Жанр: Любовные романы
Цветок пустыни
...ам
Симон с полдюжины легких шерстяных одеял. Попросите, чтобы кто-нибудь помог
вам убрать простыни с постели Эндрю, а затем заверните его в одеяло, а
остальными накройте. К тому времени, когда вы вернетесь к нему, ваш отец
скорее будет страдать от жара, а не от озноба, но вы все равно накройте его
одеялами. Это понятно?
— Понятно, благодарю вас. — Здесь Лиз не смогла удержаться и
добавила: — Знаете что, я не слабоумная и могу понять инструкции, данные мне
на английском языке. К тому же, когда я училась в школе, прошла курс по
уходу за больными.
— Да что вы говорите! — воскликнул Йейт. — Как это мило с
вашей стороны. Ну что же, тогда идите и приступайте к работе, и посмотрим,
как это у вас получится. — И он повесил трубку.
Мадам Симон пошла к больному вместе с Лиз, и, когда приехал Роджер Йейт, они
только-только успели укутать Эндрю в одеяла. После этого управляющая ушла,
пообещав зайти попозже, а Лиз стала ждать результатов осмотра, стараясь
держаться как можно ближе на случай, если потребуется ее помощь.
Наконец Роджер Йейт вышел к ней.
— Да, это малярия, — сказал он. — Как мне известно, это
первый приступ с тех пор, как он приехал в Тасгалу. Обычно больной малярией
получает
предупреждение
о приближении приступа этой болезни. Однако на сей
раз, по словам вашего отца, приступ случился совершенно неожиданно и
приблизительно всего за полчаса до того, как вы обнаружили его. Это
означает, что стадия озноба, продолжительностью примерно один час, сейчас
еще только заканчивается. Следующей будет стадия жара... — тут Йейт
сделал паузу и бросил взгляд на Лиз, — или вам все это известно?
— Нет, конечно нет, — Лиз вспыхнула от смущения, —
продолжайте, пожалуйста.
— Хорошо. Для этой стадии характерно опасное повышение температуры — до
сорока одного градуса. На сегодняшний день в нашем распоряжении имеются
лекарства, которые справятся с болезнью даже лучше, чем хинин. Я уже сделал
ему укол. Его действие в сочетании с укутыванием в одеяла в течение
нескольких часов позволит избавиться от приступа. Но я бы предпочел не
рисковать и без промедления отправить Эндрю в больницу — ему нужен
уход, — сказал Йейт.
— Конечно, в больнице наблюдение лучше, — с готовностью
согласилась Лиз. — Но ведь и я кое-что умею. Кроме того, по телефону вы
сказали, мол, посмотрим, на что вы способны. А если вы увезете папу, я не
смогу себя проявить, и
смотреть
будет не на что, верно?
Йейт спокойно встретил ее взгляд.
— Конечно, мне не дано будет увидеть, какая сиделка из вас получилась.
Но знаете, я все же мог бы потерпеть и воздержаться от созерцания этого
зрелища ради того, чтобы хоть разок увидеть, какой бываете вы в тех случаях,
когда стараетесь поставить чьи-то интересы выше собственных.
Резкость сказанного заставила девушку вздрогнуть.
Йейт продолжал:
— Сейчас я полон надежды, что вы разрешите мне подержать вашего отца в
больнице до тех пор, пока малярия не отступит окончательно. Если вы
согласитесь, то ему тоже придется дать свое согласие. Так каким будет ваше
слово?
— Конечно, я должна сказать
да
. Но...
— Понятно, — кивнул Роджер Йейт. — Вы хотите знать, что будет
тем временем с вами? Это действительно серьезный вопрос, поскольку вам
нельзя оставаться здесь одной. — Пощипывая себя за верхнюю губу, он не
сводил с Лиз задумчивого взгляда.
Он смотрит не на меня, а сквозь меня
, — подумала она.
— А в чем проблема? — бросила Лиз. — Я могу остаться и здесь.
— Не можете! — отрезал Йейт. — Отсюда до улицы Хай-стрит, что
в Кенсингтоне, кричать — не докричаться, и вам это хорошо известно!
Совершенно очевидно, вы не сможете жить здесь одна.
Лиз ни за что на свете не призналась бы Йейту, что в глубине души она
испытала облегчение, услышав с какой убежденностью он произнес последнюю
фразу. Мысль о том, что нужно будет остаться на ночь в этом доме одной,
пугала ее. Поэтому, сделав вид, что не намерена препираться по мелочам, она
сказала:
— Ну что же, в этом случае, я полагаю, мадам и месье Симон смогут
приютить меня в гостинице.
— Да, — согласился Йейт, обдумывая что-то, а затем добавил: — Нет,
у меня есть вариант получше. Он, кстати, в большей степени устроит и вашего
отца. Я скажу ему, что посылаю вас к нашей общей приятельнице, к миссис
Карлайен. Может быть, вы помните, когда мы прощались вчера на аэродроме, я
говорил, что Дженайна Карлайен подбросит меня до дому?
— Я помню.
— Ну вот, получилось так, что меня отвезла Бет Карлайен, приемная дочь
Дженайны. Думаю, миссис Карлайен согласится оставить вас у себя. Я
договорюсь о том, чтобы Эндрю положили в больницу, а потом попрошу Дженайну
или Бет приехать за вами, как только вы проводите отца. Брать с собой много
вещей не стоит. Если все пойдет как надо, он выйдет из больницы, скажем,
через десять дней.
— Но откуда вы знаете, что миссис Карлайен захочет принять меня?
Казалось, этот вопрос удивил Йейта.
— Я же сказал вам, она — мой друг. Кроме того, у вас с Бет примерно
одинаковый возраст, а ей не хватает компании ровесников. — С этими
словами он направился к двери, но тут же повернулся и спросил: — Кстати, вы
успели поговорить с отцом о вашем более продолжительном пребывании здесь?
— Я-то успела, но он и слышать не хочет об этом, — без обиняков
ответила Лиз.
— Не хочет? А на каком основании?
— На том, что он не может требовать от меня такой жертвы. Считает, что
это несправедливо по отношению к моему будущему. Если честно, по-моему, мне
не удалось убедить его в том, что я действительно хочу остаться. Отец
сказал, что это
внезапный поворот на сто восемьдесят градусов
, которому он
не доверяет, и что позже я его еще поблагодарю за то, что он не
воспользовался моим предложением.
— Хм-м. — И Роджер Йейт снова стал пристально рассматривать Лиз.
Повторив свое задумчивое
хм-м
, он проговорил: — А знаете, вы повели себя
достойно. Наверное, очень не просто видеть, как ваш благородный жест
отвергается при первом же предложении. И все-таки, наверное, было еще
труднее признаться мне, что Эндрю не оценил ваше благое намерение и в своем
ответе не пощадил ваших чувств. Полагаю, что каких-то двадцать четыре часа
назад ваше уязвленное самолюбие не позволило бы вам сделать такое признание.
Уже это можно назвать шагом в нужном направлении. — Не дав Лиз даже рот
открыть, Йейт продолжил: — Однако куда же нам идти? То есть я хочу спросить,
насколько искренни вы были в своем намерении? А когда отец отказал вам,
почувствовали хотя бы временное облегчение или нет?
Лиз молчала. Потом тряхнула головой и посмотрела Йейту в глаза:
— Мои слова были искренними. Папа очень изменился, он изматывает себя.
Увидев его на аэродроме, я поняла, что вы правы. Ему необходимы забота и
внимание.
Роджер Йейт задумчиво кивнул:
— Вы меня убедили. Но готовы ли вы еще раз поговорить с отцом, когда он
поправится настолько, что с ним можно будет что-либо обсуждать, и
подтвердить свое намерение остаться?
— Конечно!
— И вы не нарушите своего обещания, не станете требовать взамен чего-
нибудь сверхъестественного?
Лиз вздернула подбородок:
— Во-первых, я никогда не отказываюсь от своих обещаний, а во-вторых, я
уже сказала, что хочу здесь остаться.
Йейт кивнул:
— Хорошо. Я сделаю все, что смогу. Теперь я пойду к телефону, а вы
возвращайтесь к нашему пациенту. Через минуту-другую я присоединюсь к вам, и
мы расскажем ему, что собираемся делать дальше.
Когда поставленная на шасси вездехода карета
Скорой помощи
увезла Эндрю в
больницу, дом стал пустым и мрачным, и Лиз не находила себе места в
ожидании, когда ее новая хозяйка пришлет кого-нибудь за ней.
Лиз понравился голос Дженайны Карлайен, когда она говорила с ней по
телефону, — спокойный, со слабым, но очень милым французским акцентом.
В ответ на высказанные Лиз робкие слова благодарности, она ответила:
— Ну как же, конечно, мы будем рады приютить вас! Кроме того, насколько
мне известно, вы примерно одного возраста с моей Бет. Как только мы узнали,
что вы едете сюда, чтобы побыть со своим отцом, она просто сгорала от
желания познакомиться с вами. А когда позвонил Роджер, то есть доктор Йейт,
сама мысль о том, что вы поживете с нами, просто очаровала Бет. Хотя,
конечно, нам было бы гораздо приятнее встретиться с вами при более
счастливых обстоятельствах. Но, пожалуйста, не сомневайтесь, что, коль скоро
лечением вашего отца занялся Роджер, лучшего врача для мистера Шепарда
просто не найти.
Далее Дженайна сказала, что поскольку у нее самой на все утро назначены
уроки, то ее заменит Бет, которой нужно только сообщить, к которому часу
подъехать. Лиз назвала время встречи, а потом, побросав в сумку вещи,
принялась бесцельно бродить по дому, мучимая беспокойством за отца и
размышлениями, почему же это она, в отличие от Бет, не чувствует себя
очарованной
перспективой их встречи. Заехавшую за нею Бет девушка
встретила у порога. — Очень любезно, что миссис Карлайен и вы... —
начала Лиз и посторонилась, чтобы дать Бет войти. Сегодня, отметила она, в
одежде бледно-зеленых тонов Бет выглядела совсем тоненькой и хрупкой. На ее
голых ногах были ременные сандалии на высокой платформе, похожие на те, в
которых ходили Эндрю Шепард и Роджер Йейт.
Бет улыбнулась и заговорила, голос ее был не менее очаровательным, чем
улыбка:
— Да что вы! Роджер попросил нас оказать ему услугу, ну и, конечно,
маман для него готова сделать все что угодно. Ну, и я тоже. Кроме того, нам
ужасно жалко мистера Шепарда. Он такой милый. — Тут она посмотрела на
сумку, поставленную Лиз в прихожей. — А вы успели собрать вещи? Если
нет, я могу подождать.
— Я совершенно готова, — ответила Лиз, — но, может быть, вы
сперва выпьете чего-нибудь? Я тут произвела налет на
винные погреба
отца,
и надеюсь, что здесь найдется что-нибудь такое, что вам нравится.
Но Бет покачала головой.
— Ах нет, я не пью, — сказала она. — Роджер мне не разрешает.
Так что мне, пожалуйста, сок лайма или просто содовой. Я все-таки не могу
портить вам удовольствие.
Минутой-другой позже они решили отправиться в путь. Однако, когда Лиз уже
перешагивала через порог, Бет остановилась и посмотрела на нее с удивлением:
— А вы бы не хотели надеть шляпу с полями? Ведь солнце стоит в самом
зените.
— Но вы-то не носите шляпу, — отметила Лиз.
— Да, не ношу, — улыбнулась Бет, — но я привыкла к здешним
условиям. А солнечный удар, замечу, может быть ужасной вещью, и глупо было
бы пролежать в постели половину всего того времени, которое вы намереваетесь
пробыть здесь, не так ли?
Чувствуя, как в ней поднимается беспричинное раздражение, Лиз вытащила свою
шляпу и, взяв ее за тулью, нахлобучила себе на голову. Глупо с ее стороны
гневаться на невинное предположение этой девушки, что она тут не задержится
надолго...
Но когда они вышли из дома и направились к машине, Бет кивнула на свои
сплетенные из кожаных ремешков сандалии и снова стала советовать:
— Вы поступите правильно, если обзаведетесь парой таких сандалий, даже
если не намерены оставаться здесь надолго. Мы называем их
башмаки
. Швы
обычных сандалий не выдержат длительной носки в условиях пустыни, а в эти
песок попадает и тут же высыпается обратно.
Неожиданно для себя самой Лиз услышала, как она сухо и строго говорит Бет:
— Ну, раз уж я остаюсь здесь столь же надолго, как и любой из вас,
естественно, я позабочусь о том, чтобы приобрести себе такую обувь. Я уже
заметила, что здесь ее носят все, и конечно же это значит, что я тоже буду
ее носить.
В момент последовавшей вслед за этими словами тишины Лиз была близка к
панике. Какая это муха укусила ее, что она подобным образом распорядилась
решением, право принимать которое принадлежало отцу? Ведь она же умрет от
унижения, если он затолкнет ее в первый же вылетающий отсюда самолет!
А потом Бет спросила ее:
— Я чего-то не понимаю. Так вы приехали сюда надолго? Вы останетесь в
Тасгале?
— Это зависит от моего отца, — ответила Лиз.
— Но как мне показалось, Роджер говорил... Я имею в виду, ему известно
об этом?
— О да. Кстати, доктор Йейт и сказал мне, что, по его мнению, мне
следует остаться.
— Роджер попросил вас остаться?
— Да.
— О-о-о! — произнесла Бет. Глаза ее немного потускнели, а нежная
улыбка погасла, как гаснет пламя свечи.
Глава 3
Лиз предполагала, что с ней такое может случиться, и так оно и вышло. Она
практически сразу же привязалась к Дженайне Карлайен. Это была спокойная
женщина лет тридцати восьми, с неброскими чертами лица, с короной волос
теплого, золотисто-каштанового цвета. Лиз суждено было узнать, что
очарование этой женщины заключалось в ее способности считать даром судьбы
всех, с кем ей довелось познакомиться. Поэтому, как только Лиз переступила
порог небольшой гостеприимной виллы на тенистой улице в дальней части
города, она нашла, что ей гораздо лучше в обществе Дженайны, чем в обществе
ее приемной дочери. К тому же Дженайна была сопереживающим, ненавязчивым
слушателем, и Лиз уже через пару дней поймала себя на том, что рассказывает
Дженайне многое из того, чем она ни за что на свете не стала бы делиться с
Бет.
Жизнь на вилле текла по размеренному и продуманному распорядку. Здесь все
вставали рано, с тем чтобы максимально использовать прохладные утренние
часы. Каждое утро Лиз в компании Дженайны или Бет отправлялась делать
покупки на базар, который располагался на одной из небольших площадей
Тасгалы. Там, в прохладной тени деревьев, на лотках и прилавках можно было
найти все что угодно — от глиняных горшков до живой домашней птицы и от
латунной посуды до пряностей.
В те дни, когда Лиз разрешали навещать отца, Дженайна по пути в школу
подвозила ее в больницу, а обратно девушка шла пешком. Тем временем на вилле
нанятая Дженайной женщина по имени Люлек, наполовину француженка, наполовину
арабка, проводила уборку комнат под командованием Бет. Ленч в этом доме
обычно подавали в два часа дня, когда рабочий день Дженайны заканчивался и
она возвращалась из школы. После ленча Бет по предписанию доктора Йейта
укладывалась спать, а Лиз и Дженайна отправлялись побродить по городу или
слушали передачи по радио — Лиз таким образом совершенствовала свой
французский. Миссис Карлайен любила рассказывать ей о своей работе.
— Большинство моих подопечных — это дети погонщиков верблюдов,
метисы, — говорила она, — такие, как Люлек, и горстка туарегов,
которые остаются в школе только до тех пор, пока все племя не откочует куда-
то еще. Так что
домоводство
— это слишком сильно сказано применительно к
тому, что я пытаюсь преподать своим девочкам под видом этой дисциплины.
Обычно я рассказываю им, как соблюдать правила элементарной гигиены,
ухаживать за ребенком, вести домашнее хозяйство и распоряжаться теми жалкими
грошами, которые изредка перепадают им от их соплеменников-мужчин. Мне не
дано знать, насколько быстро даже лучшие из них забудут все, чему научились
здесь, или же усвоят ли они вообще хоть что-либо полезное. По крайней мере,
я надеюсь, что, выходя замуж, какая-нибудь девушка будет реально
представлять, что ей надлежит делать; кто-то сможет спасти жизнь младенца, а
чей-то муж будет относиться к жене как к равной, потому что она научена
тому, что с ней должно обращаться именно так. Ты знаешь, Лиз, — тут
Дженайна улыбнулась, — мы, жители Запада, просто счастливцы. Когда
выйдет замуж Бет, когда выйдешь замуж ты, для вас достоинство и равенство в
браке будут неотъемлемым правом.
— Но так ли это? — возразила девушка. — А как же та
поговорка, которая недавно прозвучала в радиоинсценировке пьесы? Вы тогда
еще перевели ее для меня, помните:
В любви всегда один целует, другой
подставляет для поцелуя щеку
? Дженайна расхохоталась:
— Один-ноль в твою пользу! Но только пьеса та была пустой комедией, в
Париже таких пруд пруди. И конечно, вполне допустимо как для мужчины, так и
для женщины поддерживать какой-то односторонний флирт — если сердце твое
свободно. Но в браке — никогда! Я постоянно твержу Бет, что перед тем, как
выйти замуж, она должна быть уверена не только в своих чувствах, и, если ты
позволишь, Лиз, мне хотелось бы то же сказать и тебе.
— Конечно, спасибо. Но... вы знаете, я не думаю о замужестве.
— Так-таки и не думаешь? — Дженайна замолчала, нахмурившись над
вычерчиваемой ею таблицей пищевой ценности продуктов. — Значит, ты
рассталась со своим молодым человеком в Лондоне навсегда?
— Именно так.
— По причине вмешательства отца или же ты сама приняла такое решение?
Можешь не отвечать, если тебе трудно говорить об этом.
— Да нет, не трудно, — ответила Лиз и неожиданно почувствовала,
что так оно и есть. Просто удивительно! Можно ли было представить себе, что
меньше чем через две недели у нее получится думать о Марте Джитин без
ревности и вспоминать о Робине без боли! — Если честно, —
продолжила она, — то ни по той, ни по другой причине. Его чувства ко
мне поблекли, поскольку он отдал предпочтение другой девушке. А кстати, кто
рассказал вам все это — про Робина Клэра и меня?
— Твой отец. Он говорил со мной о тебе перед тем, как уехать в отпуск.
А когда вернулся, еще до твоего приезда сюда, поведал о твоем увлечении. Он
очень надеялся, что ты скоро забудешь Робина.
— Он... он не представлял это как... как нечто ужасное?
Лиз трудно было найти подходящие слова, она чувствовала, как щеки заливает
горячая краска стыда.
— Дорогая моя, конечно же нет! — Дженайна энергично покачала
головой. — Он был лишь встревожен, поскольку, по его мнению, твой выбор
был не слишком удачен, и считал, что тебе лучше пережить небольшое горе
сейчас, чем испытывать огромное сожаление позже.
— Что же, я рада, — ответила Лиз, благодарная Дженайне за то, что
та поняла ее, — ведь я не сделала ничего такого, чего бы мне следовало
стыдиться.
При дальнейших разговорах выяснилось, что Дженайна уверена, будто Лиз
приехала сюда на постоянное жительство, и девушка решила, что ей следует
сказать правду.
— Боюсь, я ввела Бет в заблуждение по этому поводу, — призналась
она. — Доктор Йейт пообещал поговорить на эту тему с папой, как только
тот будет достаточно здоров. На самом же деле в тот вечер, перед тем как
случился приступ, папа сказал, что я должна буду вернуться в Лондон.
— О, боже правый, а я-то думала, что этот вопрос уже решен! Но не стоит
огорчаться. — Дженайна заметно приободрилась. — Коль скоро Роджер
намерен выступить в качестве твоего ходатая, можешь быть уверена, что он все
уладит. Если на его пути встречаются препятствия, он демонстрирует такое
упорство и терпение, каких я не видела больше ни у кого. Именно так он и
вылечил Бет — он просто не допустил бы и мысли о поражении. Если Роджер
считает, что ты должна остаться, ты почти наверняка останешься. А ты ведь
этого хочешь, не так ли?
— Очень, особенно теперь, — кивнула Лиз.
Дженайна пристально посмотрела на нее.
— А такое желание было у тебя не всегда? — спросила она.
— Оно появилось только тогда, когда я поняла, что папа нуждается во мне
и хочет, чтобы я осталась, с каким бы упорством он ни говорил свое
нет
.
Мне вообще не хотелось сюда ехать, я и теперь ужасаюсь местной жаре и
мрачному жилищу отца. У меня такое ощущение, будто кто-то вот-вот выстрелит
в меня из-за стены или выльет расплавленный свинец, как это бывало при осаде
средневековых крепостей. И никаких занавесок на окнах, а ставни покрыты
шелушащейся темно-серой краской, которая в Англии используется только в
качестве грунтовки!
— Бедная Лиз! — рассмеялась Дженайна. — Ты еще не знаешь, что
такое песчаная буря, иначе была бы благодарна за то, что стены толстые, а
окна и двери глубоко утоплены в них! Что же касается сходства с крепостью —
это вековая традиция в архитектуре оазисов, и французской администрации
нравится, когда и новые здания строят в том же стиле. Занавески? Пойми: они
не выдержат здешнего солнца и ветров в течение долгого времени. Однако мне
нравится, когда они есть на окнах, и я не вижу причин, почему бы тебе
отказываться от них. Я помогу тебе подобрать ткань. И на твоем месте я бы
еще разбила на плоской крыше вашего дома небольшой садик. Зонты от солнца,
кое-какая садовая мебель и олеандры или розовый лавр в нарядных кадках,
расставленные там и тут. Господи, да Бет с удовольствием спланирует его для
тебя. И тогда уже ты сама сможешь стрелять или лить кипящее масло с
крепостных стен. Но, конечно, только в своих врагов. Друзей ты будешь
встречать дождем из цветочных лепестков!
— Звучит восхитительно, — вздохнула Лиз. — Но все будет
зависеть от того, останусь я тут или нет, и от того, согласятся ли супруги
Симон на такую реконструкцию дома.
— О, здесь люди охотно идут навстречу друг другу, месье Симон и не
подумает возражать. Что же касается всего остального, я не сомневаюсь, что
Роджер сможет убедить твоего отца.
Однако у Лиз такой уверенности не было. Отец высказался по этому поводу
очень недвусмысленно. Однако в один прекрасный день, когда он уже шел на
поправку, но после третьего приступа малярии, предсказанного Роджером
Йейтом, был все еще слаб, Лиз попала не к нему в палату, а в кабинет
Роджера.
Приведшая ее сюда больничная привратница, женщина с тихим, ласковым голосом,
сказала, что доктор скоро придет. Сейчас он ведет осмотр пациентов клиники,
но просил передать, что хотел бы видеть
мадемуазель Шэпар
до того, как она
пойдет в палату отца. Не согласится ли мадемуазель подождать?
Мадемуазель согласилась — с радостью, хотя и не без опасений по поводу того,
что доктор Йейт хочет сообщить ей. Оставшись одна в комнате, Лиз оглядела
интерьер, характерный для кабинета врача, — высокий канцелярский шкаф,
стенной шкаф со стеклянными дверцами, за которыми была видна аккуратная
стопка выстиранных и отглаженных халатов, свисающий со спинки стула
стетоскоп и письменный стол, заваленный кипами бумаг, блокнотами и папками.
Здесь не было ни одной вещи, которая указывала бы на принадлежность Роджеру
Йейту. Впрочем, ничего удивительного — ведь его служебная квартира
располагалась в другой части больницы. Внимание Лиз привлек необычный
предмет. Она даже наклонила стул и подалась вперед, чтобы рассмотреть его
получше.
Это был кусок песчаника красного цвета, использовавшийся вместо пресс-папье,
размером с кулак Лиз. Вся его поверхность представляла собой бесчисленное
множество чешуек, пересекавшихся под самыми разнообразными углами, хрупкими
на вид и посылавшими во все стороны снопики света. Камень зачаровывал. Что
за искусный мастер создал столь причудливые пересечения граней? Только Лиз
поднесла палец, чтобы погладить диковинную вещицу, как отворилась дверь и в
кабинет вошел Роджер Йейт.
Задние ножки стула, на котором сидела Лиз, с грохотом опустились на пол, а
сама она откинулась на его спинку.
Поприветствовав девушку, Йейт подошел к столу и непринужденно спросил:
— Значит, вы заметили мою rose de sable? Ну и как она вам?
— Rose de sable? Песчаная роза, — вслух перевела Лиз французское
выражение. — Да, мне хотелось рассмотреть ее поближе. Раньше я никогда
не видела ничего подобного. А что это такое?
— Это наша главная достопримечательность, встречающаяся только в
Сахаре. Песок плавится в естественных условиях, затем остывает под
воздействием ветра и дождя, а лучи солнца разрушают поверхность, образуя
острые чешуйки и кристаллы. Роза пустыни... Да, Сахара губит все живое, не
многие растения выживают в таком пекл
...Закладка в соц.сетях
