Жанр: Любовные романы
А потом будет утро...
...емя. — Когда
свадьба?
— Наверное, в конце января. Или в феврале.
— У-у. Пригласишь?
— Как будешь себя вести. Слушай, а как же нам быть с нашим бизнесом? Я
просто не знаю! — Она с досадой швырнула на диван примерочной несколько
платьев и стала прохаживаться туда-сюда. Джуди делала так всегда, когда
волновалась. — Одри, что ты думаешь?
— Этот
чемодан без ручки
предлагаю отдать в умелые руки Виктора. Он
все равно носится с ним, как добрая нянька с чужим ребенком, так что
усыновит в компанию к своему банку.
— Зачем так категорично?
— У меня тоже нет сейчас времени на фирму. — Одри разглядывала
себя в огромное зеркало. — Что-то я на себя не похожа.
— Ты осунулась. Ночью надо спать, а не заниматься самоедством. А кушать
нужно нормальную пищу в нормальных количествах.
— У меня нет аппетита. Зато — смотри, я стала стройней!
— Знаешь, против швабры у тебя все равно мало шансов.
— Я буду стараться.
— Но в моем присутствии я запрещаю говорить о стройных швабрах.
— Ты первая начала.
— Одри, — подруга отступила на шаг, оглядывая ее с ног до
головы, — ты опять в черном!
— Ну.
— Ты что, разлюбила свой новый имидж?
— Ну.
— Это твое
ну
означает согласие?
— Ну.
— Ясно. — Джуди выставила ладонь. — Мне все предельно ясно.
Ты очень красноречива сегодня.
— А штаны мне идут?
— Я думала, ты опять скажешь: ну. Штаны идут. Но, Одри, видит бог: ты
такая тощая! Красиво, конечно, ты опять стала похожа на себя в молодости. У
тебя какая-то особенная походка.
— Ну.
— Замолчи! Только вот волосы твои мне не нравятся.
— А Тому нравились! — И она отвернулась в угол примерочной.
Она подумала и решила пока не говорить о своем повторном контракте с
Израилем. Джуди, щедрая от избытка собственного счастья, так рьяно возьмется
за ее судьбу, что просто не выпустит из страны. Ну разве что с Виктором и в
Швейцарию... Одри судорожно повела плечами, вспоминая те трое суток, которые
они с Томом провели вместе. Первая и последняя вспышка счастья. За такое
обязательно надо расплачиваться... или просто этого лишиться навсегда...
О чем она думала-то? А, о контракте. Ну вот, от всех у нее тайны. Стентон
ничего не знал про ее собственный бизнес (между прочим, она собиралась
составить конкуренцию своим бывшим коллегам!), а сейчас у нее появились
секреты от Джуди. Просто какая-то мыльная опера.
— Джуди, а где вы будете жить?
— Ой, не говори! Мы уже столько спорили по этому вопросу!
— Ты ведь, насколько я знаю, не бросишь свою родную квартиру.
— Не бро-ошу, — жалобно сказала она. — А Виктор заставляет!
— И что, вы купите новую?
— Я не знаю! Мы с ним оба взрослые люди, и у обоих у нас есть свои
привычки! Я заявила ему на правах старшей...
— Джуди! — У Одри впервые за время депрессии появился живой блеск
в глазах. — Ты наконец сказала ему, сколько тебе лет?
— Да.
— И еще в такой форме: я старше, значит, я все решаю?!
— Да.
— И он не передумал на тебе жениться? — с подозрением и почему-то
перейдя на шепот, спросила Одри.
— Нет.
— Ну тогда это действительно любовь! А что он тебе ответил?
— Он хохотал.
— Хохотал?
— Да, сначала он не поверил, потом я показала ему паспорт, и он начал
хохотать.
— И правда, паспорт — смешная штука. А потом?
— Ну а потом... — Джуди махнула рукой и покраснела.
— Да уж. Любовь.
Они выбрали два платья, и Джуди расплатилась кредиткой Виктора. Одри
проследила за ее манипуляциями и, поймав смущенный взгляд подруги, быстро
проговорила:
— Без комментариев! У вас же скоро свадьба! Все хорошо!
Одри шагала по улице, как когда-то два месяца назад, только вернувшись из
Израиля. Вот сквер, где они встретились с Томом и он поцеловал ей руку. Та
же аллея, только деревья голые. А потом она здесь виделась с Бриджит. Но
тогда не гулял сильный ветер и не надувал снежную крупу под ноги...
Как в том ноябре. Господи, опять, как в том ноябре!
Что, в сущности, происходит в ее жизни? Ничего. Очередная, ни к чему не
ведущая бессмыслица. Очередной замкнутый круг. Она даже не может завести
себе любовника, потому что трудно будет поддерживать беседу на первых порах.
Не сразу же тащить его в постель? Надо хотя бы познакомиться... А она не
может этого сделать. Она не может говорить, потому что язык вязнет и все
время накатывает отчаяние: неужели она так жестоко ошиблась? А за ним —
слезы. И от них никуда не убежать, не спрятать лицо, не засунуть голову в
песок... Поэтому приходится терпеть. Слава богу, она всегда умела это
делать.
Снег наметал небольшие белые островки на асфальте, становилось холодно и
темно. Одри увидела вывеску своей любимой парикмахерской, где работала ее
давняя знакомая Анжелина, которая уже восемь лет стригла ее. Больше Одри
никому свою голову не доверяла и покорно путешествовала за Анжелиной по всем
салонам красоты, которые та систематически меняла.
Клиенток не было, и скучающие маникюрши с массажистками снова собрались
вокруг Одри, в надежде, что она расскажет еще что-нибудь интересное про
Израиль. Но она с размаху шлепнулась в кресло:
— Ну-ка сдери с меня это безобразие, оно мне надоело! — сказала
она безо всяких вступлений. — И заварите мне кофе, пожалуйста! Если не
хотите голодного обморока в вашем заведении.
— Что так? — Бесстрастная Анжелина прикидывала, как отрезать
нарощенные пряди. — Не понравилось?
— Да нормально ты сделала. Только надоело, понимаешь? Давай, постриги
меня опять как всегда. С кисточкой.
— Ща, будет!
И впервые за этот бессмысленный напряженный день Одри приятно расслабилась в
кресле, отдаваясь в умелые руки Анжелины. Сейчас все вернется на свои места.
И с сегодняшнего вечера — будет правильным.
...Она вышла из парикмахерской, натянула капюшон и зашагала по бульвару.
Постепенно, шаг за шагом ее тело и душа наполнялись легкостью. Ей стало
радостно. Ей стало светло. Как много лет назад, она почувствовала наконец
себя на месте,
в своей тарелке
, в своей одежде, а не с чужого плеча. В
голове проносился какой-то странный видеоряд случайных предметов, но все они
имели правильную, гармоничную форму. Ей показалось даже, что она, словно в
мультике, увидела, как сошлись шестеренки какого-то неизвестного механизма и
начала открываться таинственная дверь...
Бог ты мой! Как же хорошо, когда на твоей голове не висит ничего лишнего и
чужого! Как хорошо, когда и на совести не висит... Стоп!
Одри встала как вкопанная. Очень даже не новая, но почему-то только что
осознанная мысль пришла ей в голову:
— Да не нужен мне никакой бизнес! — сказала она громко, заставив
испуганно обернуться какую-то мамашу с ребенком. И почему ей последнее время
попадаются под ноги мамаши с детьми?!! Примета, наверно, какая-то. Надо у
тетушки спросить.
Да, ей совсем не нужна своя фирма. Пусть Виктор всем занимается. Он и так
уже вложил в их дело времени, сил и души гораздо больше, чем его законные
обладательницы. Может, это станет их с Джуди семейным бизнесом. А она
заберет свою долю... и пропади все пропадом! Надо ехать в Израиль.
С утра она пошла прямо в директорский кабинет.
— Мистер Стентон, я согласна.
— На что, девочка моя?
— На Израиль. Звоните им, пускай шлют вызов как можно быстрее, а я
пошла собирать чемоданы.
— Хм. В принципе, если все сложится хорошо, ты можешь уже вылетать
послезавтра.
— Вот и отлично! Я... И вот еще что. Мистер Стентон, я не буду
увольняться. Ни до, ни после, ни вместо. Не надо мне всего этого.
— Ну вот, наконец-то слышу речь не мальчика, но...
— Девочки!
— Одри, ты только не наломай дров. Старайся быть спокойней.
— Это уж как пойдет. Ну ладно, я могу быть свободна? Видите, мне так и
не удалось как следует поработать на этой неделе.
— Иди, иди. Я позвоню.
Вызов пришел вечером того же дня, видимо,
наши ребята
сидели наготове и
только ждали звонка. Пока секретарша бегала с оформлением документов и
заказывала билет, Одри успела внятно объяснить тетушке, что в ее поступке
нет ничего плохого, что она непременно вернется домой после Нового года
живой, невредимой, а главное — долго потом никуда от нее не уедет.
Теперь предстояло самое сложное: сообщить Джуди и Виктору, что они остаются
рулить ее бизнесом, а она уезжает. Но как бы Одри ни готовилась к этому
разговору, как бы ни придумывала самые сильные аргументы, реакция подруги
все равно шокировала ее.
Джуди, которой Одри рассказала о своих намерениях, сидя в их с Виктором
гостиной, не пожелала слышать разумных доводов, она просто начала кричать:
— Я тебя никуда не пущу! Я тебя к трубе прикую наручниками! Будешь
сидеть у меня в ванной, пока дурь не выйдет!
Виктор проявил удивительное единодушие со своей будущей женой и тоже
принялся ее отговаривать.
— То есть ты всю эту кашу заварила, а теперь — в кусты?
— Да, я знаю.
— Что ты знаешь? — надрывалась Джуди.
— Я знаю, это — плохо, но так — хорошо.
— Удивительная мысль. Я, пожалуй, запишу, чтобы детям потом показать.
— Чьим?
— Твоим!
— Одри, — снова включился Виктор, — ты нам нужна. И дело не
только в бизнесе, он и так продержится, не надо тебе выходить из
учредителей. Но ты сама-то понимаешь, что совершаешь ошибку?
Одри сидела молча. Для нее все было решено, вопрос только заключался во
времени: если они будут разглагольствовать слишком долго, она не успеет
собрать вещи к завтрашнему самолету. Она внимательно изучала азиатский
орнамент на паркете. Ну вот, снова арабская вязь, снова знакомые слова,
знакомые символы, песок, ночной Каир, жуки и шум моря...
— Это бесполезно. — заключил Виктор, помахав у нее перед глазами
рукой. — Не реагирует. Она уже в Израиле.
— Тебя там убьют! — закричала Джуди.
Одри очнулась:
— Что? А, это — к лучшему.
— Одри, ну пожалуйста, — Джуди опустилась на корточки перед
креслом подруги, чтобы хоть так заглянуть ей в лицо, — Одри, ты как
будто серьезно нездорова. Перестань себя истязать. Тебе нельзя в таком
состоянии ехать в чужую страну. Мне страшно за тебя. Мне кажется, что мы еще
не скоро увидимся.
— Все. Джуди, мне приятно было вас повидать, но уже пора домой. Поздно
становится. Завтра самолет.
— Одри, черт побери! Ты еще можешь воспринимать, что происходит
вокруг?! Не езди, у меня плохое предчувствие!
Одри встала, натянула куртку и направилась к двери, жестом отсекая любые
вопросы.
— Ты должна быть здесь! Том скоро вернется, все встанет на свои места.
— Пока, Джуди!
Тетушкины слезы было выдержать гораздо легче, потому что вечером у Одри уже
не осталось сил на переживания и сопереживания. Чувства как будто стерлись и
перешли в иное качество — холодную готовность. Одри больше не переживала, не
боялась, не любила, не ждала ничего. Она просто выполняла поставленную
задачу. Ничего-ничего. Вот ей сделают гражданство, и можно будет стать
хайелет
. Нет, в армию ее, кажется, уже не возьмут по возрасту. А можно
просто выйти замуж за какого-нибудь израильтянина, нарожать детей и остаться
там навсегда. Какая ей теперь разница, за кого выходить замуж? Она, может
быть, всю жизнь ждала Тома... Вот и дождалась! Все. Хватит об этом думать.
В аэропорту было удивительно многолюдно. Два рейса только что задержали из-
за нелетной погоды, и посетители бара, куда Одри зашла выпить кофе перед
дорогой, поглядывали то на часы, то в огромные окна, через которые было
видно, как постепенно утихает снежный ветер и словно бы обещает выглянуть
солнце.
— Значит — судьба, — сказала Одри официанту и, оставив мелочь,
встала из-за стола.
— Конечно судьба! Все у вас будет хорошо, девушка!
— В самом деле? — зло спросила она.
— Правда. И очень скоро! Я умею читать по лицам.
— Ну-ну.
Она зашагала в сторону регистрации. Багаж в виде двух чемоданов уже уехал,
теперь на ее плече висел только маленький кожаный рюкзачок, с которым она
когда-то ходила на лекции.
Этот рюкзачок Том и узнал. А потом и она увидела Тома, только что сошедшего
с какого-то рейса. Они остановились посреди зала, молча глядя друг другу в
глаза. Том шагнул к ней.
— Ты! Ты... Ты опять прежняя! — Он прошелся взглядом по ее
фигуре. — И даже рюкзак! Одри. Я прилетел к тебе. Только к тебе. Я
больше никуда...
— Вот и славно. Тебя, кажется, встречает мама? — Одри кивнула на
статную даму, стоявшую чуть в стороне, которая смерила ее презрительным
взором и отвернулась.
— Мама? Какая мама? — Он видел только Одри. — Я люблю тебя.
Одри. Делай со мной, что хочешь! Все. Я вернулся. Я — твой.
Она даже ничего не почувствовала. Совсем ничего.
— Вот и славно, — повторила она.
— Что славно?
— Да все — славно. Дай мне пройти, я опаздываю на регистрацию.
— Какую регистрацию? — Том мотнул головой, словно вынырнул из
гипноза. — Куда ты?
— Извините! — Одри отодвинула его рукой со своего пути. —
Меня ждут на работе!
— Одри, да что происходит? Любимая моя, ну пожалуйста, не надо
так... — Он обнял ее и закружил, оторвав от пола. — Какая ты стала
легкая!
— Том. — Она спокойно посмотрела ему в глаза. Удивительно, но ее и
вправду больше ничего не тревожит! — Том. Ты сейчас меня не понял.
— Что не понял? — Он гладил ее коротенькие волосы, теребил любимую
кисточку на шее. — Я все сделаю, только не прогоняй меня. И не уходи
сама.
— Том. Я сейчас не тебя встречать пришла. Я сейчас улетаю в другую
страну.
— В другую страну? — тихо проговорил он и сошел с лица.
— В другую. Страну. — Она четко разделяла слова. — На пэ! Эм!
Жэ!
— Что?
— Насовсем, значит! Мне было очень приятно с тобой общаться. Думаю, это
останется одним из самых лучших воспоминаний моей молодости. Прощай.
10
Море шептало по-зимнему. Те, кто слышал зимнее море, знают, как сильно его
голос отличается от обычного, летне-курортного. Одри бродила по берегу и
слушала этот шепот. Сезон закрыт, только местные жители и случайные
заблудшие души, вроде нее, ищут покоя и смысла на земле обетованной. Конец
декабря. Завтра в Штатах все ее друзья будут отмечать Новый год, а она —
здесь.
На окраине дикого пляжа, среди обросших зеленью скал Одри прокладывала свой
новый путь по узкой ленте песка под обрывом. Она больше ни о чем не думала,
ни о чем не жалела, только подставляла лицо теплому сырому ветру и
выталкивала из себя воспоминания, обиду, боль, чтобы они улетали вместе с
потоками воздуха. Ей больше ничего не нужно. Она дошла до последней стадии
морального опустошения, за которой вполне возможно последовало бы и
моральное истощение, а это уже — клинический диагноз. Впрочем, в Израиле
даже в ее состоянии бояться нечего: медицина здесь самая лучшая, хотя и
самая платная.
Вдруг откуда-то сверху, со скалы стали доноситься громкие веселые голоса,
смех и радостные крики. В нескольких метрах от береговой косы что-то громко
шлепнулось в воду. Через секунду предмет вынырнул и поплыл по волнам: им
оказался свадебный букет. На этой скале считалось хорошей приметой выпить за
счастье молодых и бросить букет в воду. Удачно она попала! И хорошо, что
скала нависает над головой, а то вслед за букетом может полететь вниз что-
нибудь и потяжелее...
Одри вздохнула. Нет, она пока еще держала себя в руках, но что-то
надломилось в ней, что-то надорвалось... Если когда-нибудь рана зарастет,
значит, и она со временем покроется корой и станет новой, другой Одри. Если
нет — она будет еще долго метаться в поисках истины, но так и останется,
словно калека, в вечной боязни наступить на болевую точку. И в том и в
другом случае нужно время. Время лечит. Одри улыбнулась: особенно в Израиле,
где самая лучшая медицина...
За полтора месяца, проведенных здесь, когда она еще не знала главной
новости, ей несколько раз удалось съездить в Каир. Теперь это не было так
страшно и неприятно, наоборот: Одри впала в какую-то злобную эйфорию и
нарочно подвергала себя риску, работала по двадцать четыре часа в сутки,
стараясь поменьше оставаться одна. Ее невозможно было вытащить из офиса до
полуночи. Она сама напрашивалась везде, куда только можно было поехать. В
Каир, в Саудовскую Аравию — пожалуйста! В преисподнюю, к черту на рога — с
удовольствием!
— Я! Я! Я хочу! Я поеду! — кричала она с напускным весельем и
жестью в глазах. — Меня не волнует гонорар, я совершенствуюсь в
языке! — Так она объясняла свою готовность.
— Мне кажется, дело не в языке... Ну раз уж так хочется —
поезжай, — вздыхал ее непосредственный здешний начальник, еще с лета
влюбленный в ее длинные загорелые ноги и прекрасно видевший, что с девушкой
творится что-то не то.
Но стоило только ей закрыться в номере, как снова наваливалась обида и...
Том, Том, Том... Она специально, до полного изнеможения выматывала себя за
день и вечер, чтобы, придя к себе, рухнуть на кровать и отключиться от всего
земного... Но это не всегда получалось. Теперь ей все меньше хотелось спать
по ночам, иногда хватало даже полутора часов, чтобы, отработав двойную норму
за день, бодро вскочить ранним утром и уехать еще на сутки в Египет... Одри
чувствовала чудовищное напряжение, которое гнало ее вперед, вперед, вперед.
К чему? Или — от чего?..
Ответ пришел неделю назад, в солнечное воскресное утро, когда она, едва
успев проснуться, стремительно побежала в ванную и опустошила там свой
желудок. Вслед за приступом тошноты последовало страшное открытие: она
беременна. Подняв к зеркалу измученное лицо с округлившимися от ужаса
глазами, Одри кивнула себе и сказала:
— Поздравляю! Вот теперь начались настоящие проблемы.
В ее памяти стали проноситься тысячи мелочей, изумлявших ее последнее время,
много странностей в своем теле, которых раньше она никогда не замечала, и в
конце концов эта полная потеря аппетита и легкие приступы тошноты по утрам,
которые она принимала за проявление депрессии и усталости...
Вот это да! — думала она в ужасе. А ведь отец ребенка — Том. У нее
больше не было никого, целых... да с самого Израиля! Но он не поверит. Он
никогда ей не поверит и не примет этого ребенка. Ведь свежая история с
дочкой еще не закончилась, и неизвестно, как Том относится к этой истории,
скорее всего, сильно переживает, поэтому и не явился на развод... Сотни,
тысячи мыслей проносились у нее в голове в то утро, перепутываясь друг с
другом и извиваясь, словно клубок змей. Нет, Тому ничего нельзя сообщать. Он
ничего не узнает.
Она будет сама... Она будет одна... Она родит ребенка здесь, и он станет
гражданином Израиля. И вот тогда у нее действительно будет повод остаться
тут навсегда. Следующая мысль окатила ее новой волной ужаса: рожать ей
придется летом. Летом! Нет, это будет невыносимо. А с работы ее уволят:
зачем нужна беременная переводчица, которую даже в Каир не свозишь? Вот это
да!.. Вот это она попала!..
Но в то же время Одри сразу поняла, что ей нельзя, ни в коем случае нельзя
возвращаться в Детройт! Это будет полный провал и капитуляция. Тем более что
Том, наверное, еще не развелся. А может, и никогда не разведется.
...Визиты в аптеку, а потом в частную клинику не принесли облегчения:
— Поздравляю вас, деточка, — сказала седенькая благообразная старушка-
врач, — на мой взгляд: шесть-восемь недель.
— К-каких недель? — У Одри разом пересохло во рту, но она уже и
так поняла каких.
— Вашему... вашей... в общем, ребеночку.
— Прямо вот так вот, да? — Она почему-то заискивающе посмотрела на
старушку.
— Прямо вот так вот!
— А тут ничего нельзя перепутать?
— Ну... пол ребенка можно перепутать. На таких ранних сроках... А вот
то, что вы беременны, — это точно. Но мне почему-то кажется, —
врач улыбнулась, — у вас будет чудесный мальчик.
— Мне почему-то тоже так кажется. А где можно сделать аборт?
— Да вы что!!!
— Что?
— Вам двадцать семь лет, когда родите — будет двадцать восемь. Ну
неужели совсем нельзя ничего сделать, чтобы оставить ребенка?..
— Я не смогу...
— Ерунда! Есть у вас родители, в конце концов?
— Никого у меня нет. Одна я. А в январе закончится командировка, и я
улечу в Штаты. — Одри подняла глаза к потолку, чтобы слезы не вытекали.
— Надо же, я думала, что вы — местная. Так хорошо говорите... Ну я не
знаю. Вы все равно не ломайте дров. Взвесьте все как следует. Может, друзья
помогут?.. — Старушка помолчала и, неожиданно перейдя на
ты
,
добавила: — Нельзя так сразу от всего отказываться. Может, это — твой
последний шанс быть счастливой.
— Спасибо, я подумаю.
Вечером того же дня позвонила Джуди, у которой, видно, был нюх на проблемы.
Она с подозрением в голосе долго выспрашивала, как Одри себя чувствует, не
похудела ли еще больше, не стоит ли ей вернуться... и так далее. Они
расточительно долго говорили на светские темы об израильской зиме... А
почему бы и нет? — подумала тогда Одри. Если уж Джуди не поможет,
значит, ребенку не суждено родиться вообще!
— Ну вот, а я говорю ему: ни за что не продам свою квартиру! И если
ты...
— Джуди, я беременна.
— ...а он мне...
— Джуди, ты меня слышишь? Я беременна!
На том конце провода воцарилась недолгая, но очень глубокая пауза.
— Что-о?!! — взревела Джуди.
— Да, вот так.
— Подожди-подожди. Что это значит?
— Такое, в общем, бывает в природе. Люди размножаются.
— Понятно, а это серьезно?
— Серьезней не бывает. Шесть-восемь недель.
— Ты посчитала?
— Что я посчитала! Это мне врач сказал. Хотя тут и считать нечего.
— Это — трое суток в Швейцарии, когда вы оба потеряли голову.
— Да. — Одри неосознанно закрыла ладонью лицо, как будто Джуди
могла ее видеть. Ей и сейчас становилось не по себе, когда она вспоминала то
время.
Я. Тебя. Люблю
. Нет, это невыносимо!
— ...Слышишь? Завтра же!
— Что завтра же?
— Ты меня не слушаешь? Завтра же я прилетаю, разрываю собственными
руками твой чертов контракт и увожу тебя домой.
— А зачем?
— А ты что собралась делать?
— Оставаться здесь. Я только хотела попросить, чтобы вы с Виктором...
— Мы с Виктором завтра надерем тебе уши, а сейчас — пакуй вещи!
— Джуди, я никуда не поеду. По крайней мере, до середины января.
Знаешь, я прекрасно себя чувствую, мне не нужно никакой помощи сейчас.
Только Тому не проболтайся.
— Не проболтаться?! А ты не думаешь, что он обязан знать?
— Нет. Нет, Джуди, иначе вы меня никогда не увидите, я сбегу в
наложницы к какому-нибудь сирийцу. Том не поверит! Ты же сама рассказывала
про дочку.
— Но у тебя-то — его ребенок! Знаешь, Одри, а я почему-то уверена, что
поверит. И обрадуется.
— Нет.
— Но почему?
— Потому что ты ему ничего не скажешь. И он ничего не узнает. Поэтому —
не поверит и не обрадуется. Вообще ничего не будет.
— Одри! Он развелся в эту среду!
— Ну и что? — как можно равнодушнее спросила она.
— Он приходил ко мне. Спрашивал, как у тебя дела. Просил передать
привет.
— Ах, привет? Отлично!
— Одри, но ты же сказала, что он тебя больше не волнует? Тогда спокойно
расскажи ему про ребен
...Закладка в соц.сетях
