Жанр: Любовные романы
Катрин (книги 1-7).
...этот миг он принадлежал ей, ей одной...
Зачарованная Катрин не заметила, как рука под ее губами зашевелилась, а
другая протянулась и стала гладить ее волосы,
густо рассыпавшиеся по кровати. Но когда руки внезапно соединились и охватили ее
лицо, приподняв кверху, она поняла, что
раненый рыцарь проснулся. Он лежал на боку, приподнявшись на локте, и, не
отрываясь, смотрел на нее. Затем он начал
медленно притягивать ее к себе. Она слабо вскрикнула и попыталась освободиться.
- Мессир... отпустите меня... прошу вас...
- Ш-ш-ш! - сказал он. - Тише.
Покоренная властными нотками в его голосе, она замолчала и больше не
сопротивлялась. У нее не было ни сил, ни желания
делать это. Сердце в груди билось так бешено, что она едва могла дышать. Эти
страстные черные глаза, приближающиеся все
ближе и ближе, завораживали. Неожиданно рыцарь крепко обнял ее и увлек на свою
постель...
Когда он прижал Катрин к себе, по ее телу пробежали мурашки. Смуглая кожа
Арно была влажной от мелкого пота. От него
пахло теплой постелью, лекарствами и чем-то еще, чего она не могла точно
определить, - возможно, бальзамом, которым была
смазана его рана. Он тяжело дышал. И этот звук заполнял уши его добровольной
пленницы. Она услышала проклятие,
вырвавшееся у него сквозь сжатые губы, когда сдвинулась его нога в лубках. Она
не пыталась сопротивляться. Бессознательно
она всю жизнь ждала этого момента.
Она застонала, когда его властный рот впился в ее губы, с неистовством
изголодавшегося принуждая их раскрыться. В
голове у нее звучал колокольный звон, радостный перезвон, древний, как сама
земля. Безотчетно, бездумно она предалась
рукам, которые скользили по ней, стремясь познать ее девичье тело. Для человека,
находившегося прошлой ночью так близко
от смерти, Арно де Монсальви проявил удивительную энергию. Он не тратил время на
любезности или приятные речи. Его
быстрые, уверенные движения были движениями солдата, для которого дорога каждая
минута. И все же в этой напористости,
которая лишала Катрин воли к сопротивлению, ока чувствовала и необычайную
нежность. Она отдалась ему, забыв обо всем на
свете, целиком предаваясь страсти. Их поцелуй, казалось, продолжался целую
вечность, становясь все более нежным и
доводящим девушку до безумия. Она уже не осознавала, что делает Арно. Он
расстегнул ей корсаж и расшнуровал платье.
Только тогда, когда его губы оторвались от ее губ и он с неистовством впился в
ее грудь, Катрин заметила, что полураздета. Но
вид ее обнаженного тела, розовеющего в полутьме и еще более оттеняемого черными
волосами Арно, выбивающимися из-под
повязки, нисколько ее не смутил. Ей казалось, что она изначально создана для
единственной цели - отдаться этому мужчине,
рождена для него одного, для его радости и счастья.
С еще большей нежностью он раздевал ее одной рукой, лаская другой. Его
пальцы медлили перед каждым новым
открытием. Затем, с радостью и изумлением, они яростно ласкали каждый
завоеванный участок. Он бормотал отрывистые,
несвязные слова, которых ока не понимала. На мгновение его лицо приблизилось к
ней. Она увидела, как заострилось оно от
желания! Как его пылающие черные глаза ловят ее взгляд.
- Как ты прекрасна! - простонал он. - Какая нежная, мягкая и розовая у тебя
кожа.
Он снова страстно приник к ее губам, и, обняв за талию, повлек се
податливее тело под себя.. Катрин застонала.
Нежный стон прозвучал почти как призыв.
Внезапно во внутреннем дворе гостиницы раздался пронзительный крик:
- Катрин! Катрин! Где же ты?
- О Боже! Мой дядя!
Резкие крики привели ее в себя, и, оттолкнув молодого человека, она села.
Только сейчас она осознала свою наготу, поняла,
что дверь в любую минуту может открыться, увидела нубийца, который зашевелился,
просыпаясь. Зардевшись от стыда, она
попыталась натянуть на себя одежду и высвободиться из объятий Арно. От удивления
он выпустил ее, но затем снова привлек
к себе со стоном:
- Останься здесь... со мной!.. Я хочу тебя! Я убью каждого, кто войдет!
- Я не могу! О, отпустите меня, ради Бога! Гибкая, как угорь, она каким-то
образом выскользнула из постели. Надевая
неловкими, трясущимися руками платье, она продолжала смотреть на него. Он был
так бледен! Его лицо осунулось, как у
голодного волка, и он бессознательно протягивал к ней руки с трогательной
мольбой. Казалось, вся его сила и неистовство
ушли от него. Это был просто человек, от которого отняли наслаждение, потому что
он не смог его удержать своими слишком
слабыми руками. Внезапно и совершенно неожиданно он весело рассмеялся.
- Я не всегда буду прикован к постели, моя красавица! Я найду тебя снова!
Клянусь святым Михаилом, ты просто
околдовала меня!
- Пожалуйста, забудьте о том, что случилось, мессир. Я прошу вас, -
взмолилась Катрин, заканчивая зашнуровывать платье.
- Я просто потеряла голову.
Он снова расхохотался. Чистым, веселым, молодым смехом, который заставил
его откинуться на подушки.
Вдруг смех оборвался так же внезапно, как и начался, и он снова серьезно и
страстно посмотрел на Катрин.
- Забыть, как твои глаза меняют цвет, как ты трепещешь в моих руках! Забыть
твое прекрасное тело и сладкий вкус губ?
Даже если бы я дожил до ста лет, все равно ты просишь от меня слишком многого.
Катрин... твое имя звучит, как музыка, и ты
- самая чудесная из когда-либо рожденных женщин. Единственная женщина, которую я
хочу...
Разрываясь между желанием слушать еще и страхом рассердить дядю, Катрин
медлила с уходом. Затем решительно сделала
шаг по направлению к двери. Арно взмолился:
- Что ж, иди, если должна... Но сначала подари мне еще один поцелуй, только
один!
Ока уже была готова броситься к нему, как вдруг проснулся черный раб
маленького доктора, встал и начал разгребать угли,
пытаясь разжечь огонь. Нубиец не обращал на них внимания, даже не глядел в их
сторону, и Катрин подошла к Арно и уже
наклонилась, чтобы поцеловать, но раздавшийся снаружи цокот конских копыт вновь
остановил ее. Они услышали бряцание
доспехов. Мгновенно насторожившись, Арно отвернулся от Катрин.
- Что это? Там вооруженные люди...
Она подбежала к окну и выглянула во внутренний двор. Она увидела группу
солдат, которые, видимо, только что прибыли.
Их было около десяти, и Катрин узнала их черно-серые мипарти, табары шитые
золотом, которые носила личная охрана
Филиппа Бургундского. На груди у них были вышиты герб герцога и девиз: "Другого
у меня не будет".
- Личная охрана герцога Бургундского, - сказала она. - С ними офицер...
Высокий офицер с белыми перьями на гребне шлема спешился и подошел к Матье
Готрэну, нервно мерившему шагами
двор в компании Абу-аль-Хайра. Девушка узнала его немного нервные манеры и
звучный голос.
- О, да это, кажется, мессир де Руссе, - продолжала она.
Арно скорчил гримасу.
- Чума их всех раздери, моя дорогая! Ты так хорошо знакома с этими
треклятыми бургундцами. Честное слово, похоже, что
ты знаешь их всех.
- Вы забываете, что я живу в Дижоне и являюсь подданной герцога.
Тем временем внизу, во дворе, Жак де Руссе подошел к торговцу тканями, и
его громкий голос раздался в спокойном
утреннем воздухе:
- Я рад, что нашел вас, мэтр Готрэн. Вообще-то я вас и искал.
Матье поклонился так низко, что чуть не перекувырнулся через голову, тут же
забыв о племяннице, отсутствие которой он
не пытался объяснить.
- Меня! Это, право, большая честь!
- Да. Вас и вашу прелестную племянницу. Монсеньор Филипп обеспокоен, что вы
можете встретить по дороге
нежелательных людей, особенно когда будете проезжать по тем местам, которые
наводнены англичанами и не подвластны
Бургундии. Поэтому он послал меня, чтобы сопровождать вас и мадемуазель Легуа до
самого Дижона.
Больше Катрин не услышала ничего, так как сзади нее громоподобный голос
прорычал:
- Легуа... кто здесь Легуа?
Повернувшись, она увидела сидящего па постели Арно, его лицо было белее
простыни, глаза метали молнии. Трясущейся
рукой он пытался сбросить с себя покрывало, готовый выпрыгнуть из постели.
Увидев это, черный раб подбежал и обхватил
Арно мощными руками. Арно вырвался как безумный.
- Кто носит это проклятое имя? закричал он в бешенстве. - Кого зовут Легуа?
- Что же... меня, мессир. Это мое имя. Меня. зовут Катрин Легуа.
- Ты!
В течение нескольких секунд лицо рыцаря выражало сначала недоумение, затем
ярость и, наконец, неукротимую ненависть,
которая исказила его черты. Его рот приоткрылся, обнаружив оскал, как у готового
к броску зверя. Oн смотрел на нее так, будто
увидел в первый раз; в его черных глазах не осталось и следа той страсти,
которую она видела в них так недавно.
- Твое имя - Легуа, - сказал он голосом, в котором кипела еле сдерживаемая
злоба. - Тогда скажи мне... имеешь ли ты
отношение к тем парижским мясникам, которые подняли мятеж несколько лет назад?
- Да, они - мои кузены, но....
- Замолчи! Ни слова больше. Убирайся!
- Что?
- Убирайся, я сказал тебе! Убирайся, пока я тебя сам не вышвырнул! В день
моего самого черного горя я дал клятву убить
любого, кто носит это имя. Я. не убью тебя, потому что ты женщина... но я не
хочу больше видеть тебя, никогда!
Катрин стояла ошеломленная, не понимая, что вызвало его ярость. Несколько
минут назад этот человек шептал ей нежные
слова и держал ее в объятиях, глядя на нее полными страсти глазами, и вдруг, в
силу какой-то непонятной метаморфозы, стал
ее врагом... Он отвергал ее... Сквозь стиснутые зубы он процедил;
- Слушай меня внимательно. У меня был брат... Замечательный брат, которого
я обожал. Он состоял на службе у Людовика
Гиэнського. Во время бунта Кабоша мясники поймали его и убили. Они отрезали ему
голову, как скотине на бойне. Он был
молод, красив и знатен, он никогда не сделал никому ничего плохого, но они
перерезали ему горло, как свинье. И человек,
который убил его, был мясник по имени Гийом Легуа. Теперь ты знаешь... Так что у
ходи отсюда и моли Бога, чтобы мы
никогда больше не встретились.
В голосе молодого рыцаря было столько гнева и столько страдания, что глаза
Катрин наполнились слезами. Разочарование
было слишком жестоким, чтобы его можно было вынести, а внезапное крушение той
полной любви вселенной, которая была
сотворена этой встречей, - слишком безжалостным! Снова встретить мечту, казалось
уже погребенную навеки, и тут же
увидеть, как она нелепо исчезает! Как же он мог так безжалостно обвинить ее в
смерти Мишеля, когда именно она ради этого
незнакомого мальчика всем рискнула и все потеряла?
Она попыталась защититься:
- Сжальтесь, мессир, дайте мне сказать и не осуждайте, пока не выслушаете.
Знаете ли вы, что на самом деле произошло в
тот кошмарный день, когда погиб ваш брат? Знаете ли...
Арно резко перебил ее и указал на дверь:
- Я знаю слишком хорошо. Убирайся... ты мне противна, меня тошнит от твоего
вида. К тому же, тебя ждут внизу. Разве я
не слышал, как только что прибывший рыцарь сказал, что герцог Бургундский послал
его охранять тебя? Какая честь, какая
любезность! Нетрудно понять, что ты за женщина, моя красавица! Герцог Филипп
обожает таких, как ты!
- Я ничто для герцога Филиппа, - сердито отрезала Катрин, краска залила ее
лицо. - Он даже недавно арестовал меня. Что вы
выдумываете...
Смех Арно был еще более оскорбителен, чем его гневные слова.
- Выдумываю? По своему опыту могу сказать, что ему не составило бы большого
труда добиться твоей благосклонности. Ты
- добрая шлюха и за свои прелести не заламываешь слишком высокую цену...
Катрин вскрикнула, как раненое животное. Слезы градом покатились по ее
щекам из широко раскрытых глаз. Она протянула
к рыцарю дрожащие руки.
- Ради Бога, мессир. Что я вам сделала, чтобы так со мной обращаться?
Неужели вы не понимаете?..
- Что сделала?. - язвительно сказал Арно. - Да то, что ты с радостью
забралась в мою постель всего через несколько часов,
как вылезла из герцогской! Кто знает, может, ты выполняла его приказ? Быть
может, и западня, и это театральное спасение
прошлой ночью все это лишь часть коварного плана. И твоя роль - узнать, когда я
разомлею в твоих объятиях, о цели моей
поездки. Поздравляю! Я вынужден признать, что ты едва не преуспела. Даю слово,
на какой-то миг я потерял разум! Вероятно,
это из-за того, что я не так часто встречал таких привлекательных шлюх, как ты.
Теперь уходи отсюда! Я сказал, что не хочу
иметь с тобой ничего общего...
Вне себя от гнева, забыв о страсти, которую пробудил в ней рыцарь, Катрин,
сжав кулаки, гордо подошла к постели.
- Я не уйду до тех пор, пока вы не выслушаете меня... и не извинитесь
передо мной!
- Извиниться? Перед шлюхой?
Он выплюнул это слово ей в лицо. От его жестоких слов Катрин отшатнулась,
будто от удара, закрыв лицо руками. Смелость
и гнев покинули ее. Нежный роман обернулся нелепым и унизительным фарсом.
Спорить было бессмысленно, так как Арно от
ярости ослеп и оглох. Она повернулась и, безвольно опустив руки, пошла к двери.
Катрин уже почти открыла дверь, как
внезапно проснувшаяся в ней гордость заставила ее обернуться. Надменно откинув
прелестную головку с великолепной гривой
волос, образовавших вокруг ее лица ослепительный ореол, она устремила
презрительный взгляд на молодого человека. Тот
лежал, опершись на локоть и опустив голову. Несмотря на нелепый белый тюрбан,
несколько сбившийся на сторону в
результате недавних событий и смягчавший гневное выражение его лица, он походил
на готовящегося к прыжку дикого зверя.
- Когда-нибудь, - холодно произнесла Катрин, - вы встанете передо мной на
колени и будете просить прощения за свои
слова, Арно де Монсальви, сеньор де ла Шатэньери. Но вы не добьетесь от меня ни
прощения, ни жалости. Ваш брат был
добрым и кротким, и я любила его. Прощайте...
Она уже покидала комнату, как вдруг покачнулась от сильного удара и едва
успела, чтобы не упасть, опереться о стену.
Большая подушка, пущенная умелой рукой, угодила ей в спину. Чтобы утихомирить
Арно, когда он впадал в ярость,
требовалось нечто большее, чем женское чувство собственного достоинства.
Пораженная, Катрин обернулась, чтобы взглянуть
на него. Он сидел на кровати, заливаясь смехом, и глядел на нее полными злобы
глазами.
- В следующий раз, когда ты, тварь, посмеешь говорить о моем брате, я
задушу тебя собственными руками, - сказал он,
протянув к ней большие-смуглые руки. - Благодари Господа, что я не могу
подняться. Имя Монсальви не должно оскверняться
устами, подобными твоим и женщинами такого сорта...
Он продолжал бы и дальше, если бы его разгневанная речь не была прервана.
Катрин подбежала к постели и наотмашь
ударила его по лицу. От этого удара повязка сбилась и рана на виске снова
открылась. Тонкая струйка крови побежала по
обросшей щетиной щеке. Вне себя от ярости и негодования, Катрин, забыв о том,
что он ранен, ударила его изо всей силы. Вид
струящейся крови успокоил, но не вызвал в ней ни угрызения совести, ни
сожаления. Он оскорбил ее, а она и так была к нему
слишком терпелива. Она почувствовала смутную радость от того, что причинила ему
боль. Она даже желала бы, чтобы эта боль
была еще сильней. Ей хотелось наброситься на него, терзать зубами и ногтями,
выцарапать эти наглые глаза, в которых
презрение сменилось удивлением. Арно инстинктивно прикрыл зардевшуюся щеку
рукой. Судя по всему, такое случилось с
ним впервые, и он не знал, как себя вести. Пощечина заставила его замолкнуть, и
Катрин, поняв это, удовлетворенно
посмотрела на него.
- Теперь, - ласково сказал она, - вы запомните меня лучше, мессир...
Сделав реверанс, Катрин с величием оскорбленной королевы удалилась из
комнаты, оставив рыцаря предаваться раздумьям.
Но силы ее были на исходе. Как только дверь за ней закрылась, она прислонилась к
стене, пытаясь немного успокоиться. Она
могла слышать, как по ту сторону толстой деревянной двери Арно разразился
проклятьями, но это ее не волновало. Что теперь
значила для нее эта ярость? Важно было только то, что он нанес ей жесточайшую
рану, такую, что ей хотелось кричать от боли.
То, что произошло между ними, было непоправимо. Любовь уже никогда не сможет
снова свести их вместе. Им было суждено
ненавидеть друг друга вечно, и все - из-за недоразумения, объяснить которое
Катрин никогда не позволила бы гордость. Он
отказался выслушать и, значит, никогда не узнает правды. Но даже если бы он и
выслушал ее, все равно его сословная гордость
заставила бы посчитать это все выдумкой девушки.
Всхлипывая, судорожно ловя ртом воздух, она пыталась восстановить дыхание.
На секунду она закрыла глаза. Ее бешено
стучащее сердце немного успокоилось. Изнутри поднималась теплая волна
умиротворения, утешая душу. Когда она снова
открыла глаза, перед ней стоял маленький доктор, важно глядя на нее из-под
огромного тюрбана, похожего на гигантский
пион. Катрин была поражена, увидев в его спокойном Взоре столько сочувствия и
понимания.
- "Дорогу истинной любви мостят из плоти и крови, - тихо продекламировал
он. - И если кто по ней пошел, то должен
приподнять подол".
Девушка поспешно утерла слезу, скатившуюся у нее по щеке.
- Кто это сказал? - спросила она.
Абу-аль-Хайр пожал плечами и взялся за ручку двери. Он, вместе с тюрбаном,
был на добрых полголовы ниже Катрин, но
держался с таким достоинством, что казался невероятно высоким.
- Персидский поэт, который умер много лет назад, - ответил он; - его звали
Хафиз, и он понимал, как устроены сердца
мужчин. Женские сердца он знал гораздо хуже и часто страдал из-за этого. Но я
вижу, молодая женщина, что в этот раз все
поменялось местами, и страдаешь ты. Ты столкнулась с мужчиной, красивым и
опасным, как толедский клинок, и вот ты
истекаешь кровью... Я бы не поверил в это, клянусь Аллахом, ибо как только я
увидел вас обоих, я подумал, что вам суждено
составить одну из тех редких и благословенных пар, которых так мало на этом
свете.
- Вы ошиблись, - сказала Катрин, - и я тоже. На какой-то миг я тоже
поверила, что он полюбит меня. Но он ненавидит меня
и презирает. Я не могу объяснить вам, за что. Он сказал, что никогда больше не
захочет меня видеть.
Маленький доктор расхохотался, не обращая, внимания на негодующий взгляд
Катрин, которая подумала, что он выбрал,
мягко говоря, не самую подходящую минуту для веселья.
- Хафиз сказал так: "А те, кто пьяницу клянут и обвиняют в скверне, быть
может. Господа почтут когда-нибудь в таверне".
Он ненавидит тебя и желает. Чего еще надо? Если женщина разожгла в мужчине
желание, она может быть уверена, что когданибудь
встретит его снова. Ты должна понимать, что разгневанный мужчина
позволяет своей речи, этой бешеной кобыле,
мчаться, закусив "удила. Голоса бури внутри него кричат слишком громко, чтобы он
мог услышать тихий голос разума. Ступай
же к своему дяде, который начинает беспокоиться, и позволь мне заняться этим
нелегким человеком. Я останусь с ним и буду
сопровождать его к герцогу Бургундскому. Я попытаюсь выяснить, что же происходит
в его упрямой голове. Иди с миром,
молодая женщина.
Не произнеся больше ни слова, Абу-аль-Хайр поклонился Катрин и, подав знак
своему слуге, стоявшему поодаль, как статуя
из черного дерева, вошел в комнату.
Немного успокоившись, Катрин задумчиво направилась в свою спальню, в
которой провела так мало времени, и стала
приводить себя в порядок. Внизу, на дворе, Матье по-прежнему звал ее. Она
перегнулась через перила галереи и крикнула:
- Одну минутку, дядюшка, я уже иду, - затем она вернулась в комнату. Через
несколько минут, одетая в платье из тонкой
коричневой шерсти и роскошный герцогский плащ поверх него, с косами, спрятанными
под плотно облегающим шелковым
капюшоном, придававшим ей сходство с юным монахом, она величественно сошла по
лестнице во внутренний двор,
сопровождаемая полурассерженным, полувосхищенным взором своего дяди и откровенно
восторженным взглядом молодого
Руссе. Бургундский капитан явно был счастлив снова увидеть девушку и подскочил,
чтобы подать ей руку, когда она спускалась
с последней ступеньки, и перевести через лужи, оставшиеся после грозы.
С отрешенной улыбкой Катрин протянула руку и подошла к Матье, который,
подбоченясь, наблюдал за этой сценой. Его
капюшон, по обыкновению, торчал дыбом.
- Доброе утро, дядюшка. Хорошо ли вы спали?
- Откуда ты взялась? - проворчал Матье, торопливо целуя подставленный
племянницей лоб. - Я уже давно ищу тебя.
- Я пошла погулять, но трава была мокрая, и мне пришлось переодеться.
- Никак ты торопишься? Я-то думал, что ты беспокоишься о нашей вчерашней
находке, что...
Катрин ответила ослепительной улыбкой и затем, возвысив голос настолько,
чтобы, он смог донестись до того самого окна,
раскрытого прямо над ее головой, ответила:
- Мы нашли для него доктора и больше ничем не можем помочь. Он уже не
нуждается в нашем милосердии. Отправимся
тотчас же, мне не терпится скорее очутиться дома.
Твердым шагом она направилась к уже оседланным и готовым к отбытию мулам.
Она позволила Жаку де Руссе
поддерживать ей стремя вместо старого Пьера, отблагодарив его улыбкой и
ласковыми словами.
- Большое спасибо, мессир. Я признательна монсеньору Филиппу за то, что он
прислал вас. Это - большая честь, а также
удовольствие, поскольку это означает, что мы продолжим путь в вашем обществе.
Зардевшись от радости, молодой человек вскочил в седло и дал своим людям
сигнал к отправлению. Ласковые слова Катрин
вдруг распахнули дверь, которую до сих пор он считал наглухо для себя закрытой.
Герцогская любезность слишком ясно
указывала на то, какое значение он придает прекрасной дижонке, и Жак не
сомневался, что в недалеком будущем Катрин
суждено будет изведать любовь его хозяина. Но ведь у женщин всегда есть право
выбора, и ничто не мешало молодому
капитану во время поездки также проявить настойчивость.
Он замедлил шаг своей лошади, подстраиваясь под ход мулов, и попытался
продолжать разговор, который так хорошо
начался. Но Катрин, казалось, внезапно поразила немота. С бесстрастным лицом,
опустив глаза, она односложно отвечала на
все его заигрывания. Вскоре Жак де Руссе вынужден был примириться с
необходимостью ехать молча и удовлетвориться
восхищенным созерцанием ее обворожительного профиля, обрамленного пышным меховым
капюшоном.
Успокоенный присутствием вооруженной охраны, Матье Готрэн мирно дремал в
седле, под ритмичную поступь мула. Слуги
и солдаты следовали позади. Катрин молчала и, погрузившись в свои мысли,
пыталась припомнить пылкое лицо Арно в тот
момент, когда он говорил о своей любви. Все случилось так внезапно. Она
почувствовала головокружение, как будто выпила
слишком много крепкого вина. Чтобы прийти в себя, ей нужен был домашний покой и
умиротворяющее присутствие ее
матери, сестры и Сары. Особенно Сары. Она всегда все понимала и могла прочесть,
что творилось у Катрин в душе так же ясно,
как в открытой книге. Кроме того, Сара всегда, могла все объяснить, ибо не было
среди живущих другой женщины, которая
знала бы людей так, как она. Неистовое желание вновь увидеть Сару, охватило
Катрин. Ей хотелось пришпорить мула и,
оторвавшись от каравана, ехать впереди всех без остановки до тех пор, пока не
увидит стены Дижона.
Но перед ними по-прежнему расстилалась бесконечная дорога по Фландрии...
Часть вторая. КАЗНАЧЕЙ (1422-1423 гг.)
Глава пятая. МЕССИР ГАРЭН
Ранняя месса в церкви Нотр-Дам в Дижоне подходила к концу. Снаружи жаркое
июльское солнце уже сверкало на
многочисленных шпилях герцогского дворца. Однако внутри храма было так темно,
что рассмотреть что-либо было
невозможно. Темная даже в обычное время, большая готическая церковь была сейчас
еще мрачнее из-за тяжелых черных
занавесей, которыми были завешаны все арки. Их вывесили во всех церквях и перед
многими домами, напоминая, что
Бургундия всю последнюю неделю оплакивала свою герцогиню. Мишель Французская
скончалась в своем дворце в Генте 8
июля так внезапно, что ходили слухи об ее отравлении, хотя, разумеется,
осторожные и завуалированные.
Люди шептались, что юная герцогиня делала все, что было в ее силах, дабы
примирить своего мужа и дофина Карла, и что
королева Изабелла, ее ужасная мать, не одобряла перемирия между ее зятем и
сыном, которого ненавидела. Именно она ввела в
свиту дочери госпожу де Визвиль, с именем которой злые языки связывали
безвременный уход из жизни Мишель. Филипп
спешно выехал в Гент, оставив Дижон на попечение своей матери, вдовствующей
герцогини Маргариты Баварской, кузины
Изабеллы. Кузины и врага.
Катрин думала обо всем этом, стоя на коленях рядом с Лоиз и ожидая, когда
та закончит свои обычные бесконечные
молитвы. С тех пор как Лоиз стала жить в Дижоне, она избрала объектом своего
поклонения странную статую Непорочной
Девы, принадлежащую собору Нотр-Дам. Вырезанная из черного дерева, статуя была
известна как Мадонна-Спасительница,
или Богоматерь Доброй Надежды. Она была такой старой, что никто, кажется, не
знал, с каких пор она здесь находится. Лоиз
проводила долгие часы, стоя на коленях в приделе южного нефа собора, созерцая
эту маленькую фигурку с продолговатым
печальным лицом и строгого маленького младенца Иисуса, едва видимых среди
сверкающих золотых украшений в сиянии
множества горящих свечей. Катрин тоже почитала эту древнюю мадонну, но считала
утомительные столь долгое стояние на
коленях. Она соглашалась на это только, чтобы доставить удовольствие Лоиз и
избежать язвительных обвинений в свой адрес.
Лоиз со времени бегства из Парижа очень изменилась. В этой увядшей девице,
казавшейся старше своих двадцати шести
лет, Катрин с большим трудом узнавала ту кроткую юную девушку с моста Менял, к
которой отец нежно обращался не иначе,
как моя "маленькая отшельница". Первые дни после того, как ее спасли от Кабоша,
были самыми ужасными. Лоиз избегала
всех, пряталась по углам, не разрешала дотрагиваться до себя. Она не отвечала на
вопросы, рвала одежду, в которую ее одевали,
и бросала пригоршнями золу в подаваемую ей пищу. Бывало, она обходилась
солоноватой водой и плесневелым хлебом. Под
жалкими лохмотьями она носила пояс из конского волоса, ут
...Закладка в соц.сетях
