно так, как приобрели дворянство наши предки. Меж ними - лишь разница в шестьсемь
веков. Сущая малость перед лицом вечности!
Как и накануне у порога замка, Гортензия и маркиз на мгновение замерли лицом к
лицу, ее горящий взор погрузился в глаза цвета бледного неба. Лицо старого дворянина
застыло, но, против ожиданий девушки, на нем не проступило никаких следов ярости.
Казалось, он о чем-то серьезно размышлял, хотя его это явно забавляло. В конце концов
он рассмеялся:
- Покончим на этом, любезная племянница! У вас тем меньше оснований счесть себя
оскорбленной моими словами, что со вчерашнего дня я уже не столь истово ропщу
поповоду безумного шага сестры... Не угодно ли вам вернуться к Алиэтте? Именно ради
нее Фульк изменил внутреннее устройство замка. Эти стены, - и он указал на холл, -
возведены после его женитьбы, в то время как сам замок на столетие древнее.
По существу, их предок решился разделить эту залу надвое широким коридором. В
одной половине помещалась кухня, другая представляла собой большую трапезную,
северная часть которой вдавалась под своды одной из башен. От гранитных плит,
устилавших пол, до замковых камней свода все было выкрашено и покрыто цветными
росписями. Вереница всадников гарцевала на плотных лошадях в великолепном
убранстве. Поражая взор роскошью одежд, процессия растянулась по стенам, а своды
потолка были обильно усыпаны цветами и птицами среди листвы, блестевшей зеленой и
золотой глазурью. Эта кавалькада располагалась по обе стороны гигантского очага,
пробитого прямо в толщине стены и окаймленного сверху простой каменной аркой.
Над очагом был изображен луг, усеянный мелкими цветами; в глубине виднелось пять
очаровательных в своей безыскусной простоте деревьев с тонкими стволами и
массивными круглыми кронами. А на переднем плане глазу представала пара:
златокудрая молодая женщина в белом платье, в синем коротком меховом плаще,
отделанном золотым шитьем, и с венком из роз на голове, подавала кубок разодетому
кавалеру. Казалось, они избегали взглядов друг друга, но при этом оба сияли от
переполнявших их чувств. Только белая лошадь имела чопорный вид и косила глазом,
подняв переднюю ногу с величественностью прелата, протягивающего руку для поцелуя.
Время заставило поблекнуть краски старой фрески, местами она потрескалась, но
наивный живописный ансамбль сохранял очарование и жизнерадостность, так что,
рассматривая его, Гортензия непроизвольно улыбнулась.
- Сдается мне, племянница, что Алиэтта вам понравилась? - внимательно наблюдая за
ней, заметил Лозарг.
- Это она?
- Конечно. Разве я не говорил вам, что все это сделано ради нее?
- А рыцарь - ее муж? Однако он выглядит не слишком старым!
- А был ли он действительно таким уж дряхлым? Конечно, художники тех времен, как
и нынешние, прекрасно понимали, что щедрость оплаты зависит от того, насколько
доволен клиент. Впрочем, чтобы ответить на вопрос, который вы мне не так давно задали,
добавлю, что, судя по семейным хроникам, Алиэтта страстно любила своего супруга...
- Но хронисты могли быть столь же пристрастны, как и художники, не так ли?
- Когда Фульк умер, ей было всего тридцать пять лет. Тем не менее она покинула
детей, замок и утоляла печаль, сделавшись затворницей в монастыре. А это, думаю,
достаточное доказательство.
Меблировка залы соответствовала суровому отрешенному величию средневекового
жилища: длинный дубовый стол, кованые сундуки, массивные буфеты, скамьи с высокими
спинками. Наконец, у узкого торца стола - внушительное деревянное кресло с резной
спинкой, указывающее, что здесь сидит хозяин. Вид этого кресла на возвышении
уничтожил радостное впечатление от фресок: для Гортензии оно означало претензию на
феодальное господство, от которого Фульк де Лозарг явно не помышлял отрекаться... Это
походило на предостережение.
- Идемте, - сказал он. - Нам еще предстоит немало увидеть. Однако остальные покои
замка не действовали на воображение с такой силой. На втором этаже, где располагалась
спальня Гортензии, было еще три комнаты. Одна, как раз напротив комнаты девушки,
была опочивальней маркиза, другая, у самой лестницы, как ей сообщили, предназначалась
для гостей, когда они объявятся. А вот дверь третьей, как и прочие, старинная, из
выкрашенного в черное дерева с чугунными завитушками, была любопытным образом
заперта: ее перегораживала толстая железная перекладина со скобой, пригвожденной
массивным висячим замком. Такой запор вполне сгодился бы в тюрьме...
- Это бывшая спальня маркизы, моей супруги, - сказал хозяин замка, кратко отвечая на
невысказанный вопрос Гортензии. - После несчастного случая, приведшего к ее гибели, я
не желаю, чтобы туда входили. Поэтому-то я запер ее понадежнее, дабы никто не забрел в
нее ненароком.
- Годивелла говорила мне о маркизе вчера вечером, .- неосторожно промолвила
девушка.
Она была удивлена действием своих слов. Тотчас выражение безмятежного
благообразия стерлось с лица маркиза, и она почувствовала, что рука, поддерживающая ее
под локоть, задрожала.
- Что она вам сказала? - резко спросил он.
- По правде говоря, немного: что ваша супруга пала жертвой несчастного случая... но
не уточнила какого. Так что же с нею произошло?
С ошеломляющей внезапностью маска японского самурая превратилась в гримасу
боли. Фульк де Лозарг выпустил руку Гортензии, прошел несколько шагов по коридору,
высморкался, затем вернулся к девушке.
- Не взыщите, что не отвечу на ваш вопрос. Все было так ужасно, что даже спустя
десять лет мне еще трудно об этом упоминать. Слово способно возвращать прошлое
вернее мысли. Пересказывая вам то, что некогда произошло, я опасаюсь пробудить старые
кошмары, преследовавшие меня долгие годы. Может быть, позднее...
Он выдавливал из себя слова с такой явной грустью, что Гортензия вдруг устыдилась
своего допроса. По какому праву она позволяет себе требовать объяснений у человека,-
который настолько старше ее? Конечно, необыкновенные происшествия предыдущего дня
могли отчасти оправдать ее. Встреча с повелителем волков увенчала отвратительное
путешествие, которого она вовсе не желала. Не говоря уже о давних предубеждениях
против материнской ветви ее рода. И наконец, странное происшествие этого утра: юношабеглец,
невероятный приказ, данный горбуну отцом этого несчастного. Тут можно было
предположить, что в каждом шкафу замка упрятан мертвец, а душа маркиза отягчена
самыми черными грехами. От одного до другого - лишь шаг. Но вправе ли она сделать
его?
- Простите меня, - сказала она наконец. - Я не хотела показаться нескромной и даже
слишком любопытной. Но так странно оказаться в кругу людей, о которых ничего не
знаешь, хотя это твоя собственная семья.
Он опять одарил ее обворожительной улыбкой, которая совсем недавно так поразила
ее, взял ее руку в свои ладони - а они были горячи и необычайно нежны.
- Не надо просить извинения. Все это так естественно, и я от души надеюсь, что вскоре
вы совершенно освоитесь здесь.
- Боюсь, что мне будет отнюдь не так легко это сделать.
- Вам кажется, что есть многое, что может этому помешать?
- Конечно, если вы даже моего имени не приемлете. О фамилии уже и не говорю...-
Наберитесь терпения. Это пройдет. К тому же я уверен, что вы станете настоящей Лозарг,
причем в очень скором будущем.
Визит на третий этаж приготовил ей еще один сюрприз, несмотря на то что
расположение комнат здесь было то же, что и на втором. Гортензия увидела закрытые
двери расположенных рядом комнат, принадлежащих библиотекарю-наставнику и его
подопечному. Одну из них маркиз открыл, и они очутились в библиотеке, не похожей ни
на одну из виденных Гортензией до сих пор.
Она увидела обширную, плохо прибранную залу - Годивелла, должно быть, сюда не
заглядывала, - более похожую на пещеру колдуна, нежели на современный рабочий
кабинет. В просторных шкафах с раскрытыми дверцами в беспорядке теснились
драгоценные инкунабулы и современные книги, все - растрепанные, с выпадающими
страницами. Стопки бумаги, испещренные столь мелким почерком, что его возможно
было бы разобрать, только поднеся вплотную к глазам или с сильной лупой, были
разбросаны по длинному, занимавшему середину комнаты столу, в центре которого
покоилась какая-то толстая книга. Повсюду виднелись склянки с заспиртованными
рептилиями, пучки сухих трав, чучела птиц. Мало того, в одном из углов стоял древний
погасший горн, вокруг него громоздились пузырьки всевозможных цветов и размеров, а на
самый горн был водружен пустой перегонный куб. В воздухе стоял странный запах пыли,
сухой травы и непонятных химических веществ, среди которых Гортензия, как ей
показалось, различила серные пары.
Угадав по выражению лица племянницы, какой вопрос она сейчас задаст, маркиз
решил опередить ее:
- Господин Гарлан - человек ученый. Он не только живо интересуется историей наш
...Закладка в соц.сетях
