Жанр: Любовные романы
Бремя прошлого
... Внешность не была для Финна предметом особого тщеславия, но в ту первую
неделю в Нью-Йорке он получил суровый урок, когда все смеялись над его
дешевым топорным костюмом и целлулоидным воротничком. Теперь он всегда
одевался во все самое лучшее и считал, что неизменно вызывает к себе
уважение. Швейцары, чья работа когда-то была для него желанной, спешили
распахнуть перед ним двери, метрдотели кланялись ему, а хорошенькие женщины
восхищенно смотрели ему вслед. И что самое главное, друзья Корнелиуса
Джеймса относились к нему если не совсем как к равному — ведь у него, с
точки зрения уолстритского истеблишмента, было два недостатка: он был
ирландцем и католиком, — то по меньшей мере с отдававшим завистью
уважением. Корнелиус доказал своим жене и друзьям, что из свиного уха можно
сделать шелковую дамскую сумочку, и невежественный выскочка-ирландец был
теперь ловким бизнесменом, чья сообразительность позволила ему удачно
провернуть несколько крупных дел.
Коринна лениво зевала. Финн был чрезвычайно энергичным любовником, и ей не
нужно было ничего другого, лишь бы прижаться к его жилистому телу и проспать
весь вечер. А потом, может быть, после легкого ужина и одного-двух бокалов
вина еще немного заняться восхитительной любовью. Однако с Финном все было
совсем по-другому: он жил несколькими жизнями и, как она подозревала, у него
бывало одновременно по нескольку женщин. Фактически он оставался тайной. Но
все же был так красив, что, просто глядя на него, она таяла от желания.
— Вы очень утонченны, мой дорогой, — говорила она, с восхищением
глядя на то, как он застегивал пиджак.
Финн накинул на плечи пальто с бархатным воротником и с благодарностью во взгляде улыбнулся Коринне.
— Я еду в оперу, — сказал он, целуя ее спутанные светлые
волосы. — И из-за вас опаздываю.
Он обмотал вокруг шеи длинное белое шелковое кашне, коснулся пальцами
цилиндра и быстро направился к двери.
Подозвав кеб, Финн вспомнил свой первый день в Нью-Йорке, когда он шел по
Уолл-стрит, истекая потом и натирая ноги новыми жесткими ботинками. И все же
ни достаточно большие деньги, которые он уже сделал, ни успех, ни прекрасная
одежда, которая была на нем, не могли заставить его забыть, какой дешевкой
он себя чувствовал, услышав за спиной насмешливое хихиканье. И это было
более чем справедливо, говорил он себе, пока кеб вез его в Метрополитен
Опера. Он никогда не отделается от этого клейма трущоб. Нищета и невежество
были похожи на никогда не заживающую рану, и память о тысяче оскорблений и
унижений по-прежнему растравляла его сознание. Делать деньги, много денег,
больше, чем можно себе представить, — вот что было единственным
занятием, которое в один прекрасный день могло бы залечить эту рану. Но для
этого ему нужно было стать богаче отца Лилли.
В опере он был впервые. Итальянская труппа миланского театра Ла Скала,
гастролировавшая в Америке, давала
Севильского цирюльника
Россини.
— И вы здесь, мой мальчик, — через толпу к нему подошел Корнелиус
Джеймс под руку со своей женой Беатрис, блиставшей бриллиантовой тиарой.
Публика на премьере состояла из одних знаменитостей и людей, принадлежавших
к высшему обществу, и хотя сам Корнелиус Джеймс не был аристократом, он был
знаком с большинством из них.
Он отвел Финна в тихий угол и сказал:
— Мне нужно кое-что сказать вам, дорогой мальчик. Мы с Беатрис говорили
об этом и пришли к выводу, что наш эксперимент оказался более чем успешным.
Вы стали активом фирмы
Джеймс энд компании
и меньше чем за пять лет
превратились из полуграмотного парня в преуспевающего, нашедшего свое место
в обществе молодого человека. Мы считаем, что вы заслуживаете
вознаграждения. Я приобрел для вас место на Нью-Йоркской фондовой бирже. С
завтрашнего дня вы станете членом одного из самых элитных деловых учреждений
страны. У меня нет сына, который мог бы наследовать мой бизнес, и поэтому,
когда я умру — если вы будете продолжать работать так же энергично — я
намерен завещать вам президентское место в фирме
Джеймс энд компании
.
Ошеломленный, Финн не отрывал глаз от босса. Он недоверчиво покачал головой
и проговорил:
— Сэр, я не достоин такой чести.
— Да, пока это так. Сначала вы должны доказать мне, что достойны
этого. — Он по-отечески похлопал Финна по плечу. — Место на бирже
— это только начало.
— Я глубоко благодарен вам, сэр, — проговорил Финн. — И
постараюсь не обмануть вашего доверия.
Следующим утром Финн снял баснословно дорогую квартиру на углу Пятой авеню и
Сорок второй улицы, которую раньше не мог себе позволить. Когда-нибудь он
станет президентом фирмы
Джеймс энд компании
, и это было единственным, что
заставило его пойти на такой шаг. Он наполнил свой бар шампанским и икрой,
стенной платяной шкаф набил самыми изысканными костюмами, а постель —
красивыми женщинами. Наконец-то Финн О'Киффи шагнул в мир, на какое-то время
вычеркнув из памяти прошлое. Но был ли он счастлив? Финн смущенно покачал
головой. Ответа на этот вопрос у него не было.
35
За восемь лет, что он уехал от Джекоба де Лоури, Нэд Шеридан прочно
утвердился в театре, хотя проводил много времени вне города. Он исколесил
всю Америку вдоль и поперек. Потом были Канада и с полдюжины гастролей по
Европе, в том числе он играл в своем любимом Лондоне, где его принимали
почти так же восторженно, как и его коллегу, звезду Виолу Аллен,
отличавшуюся той тонкой красотой, которую так обожают англичане. Он получал
предложения от всех крупных антрепренеров, и каждую неделю ему присылали по
дюжине рукописей новых пьес.
Нэд Шеридан снял роскошные апартаменты на углу Пятой авеню и Тридцать
восьмой улицы, где поселился вместе с прелестной, обожавшей его девушкой
Мэри Энн Ли.
Ей было двадцать два года и, подобно Нэду, она хотела быть актрисой с тех
самых пор, когда была девочкой в Милуоки. Театр был в крови у ее дяди; его
мать-аргентинка была танцовщицей, и он брал свою маленькую племянницу с
собой на каждое представление, которое случалось в небольшом городишке.
Дядя умер, когда ей было тринадцать лет, и театра больше не было, но
маленькая Мэри Энн уже была захвачена этим нереальным миром. Она дождалась,
когда ей исполнится шестнадцать, удрала из дому с двадцатью долларами в
кармане и вскоре поступила в труппу Джорджа Тайлера
Мисс Филадельфия
,
разъезжавшую по всей стране и постоянно пребывавшую на грани финансовой
катастрофы.
Когда
Мисс Филадельфия
окончательно прогорела или, правильнее сказать,
просто рухнула, Мэри Энн нашла себе другую работу в подобной бродячей труппе
и пару лет моталась с нею.
Ей исполнилось восемнадцать, когда она оказалась без работы в Балтиморе, где
труппа потерпела неудачу, а ее администраторы быстро смылись, не заплатив ни
долгов, ни жалованья актерам. У нее было пять долларов, несколько пар
поношенных пуантов и немного одежды. Всего этого не хватало на то, чтобы
вернуться в Нью-Йорк, и она нашла работу официантки в крупнейшем отеле
города. Она подавала там кофе и яйца на завтрак процветавшим джентльменам-
путешественникам. Однажды утром в столовую явился Харрисон Роббинс и,
заказав яичницу из двух яиц, бекон и тост, уткнулся в газету.
Мэри Энн сразу же его узнала. Фотографии его не сходили в ту неделю со
страниц местных газет вместе с портретом его клиента, красивого и очень
знаменитого актера Нэда Шеридана, и она поняла, что если кто-то и мог бы
помочь ей найти работу, то это именно он.
— Простите меня, сэр, — заговорила она, в смущении остановившись у
его столика с зажатым в обеих руках кофейником.
Харрисон взглянул на нее, оторвавшись от газеты, и сразу отметил, что
девушка была прелестна. Он улыбнулся.
— Господин Роббинс, сэр, — торопливо заговорила она, — я
актриса. Правда, пока всего лишь из кордебалета. Я села на мель здесь, в
Балтиморе, когда шоу потерпело крах и менеджер оставил нас всех без
жалованья. Мне нужна работа, сэр, и я подумала, не могли бы вы как-нибудь
мне помочь? Какая угодно работа. Я могу работать за кулисами, гладить
костюмы, или... одним словом, могу делать все... все, что угодно...
— Приходите ко мне в театр сегодня после полудня. Примерно в половине
третьего, — сказал он, снова утыкаясь в газету. — Я постараюсь
найти что-нибудь для вас, хотя, возможно, и не за такие деньги, которые вы
получаете, работая официанткой.
Это для нее не имело значения. Мэри Энн была готова пойти на какие угодно
условия, лишь бы снова быть ближе к сцене, а не подавать кому-то каждое утро
кофе и сок. В тот день шел проливной дождь, туфли ее протекли, а тонкое
пальто промокло насквозь за те десять минут, которые ей понадобились, чтобы
дойти до театра. Она сказала швейцару, что ей назначил встречу господин
Роббинс, и в хлюпавших от воды туфлях, моргая от капель, стекавших с мокрых
волос ей в глаза, направилась по указанному ей коридору в уборную господина
Шеридана, где должна была встретиться с Роббинсом.
— Войдите, — прозвучал в ответ на ее стук в дверь очень приятный,
глубокий голос.
Мэри Энн открыла дверь и остановилась. С ее одежды на роскошный ковер
стекали капли воды. У нее отнялся язык, когда она взглянула в глаза
красивейшего из мужчин, каких ей когда-либо приходилось видеть.
— У вас вид, как у вытащенного из воды котенка, — весело сказал
он. — Кто же вы, черт возьми, такая?
— Мэри Энн Ли, сэр, — ответила она, отчаянно пытаясь стряхнуть с
волос капли воды и обдав его при этом брызгами.
В эту минуту в уборную ворвался Харрисон Роббинс, размахивая телеграммой.
— Мы убедили их, Нэд! — с ликованием воскликнул он. — Фроман
согласился. Турне с полным шекспировским репертуаром.
Как вам это
понравится
,
Гамлет
и
Король Лир
. Высшая категория оплаты, двенадцать
самых лучших театров по всей стране, и в завершение турне — Бродвей! Самый
лучший художник, костюмы из Милана и вам предстоит самому выбрать актерский
состав. Ей-богу, старина, мы получили все, чего хотели. Наконец-то
исполняется ваша мечта.
Нэд посмотрел на Мэри Энн и объяснил:
— Всегда говорили, что я не смогу играть роли в пьесах Шекспира. Теперь
у меня появился шанс показать свои способности. Может быть, эту удачу принес
мне промокший черный котенок, перебежавший дорогу.
— Она надеется получить работу, — смеясь, проговорил Харри.
— Она ее уже получила, — возразил Нэд, — став моим
талисманом, приносящим удачу. И отправится с нами в шекспировское турне.
Он снова посмотрел на девушку, теперь более пристально, и добавил, думая при
этом о Лилли:
— Кроме того, она напоминает мне девушку, которую я когда-то знал, давным-
давно.
Как-то печально поведя плечами, он снова склонился над рукописью пьесы,
словно забыв о Мэри Энн.
Так Лаки была принята в труппу Шеридана в качестве помощницы заведующей
костюмерной, с привлечением иногда на немые роли. Постепенно Нэд Шеридан
почувствовал, что его тянет к ней. Он говорил себе, что это просто потому,
что она напоминает ему его ирландку Лилли — так же свежа, скромна и
очаровательна, — но прошло немного времени, и они стали любовниками.
Мэри Энн поселилась в новой купленной Нэдом квартире, и ее амбиции были
удовлетворены ролью его любовницы. Она была по-прежнему скромна, но ее знал
весь Бродвей, а в театре все знали, что она любовница Нэда. Он не предлагал
ей выйти за него замуж, хотя отчасти допускал возможность этого в будущем,
но каждый раз, когда склонялся к этому, говорил себе:
Нет, в один
прекрасный день я могу найти Лилли
.
Он часто встречался с сыном Лилли, темноволосым замкнутым мальчиком, ничем
не похожим на нее и никогда не проявлявшим ни к кому никакого расположения.
Но найти Лилли Нэду по-прежнему не удавалось, хотя он, когда она исчезла,
год с лишним держал для этого частного детектива. Лилли исчезла бесследно. О
ней ничего не было известно уже восемь лет, и единственной ниточкой,
связывавшей ее с его кругом, были денежные переводы по тысяче долларов,
которые его мать получала, от нее на ребенка, каждый раз из разных городов —
от Сент-Луи до Чикаго.
Мэри Энн с Нэдом прожили вместе четыре года, и в тот вечер у него была
очередная крупная премьера. Подготовка к новой роли не обошлась без
волнений: ведущая актриса ушла из театра и только за неделю до премьеры была
заменена темпераментной и малоизвестной Джулиет Скотт. Нэд мрачно спрашивал
себя, не кончится ли этим спектаклем его успех, когда отправлялся на
генеральную репетицию. Впервые в жизни он не ждал с нетерпением первого
представления, и, что бы ни говорил Харрисон, дурное предчувствие отравляло
ему весь день.
Хотя уже пахло весной и каштаны были усыпаны набухшими почками, а воздух
напоен ароматом сирени, на Лилли Адамс была пелерина из золотистых соболей,
когда она совершала свою обычную прогулку в карете по чарующим улицам Бэк-
Бэй и Бикон-Хилл. Дорогой экипаж сверкал лаком ее любимого лилового цвета, а
сиденье было обито светло-серой замшей. Одежда кучера была также серебристо-
серой, и он правил парой превосходных, высоко вскидывавших ноги серых
выездных лошадей.
Самыми трудными были осенние и зимние месяцы, когда ее муж был занят своими
лекциями и встречами с коллегами. Даже когда он был дома, он безотрывно
погружался в свои книги. Время от времени Джон Адамс приглашал к обеду
приезжавших в Бостон иностранных ученых. Им не было известно, что свет
подверг Лилли остракизму, и они ожидали увидеть в его доме гостей —
грациозных молодых девушек в дорогих платьях и изысканных украшениях. Но на
этих приемах никогда не было ни одной женщины, кроме хозяйки дома, которая
оставляла их в библиотеке с бокалами портвейна и с сигарами.
Каждую зиму Лилли почти сходила с ума от скуки. К октябрю ее охватывало
мрачное уныние, не покидавшее ее до июня, когда они отправлялись на все лето
в Европу.
Лилли находилась в Бостоне уже восемь лет, из которых шесть была госпожой
Джон Портер Адамс, и каждый год чувствовала свое одиночество острее, чем
раньше. Она была замужем за культурным человеком, занятым собственными
делами и, видимо, считавшим, что у нее есть своя компания, как у него
самого, и что она совершенно счастлива, бесконечно перелистывая зимними
вечерами книги, сидя у камина или вышивая очередную подушку для столовой,
как это всегда делала его собственная мать. Разница была лишь в том, что его
мать и отец любили друг друга.
Эти долгие зимы она жила письмами от своей сестры. Лилли посылала ей в ответ
бесконечные страницы исписанной бумаги, во всех подробностях описывая свою
жизнь как заполненную развлечениями и весельем, друзьями и покупками. Она
выдумывала жизнь, которой на самом деле не было. Единственной правдой в ее
письмах к сестре было то, что она замужем за богатым, добрым, старым
человеком, что у них прекрасный дом в престижном районе Бостона и что через
брак она породнилась с некоторыми из лучших старых семейств страны.
Каждый раз, когда они уезжали в Европу, Лилли строила планы, как бы ей
встретиться с сестрой, но пока безуспешно. Они всегда ездили в Италию и во
Францию, а Сил в это время уже возвращалась на лето в Арднаварнху, и лорд
Молино никогда и никуда ее не отпустил бы.
В эти итальянские летние месяцы Лилли преображалась, становясь совершенно
другой женщиной. Под теплым тосканским солнцем ее молодость расцветала
снова. Она пила молодое красное вино, ела крупные зеленые маслины и
помидоры, хлеб, выпеченный в большой печи деревенским хлебопеком, и удила
рыбу. Она носила блузки с глубоким вырезом и тонкие хлопчатобумажные юбки,
подвертывая их еще выше, когда карабкалась на зеленые, поросшие тимьяном
холмы. Ходила босиком, распустив свои длинные волосы, по холодным мраморным
террасам особняков четырнадцатого века и скользила в гондоле под сказочными
мостами по каналам Венеции. Но постоянно Лилли чувствовала себя отверженной,
с тоской наблюдая проходящий мимо парад жизни.
Во время этих летних поездок по Европе она снова превращалась в молодую
девушку, а ее добрый муж казался еще старше. Он становился все более
замкнутым, поглощенный поисками редких изданий и рукописей, тогда как она
жаждала жизни. Кровь бурлила в ее словно ссыхавшихся на зиму венах, как
молодое красное вино Италии, и хотя ее пугала даже мысль о самом невинном
флирте, ее оценивающий взгляд то и дело останавливался на каком-нибудь
красивом юноше со смуглой кожей, и она думала о том, кто он и что бы он
сказал, если бы она с ним заговорила, что бы сделал, если бы она сказала
ему:
Я так одинока. Помогите мне
.
Муж ее не был пылкой натурой, а она была молода и так хотела быть любимой...
Но, разумеется, она никогда не заговаривала с красивыми молодыми
итальянцами. В октябре она уже снова была в Бостоне, демонстрируя своими
послеполуденными прогулками в карете, полное безразличие к тому, что о ней
думают в высшем свете, и проводя бессонные ночи за бесконечными
размышлениями об ошибке, завлекшей ее в эту золотую клетку. Она засыпала
лишь на рассвете, когда солнечные лучи начинали пробиваться сквозь гардины
на окнах, и всегда ей снилась Арднаварнха. И только во сне она бывала
счастлива.
На втором году их брака одна молодая женщина пришла в их дом просить работы.
У Лилли не было экономки, она сама отлично знала, как вести хозяйство, и,
тем не менее, отправилась переговорить с нею.
Эта женщина ждала в части дома, отведенной прислуге, рядом с кухней. Она,
волнуясь, стояла в ближайшем к двери углу, словно ожидая, что ее вытолкают
через эту самую дверь, потому что до сих пор никогда нога ее не ступала в
такой великолепный дом. Передник ее был достаточно чистым, но платье было
заношено до грязно-серого цвета, олицетворявшего саму нищету, а вокруг плеч
был повязан тонкий, штопаный шерстяной платок. Лилли понимала, что он не
спасал ее от холода, и могла биться об заклад, что башмаки женщины, хотя и
тщательно начищенные, были изношены до дыр. Сердце ее размякло от жалости, и
она поняла, что предоставит ей работу даже, несмотря на то, что у женщины
едва ли хватит сил поднять тяжелое цинковое ведро с водой.
— Я поняла так, что вы не хотите жить здесь, — мягко сказала
Лилли. — Почему?
— У меня семеро детей, миссис, и я должна смотреть за ними.
— А муж у вас есть?
— Да, муж у меня есть. И у него есть работа. Он приносит домой
двенадцать долларов в неделю, но на этом далеко не уедешь, когда нужно
накормить семь ртов.
И она с горечью в голосе добавила:
— Разумеется, вам всего этого не понять, миссис.
Она взглянула на Лилли, и глаза ее внезапно широко раскрылись.
— Я не могу поверить своим глазам! — воскликнула она. — Это
же вы. Это вы спасли моего мужа на
Хайбернии
.
Упав на колени, женщина вцепилась в платье Лилли и в порыве благодарности
поцеловала его, словно это была не хозяйка дома, а сам Папа Римский.
Лилли в ужасе смотрела на женщину. Поначалу она подумала, что та должна
знать о ребенке, но быстро сообразила, что ей не могло быть известно о ее
беременности. Об этом не знал никто, даже Шериданы, пока она сама не сказала
им об этом. Лилли облегченно вздохнула, радуясь тому, что ее новый,
тщательно сфабрикованный имидж был в безопасности и что Джон ничего не может
узнать. Но она хорошо помнила, как сама боролась за существование, и
растрогалась до глубины души.
— Я не хочу видеть вас служанкой на кухне, — сказала Лилли.
Женщина в отчаянии посмотрела на нее и бросилась к ее ногам.
— Простите меня, миссис, может быть, мне не следовало говорить то, что
я сказала. Я не подумала, что это будет неуместно, я просто хотела
поблагодарить вас.
— Да, не хочу, — продолжала Лилли. — Вы будете моей личной
горничной. Вы получите одежду, и, поскольку вы будете здесь на особом
положении и не будете занимать комнату и пользоваться столом, платить вам я
буду больше.
Лилли поколебалась, разрываемая надвое дилеммой. Она хотела помочь этой
женщине, но знала, что не сможет платить ей больше, чем зарабатывал ее муж,
чтобы тот не чувствовал себя униженным. И она решила:
— Я буду платить вам десять долларов в неделю.
Женщина смотрела на нее ставшими как чайные блюдца глазами. Она посчитала бы
за счастье получать по пять долларов в неделю, занимаясь мытьем полов. Она
не знала, что сказать, и сплела свои натруженные руки, стараясь подавить
слезы благодарности.
— Господь благословит вас за ваше доброе сердце и милосердие,
миссис, — сказала она, когда, наконец, вновь обрела дар речи.
Лилли очень нуждалась как в личной горничной, так и в старшем официанте, и
вот наконец-то ей удалось хоть что-то сделать для своей землячки. Она много
думала об этом. Джон очень богатый человек и в состоянии помогать другим. А
кто нуждается в помощи больше, чем ее соотечественники? Чем больше она об
этом думала, тем больше ей нравилась эта идея, и она уже планировала, как ей
добиться согласия мужа на это.
В тот вечер она надела его любимое голубое бархатное платье и сапфировые
серьги его бабушки. Она велела кухарке приготовить его любимые блюда и после
чудесного обеда легко убедила мужа согласиться ежегодно выделять тысячу
долларов в помощь ее голодавшим соотечественникам. Эти деньги делили между
всеми ирландскими уордами, а чеки направляли их руководителям с просьбой не
упоминать имени Адамса и со специальным условием господина Адамса, чтобы
деньги шли на оказание помощи ирландским женщинам.
Эта ежегодная тысяча долларов в течение четырех лет послужила большим
подспорьем для многих обездоленных женщин, а Мэри О'Дуайер стала
превосходной горничной своей леди. Ее муж развозил в фургоне товары по
магазинам Дэниела, и они считали себя счастливыми людьми. Супруги сняли
более удобный дом на окраине, и благодаря Лилли их дети стали хорошо
питаться и тепло одеваться зимой, и все, кроме самого младшего, ходили в
школу.
Но время все равно тянулось медленно, и хотя как-то после полудня Лилли
обнаружила, что в деревьях уже по-весеннему заиграл сок, умирая от скуки,
она чувствовала себя так, словно кровь высыхает в ее жилах.
Тем же самым утром, когда Нэд Шеридан мрачно думал о перспективе своей
премьеры, которая должна была состояться в этот вечер, Лилли прочла его имя
в театральной колонке
Бостон геральд
.
Нэд Шеридан отказывается
от Шекспира в пользу современной классики
— гласил заголовок
статьи. Газетная страница так задрожала в руках Лилли, что ее удивленный муж
посмотрел на нее и спросил, достаточно ли хорошо она себя чувствует. Но
Лилли едва слышала его вопрос, целиком захваченная содержанием статьи, в
которой говорилось, каким великим актером был Нэд.
Лилли вспоминала, как он говорил ей, что когда-нибудь станет звездой и
попросит ее выйти за него замуж. И она, жалкая порочная дура, отказалась,
так как это означало, что ей пришлось бы оставить при себе ребенка.
Лилли с тоской подумала о том, какой полной и счастливой могла бы быть ее
жизнь в сравнении с теперешним одиноким существованием в золотой клетке, и
поняла, что ничто на свете не помешает ей увидеться с ним.
— Я отправляюсь за покупками, Джон.
— Пожалуйста. Куда вам только вздумается, Лилли.
— В Нью-Йорк, — продолжала она.
— В Нью-Йорк? — удивленно переспросил он.
— Там появился новый дизайнер, женщина из Лондона, последний крик
моды... кроме того, мне будет неплохо встряхнуться. Я скучаю.
Полный благожелательности, он почувствовал себя виноватым в том, что из-за
занятости не уделяет внимания жене.
Двумя часами позже она уже сидела в одиночестве в вагоне нью-йоркского
поезда. Лилли сняла номер в отеле
Пятая авеню
и попросила администратора
прислать горничную, чтобы распаковать ее вещи. Потом она долго нежилась в
ароматизированной ванне и одевалась так тщательно, как если бы готовилась к
встрече с любовником. Лилли надела шелковые чулки, туфли на высоких каблуках
и черное кружевное платье с глубоким вырезом и длинными облегающими
рукавами. Горничная застегнула бесчисленные крошечные, обшитые атласом
пуговицы и в восхищении смотрела на нее в зеркало, перед которым приводила в
порядок ее черные локоны, закалывая их многочисленными булавками со
сверкавшими как звезды бриллиантовыми головками. В дополнение к этому Лилли
надела бриллиантовые сер
...Закладка в соц.сетях
