Жанр: Любовные романы
Бремя прошлого
...иданов так долго не давали никакого имени после того,
как он родился, что даже когда его, наконец, окрестили, его продолжали звать
мальчиком
, и это пристало к нему надолго. Шериданы долго ждали, надеясь на
возвращение Лилли, но, в конце концов, дали ему имя доброго христианина,
основателя методистской церкви Джона Уэсли. Он был высоким, длинноногим
одиннадцатилетним парнем, с черными волосами, с чувственными чертами лица и
темными глазами, обиженным на весь мир. Джон ходил в местную школу, но Элис
Шеридан говорила, что он плохой и невнимательный ученик.
— И все же он хороший мальчик, — добавила она, когда Джулиет
уловила нотку сомнения в ее голосе. Она рассказала Джулиет историю о том,
как его оставила собственная мать и что они воспитывают его как своего сына.
— Может быть, мы слишком балуем его, всегда стараясь чем-нибудь
порадовать, — задумчиво сказала Элис.
Джулиет посмотрела на мальчика, склонившегося над своим домашним заданием, и
увидела, что он решает математическую задачу. Будучи сведущей в математике,
она предложила:
— Позволь взглянуть мне. Может быть, я смогу тебе помочь.
Мальчик поднял глаза от книги и пристально взглянул на нее.
— Я не нуждаюсь в вашей помощи, — злобно прошептал он в ответ.
Холодный взгляд его темных глаз был таким странным, что испуганная Джулиет
выбежала из комнаты. На улице, при ярком солнечном свете, она говорила себе,
что надо было потерять рассудок, чтобы испугаться один-надцатилетиего
мальчика. Но ее потом всегда бросало в дрожь, когда она вспоминала эту
злость в голосе и холодный взгляд.
В октябре они с Нэдом играли в разных пьесах; Нэд, находясь в Бостоне,
репетировал предстоявший спектакль на Бродвее, когда директор сцены сказал,
что его зовут к телефону. Он схватил трубку, ожидая услышать голос Джулиет,
но это была Лилли. Она сказала ему, что звонит из дому, что ей ужасно его не
хватает, просила простить ее и прийти на чашку чая в тот же день пополудни.
Нэд бросил все свои дела, оставил труппу, репетировавшую вместе с ним, и
помчался к ней. Ничто не могло оторвать его от Лилли — ни пожар, ни война,
ни даже его собственная жена Джулиет. Стоило Лилли позвать, как он тут же к
ней явился.
Он чувствовал себя на вершине мира, когда позвонил в дверной колокольчик и
его впустила в дом застенчивая маленькая горничная.
— Мадам в будуаре, — указала она ему на широкую лестницу.
Лилли стояла у окна.
— Я видела, как вы шли по улице, — проговорила она,
улыбаясь. — Почти бежали, словно не могли дождаться, когда войдете в
этот дом.
— Я не мог дождаться, когда снова увижу вас, — ответил Нэд.
Он взглянул на ее округлившийся живот, и у него вырвался стон.
— Это не от Джона, — грустно заметила она.
— А он об этом знает?
Лилли покачала головой.
— Он думает, что ребенок от него. Так лучше. Легче для нас обоих.
Она усталым голосом рассказала ему о Финне и призналась, что поступила как
дура. Нэд взял руки Лилли в свои и поцеловал их.
— Лилли, пусть этот ребенок будет нашим, — проговорил он. —
Вы сделали бы меня счастливейшим из людей.
— Ах, Нэд, ну почему я никогда не думаю перед тем, как на что-то
решиться? Я такая дура. Мне никогда не понять любви. Я никогда не научусь
любить по-настоящему.
Она посмотрела на него исподлобья.
— Вы по-прежнему мой друг? — ее вопрос прозвучал с надеждой.
— Навсегда, — отвечал Нэд, опускаясь перед ней на колени.
В дверь постучала маленькая горничная и вошла в комнату с чайным подносом.
Она помедлила, с недоумением посмотрев на знаменитого актера, стоявшего на
коленях у ног мадам.
— Спасибо, милая, — сказала ей Лилли, — поставьте поднос на
столик.
Они рассмеялись, когда горничная стремительно вышла из комнаты, чтобы
поскорее рассказать на кухне о том, что видела.
— Наверное, ваш приход сильно взволновал моих служанок, — заметила
Лилли, разливая чай. — Впрочем, и меня тоже.
— Когда должен родиться ребенок?
Нэд не мог отвести от нее глаз, думая о том, как хорошо было бы, если бы она
была его женой и это был бы его ребенок.
— На этой неделе, может быть, на следующей, — устало пожала
плечами Лилли. — Хотя Джон, разумеется, думает, что не раньше, чем
через месяц или около того. Для него это будут преждевременные роды.
Она вздохнула, с горечью думая о том, придет ли конец ее лжи и обману.
Лилли, разливая чай, спросила о его жене.
— Джулиет прекрасная актриса, — ответил Нэд, — но у нее
слишком злой язык.
Он ухмыльнулся.
— Думаю, меня ожидают большие трудности.
— Надеюсь, что вы будете очень счастливы, Нэд, но...
— Но — что? — Брови Нэда вопросительно поднялись.
Лилли внезапно испугалась, что может его потерять.
— Не оставляйте меня, хорошо? Обещайте, что всегда будете моим другом.
Обещайте, что всегда придете, если я позову. Я так одинока. Совершенно
одна...
— Обещаю, — ответил он.
На следующей неделе у Лилли начались схватки. Было шесть часов вечера, и
Джона не было дома. Пришел доктор, и Лилли долго уверяла его, что не
доносила ребенка, хотя оба они прекрасно знали, что прошел полный срок.
Доктор не стал ей возражать, и когда, наконец, пришел Джон и спросил, все ли
будет в порядке с женой, поскольку ребенок недоношен, он сказал ему, что все
шло хорошо и для беспокойства нет причин.
Джон всю ночь ходил взад и вперед по своей библиотеке, пока Лилли, скрипя
зубами, мужественно боролась с приступами боли. Через десять часов родился
сын Финна.
Джон с гордостью смотрел на завернутого в кружевную шерстяную шаль ребенка,
лежавшего на руках матери.
— Он похож на вас, Лилли, — воскликнул ее муж.
Но она знала, что это не так. Его черные волосы и дымчато-серые глаза были
точь-в-точь такими, как у его отца.
Однажды вечером, спустя неделю, около восьми часов звякнул дверной
колокольчик, и горничная сообщила Джону, что его хочет видеть господин
Джеймс.
— Зовите, зовите его, — радостно воскликнул хозяин дома.
— Вот это сюрприз, — приветствовал он гостя, шагнув вперед, чтобы
пожать ему руку. — Чему я обязан удовольствием вас видеть?
Финн словно не заметил его протянутой руки.
— Простите, господин Адамс, но я пришел не к вам. Я пришел взглянуть на
своего сына.
Ошеломленный, Джон уставился на Финна, и лицо его посерело. Никаких
объяснений ему не потребовалось, он просто вспомнил долгие визиты Лилли в
Нью-Йорк, ее постоянное раздражение и наконец, то, как она уложила его к
себе в постель, и сопоставил все это с фактом
преждевременных
родов. Он
понял, что его одурачили, и это поразило в самое сердце честного, искреннего
Джона Адамса.
— Я не могу позволить вам увидеть ни Лилли, ни ребенка, — спокойно
ответил он Финну. — И прошу вас уйти из моего дома. Когда Лилли будет
достаточно хорошо себя чувствовать, она, несомненно, свяжется с вами.
— Простите меня, сэр, — печально глядя на него, извинился Финн.
Он смотрел, как Джон пошел к своему любимому креслу у библиотечного камина,
опустился на сиденье и уставился пустым взглядом на языки пламени. Лицо его
было лишено какого-либо выражения. Чтобы согреть руки, он протянул их к
огню.
Финн вышел из комнаты, оставив его одного со своим горем. Выйдя на улицу, он
обогнул угол собственного дома на Луисбург-сквер. Для Лилли это был конец.
Ему оставалось лишь ждать, когда она придет к нему. В том, что она придет,
он не сомневался.
В тот же вечер, позднее, Джон Адамс тихо поднялся по лестнице в комнату
жены. Она спала, и он некоторое время простоял рядом, глядя на Лилли. Он
говорил себе, что надо быть глупцом, чтобы думать, что такую соблазнительную
женщину, как Лилли, никто у него не похитит, у него, так мало знавшего и
понимавшего женщин шестидесятилетнего старика, целиком погруженного в свою
рутинную работу. Он не обращал на нее внимания, думая, что она, такая
молодая и жизнелюбивая, будет сидеть взаперти в его доме, без друзей, без
вечеринок и даже без другой женщины, с которой она могла бы поговорить,
посплетничать. Вот она и бросилась в объятия первого встречного смазливого
молодого человека.
Но простить он ее не мог. Джон положил на столик около кровати только что
написанное письмо, в котором говорил, что на некоторое время уезжает и
просит ее, когда она будет чувствовать себя достаточно хорошо, оставить его
дом вместе с ребенком.
Отец ребенка приходил сюда, желая его увидеть, и я
не сомневаюсь в том, что вы с ним соединитесь
, — таковы были последние
слова этого письма.
Джон взглянул на темноволосого младенца, спавшего так же крепко, как и его
мать, и горько вздохнул, сожалея, что ребенок не его.
Профессор снова поднялся по лестнице и заперся в библиотеке. Он долго сидел
там, думая о том счастье, которое принесла ему Лилли, считая себя счастливым
человеком уже потому, что когда-то назвал ее своей. Она принесла ему за
несколько последних лет больше дружеского внимания и радости, чем он мог
припомнить за всю свою жизнь. И вот теперь с этим все было кончено.
Дрожащей рукой он налил себе еще один стакан портвейна, и когда пил его,
зародившаяся в его сердце боль охватила всю грудь и левую руку, горло
сдавило, и он почувствовал, что задыхается. Стакан выпал из руки, и
пролившееся вино окрасило в темно-красный цвет великолепный светлый ковер.
Хватая ртом воздух, он подумал о Лилли, спавшей на втором этаже, и с усилием
поднялся на ноги. Он хотел взять письмо обратно, любой ценой сохранить ее
около себя. Мысль о том, что он мог ее потерять, была для него невыносима.
Боль становилась все сильнее, его окутала тьма, и, потеряв сознание, он
рухнул на пол.
Горничная обнаружила его лишь утром, когда пришла убирать библиотеку. Она
вскрикнула, увидев его лежавшим на полу, и сначала подумала, что на ковре
кровь. Сбежались остальные служанки, и кто-то послал за доктором. Тот
установил, что господин Адамс умер от сердечного приступа несколько часов
назад.
Лилли проснулась рано и прочла письмо Джона, из которого поняла, что
приходил Финн, чтобы увидеть сына, и что муж просит ее оставить его дом.
Теперь Джон умер, и она знала — он сказал ей об этом несколько лет
назад, — что он оставил все, что имел, включая и этот дом, ей.
Охваченная чувством вины, Лилли горькими слезами оплакивала мужа, а также и
свою долю. Джон был добрым, ласковым мужем, был ее спасением. И теперь он
мертв — из-за нее.
Джона Портера Адамса хоронил весь Бостон. На похороны пришли все те, кто
отказывался принимать профессора и его жену при его жизни, отдавая теперь
ему дань уважения. Но они по-прежнему игнорировали покрытую черной вуалью,
замкнувшуюся в себе вдову, даже не взглянувшую в их сторону. Ходили всякие
слухи о причине его внезапной смерти, в особенности в связи с недавним
рождением его сына и наследника. Служанки сплетничали о постоянных поездках
Лилли в Нью-Йорк, и многие строили догадки, но никто не знал, кто мог быть
этот другой мужчина. И Лилли оказалась дважды осужденной бостонскими леди.
42
Дэн О'Киффи был одним из самых молодых конгрессменов Вашингтона. Гроувер
Кливленд был в Белом доме второй срок и по-прежнему ввязывался в
непрекращавшуюся борьбу с демократами из Таммани-холла. Склонность Кливленда
к независимости восстановила против него даже собственную партию. Но Дэн
О'Киффи также был личностью: он высказывал кому угодно собственное мнение,
боролся не только за интересы ирландских, но и за попранные права всех
других иммигрантов, был борцом против незаконных доходов и чрезмерной защиты
тарифов, и тот часто приглашал его пообедать в Белый дом как официально, так
и в частном порядке.
Дэн считал Белый дом самым величественным из всех когда-либо построенных
зданий. Он родился не в Америке и знал, что ему никогда не бывать
Президентом О'Киффи, хозяином всей этой узорчато-бархатной, хрустально-
канделябровой, обставленной пальмами в кадках роскоши, но питал надежду,
что, может быть, когда-нибудь, когда он женится и будет иметь детей, такая
возможность откроется перед его сыном.
Конгресс заседал всего четыре или пять месяцев в году, и когда на Вашингтон
наваливалась летняя жара, Дэн возвращался в Бостон, чтобы встретиться со
своими избирателями и позаботиться о собственном бизнесе, который
разрастался едва ли не быстрее, чем за этим удавалось следить. Он требовал
от своих служащих двух вещей: честности и преданности. Благодаря своим
мозгам и собственным большим усилиям он теперь держал магазины в сорока
крупных городах — от Восточного побережья до Западного.
Дэн считал себя достаточно крепким парнем, прошедшим долгий путь от
перепродажи часов на деревенских ярмарках до Конгресса. Но он по-прежнему
носил красные подтяжки, ставшие чем-то вроде его фабричной марки, и на
каждой фотографии в газетах или на политических плакатах красовался
неизменно с большими пальцами, засунутыми за лямки этих подтяжек, со
сдвинутым на затылок рыжей головы котелком и с уверенной улыбкой на лице.
У него так и не хватило времени найти себе жену или купить дом. Он по-
прежнему жил в двух комнатах над своим магазином в Бикон-Хилле и, подобно
большинству конгрессменов, на те несколько месяцев, что проводил в
Вашингтоне, снимал меблированную комнату со столом. У него была значительная
сумма денег в банке; его бизнес обеспечил ему некоторое состояние, и его
политическая карьера имела под собой достаточно прочную основу. Но все же у
него до сих пор не было места, которое он мог бы по праву называть своим
домом.
Как конгрессмен от Бостона, Дэн ежедневно читал все массачусетские газеты и
просто не мог пропустить сообщения о внезапной кончине одного из самых
знаменитых бостонских ученых, к тому же принадлежавшего к одному из лучших
семейств Бостона. Он с завистью читал о научных достижениях Джона Портера
Адамса, его ученых степенях, полученных в Гарварде и Оксфорде, и о почестях,
возданных ему коллегами, потому что единственное, что его всегда мучило, так
это то, что у него не было образования.
Читая отчет о похоронах в
Бостон геральд
, он узнал, что список
присутствующих возглавляла госпожа Лилли Адамс и что там же был знаменитый
актер Нэд Шеридан, пришедший поддержать ее в горе. А позднее Дэн вычитал в
небольшой газетенке, что госпожа Адамс, родившая сына всего за несколько
дней до смерти мужа, была не кем иным, как Лилли Молино из Ирландии, а также
что она бывшая экономка господина Адамса, унаследовавшая его огромное
состояние.
Дэн отодвинул обитое потертой кожей кресло, положил ноги на свой письменный
стол, сдвинул на затылок котелок и задумчиво уставился в пространство. Так.
Значит, Лилли Молино вернулась, чтобы снова преследовать Финна, разве нет?
Он схватил газету и перечитал снова все сказанное об ее роскошном доме на
Маунт-Вертон-стрит, о том, что ее покойный муж умер в возрасте шестидесяти
лет и что его сын родился всего за несколько дней до его смерти.
Дэн помнил, что дом Финна стоял на углу Маунт-Вертон-стрит, и задумался над
этим совпадением. Разумеется, его брат Финн не мог, живя так близко от
Лилли, не встретиться с нею. Но он никогда ему об этом не говорил. Финн жил
своей собственной деловой жизнью в Нью-Йорке. Насколько было известно
Дэниелу, через его руки прошла целая вереница блестящих леди, но за все годы
с его губ ни разу не сорвалось имя Лилли. Он не знал, превратилось ли пламя
его любви в ненависть, или полностью выдохлось, но одно знал твердо: он,
Дэн, повидается с Лилли.
Несмотря на то, что Лилли заполнила цветами огромный молчаливый дом на Маунт-Вертон-
стрит и поддерживала яркий огонь в камине, сидя одна за ужином в освещенной
свечами столовой, он по-прежнему казался гробницей всех умерших Адамсов, а
не веселым домом нового сына и наследника, которому суждено носить их имя.
Потому что, как кратко объяснил Финн, когда снова привел ее жизнь к нулю, у
нее не было никакой возможности доказать, что этот ребенок не был сыном ее
мужа. Но насколько она не желала признавать своего первого сына, настолько
обожала второго. Порой, когда особенно бесконечно тянулись дни ее
одиночества, Лилли думала, что ей не для чего было бы жить, не будь у нее
ребенка.
Она назвала своего сына Лайэмом, что было ирландским вариантом имени ее
брата Уильяма, и дала ему второе имя Джон, по мужу. Она отомстила бостонским
аристократам, дав сыну имя одного из знатнейших семейств Ирландии. Она
понимала, что они воспримут это как величайшее унижение, тогда как сама
гордо считала это шагом наверх.
— Эти жалкие, чопорные, трусливые старые дамы вполне уживаются с
изрядной долей ирландской крови в своих венах, — сказала она вслух, так
и не прикоснувшись к ужину.
Последнее время она часто разговаривала сама с собой, — с кем ей еще
было разговаривать? Разве что с ребенком, однако, пока все, что ему
требовалось, это еда. Его няня была довольно бесцеремонной женщиной из
Филадельфии, чувствовавшей превосходство над своей пользовавшейся плохой
репутацией хозяйкой. Лилли могла бы ее уволить, но она очень хорошо
управлялась с ребенком, а Лайэм был ее главной заботой.
Лайэм был ее ставкой на будущее. Теперь у нее было о ком думать, кроме себя
самой. Она будет проводить с ним много времени, тщательно планировать его
жизнь: обучение в школе, в колледже, его карьеру и светскую жизнь, хотя и не
знала, как все будет складываться для него при такой матери, как она. Если,
конечно, в период между настоящим и будущим не произойдет какого-нибудь
чуда.
Но все это относилось к будущему. Она отодвинула эти проблемы на второй план
своего сознания, отставила в сторону тарелку с нетронутой едой и, взяв с
собой стакан вина, перешла в библиотеку.
Звон дверного колокольчика заставил ее вскочить со своего места.
— Кто бы это мог быть? — вслух спросила она себя, потому что никто
никогда не заходил в ее дом, кроме разве доктора. Лилли услышала мужской
голос и в ответ на него приглашение горничной войти. Послышались шаги
горничной по направлению к библиотеке.
Это идет Финн, — с горечью подумала Лилли. — Я убью его
.
Горничная подала ей на серебряном подносе визитную карточку конгрессмена
Дэниела О'Киффи.
Лилли поправила волосы и нервным движением расправила юбку. Она говорила
себе, что если Дэн пришел просить прощения за Финна, то она даст ему ясно
понять, что думает о его бессовестном брате. Скажет ему, что ее отец был
прав, когда говорил, что все О'Киффи не больше чем кучка сладкоречивых
подлецов. С нарастающим раздражением ожидала она появления в библиотеке
горничной с Дэном.
Ей показалось, что он заполнил всю комнату, подходя к ней с распростертыми
руками и с выражением симпатии и восхищения на красивом рыжебородом лице.
Лилли забыла, что Дэн был очень высокого роста. Рыжеволосый, с властной
осанкой, он был не менее красив, чем его брат, но по-иному.
— Мисс Лилли, госпожа Адамс... простите мне визит в такой поздний час
без предварительного звонка по телефону, — заговорил он так, словно они
виделись не далее как накануне. — Но я прочел в
Геральд
о вашей
прискорбной утрате и почувствовал себя обязанным снова вас повидать и
засвидетельствовать свою симпатию.
— Вы говорите, как настоящий политик, Дэн, — отвечала Лилли,
нехотя подавая ему руку. Он склонился к ней с таким светским апломбом, что
она невольно рассмеялась. — Когда я видела вас в последний раз, вы были
покрыты слоем угольной пыли.
Дэн улыбнулся, в свою очередь, вспоминая тот далекий день.
— Я этого не забыл. А вы выглядели, как беспризорный ребенок.
Брошенная, одинокая девочка. Ведь вы были тогда еще ребенком, мисс Лилли.
— Мне было семнадцать лет, достаточно, чтобы понимать, что хорошо, а
что плохо, — с горечью в голосе заметила она.
— Вам мешало ваше воспитание. Вы были отгорожены от мира и реальной
жизни положением и богатством вашей семьи, и большинство из нас это
понимали. Девушки, подобные вам, горя не знали.
Она устало посмотрела на своего собеседника.
— Уж не ваше ли красноречие сделало из вас конгрессмена?
— Оно самое. И еще то, что я обещал бороться за лучшие условия труда,
сокращение рабочего дня и за увеличение заработной платы, а также помощь,
которую я оказывал рабочим и их детям в улучшении их жизни. Вы, наверное, не
слышали о Летнем лагере Дэниела О'Киффи? Туда приезжают дети, живущие в
трущобах; пару недель дышат свежим деревенским воздухом и едят здоровую
пищу. Они содержатся главным образом за мой счет, и мне удается получать для
этих целей кое-что от ирландцев, которые сумели сколотить в Америке свои
состояния. И я признателен за это также и вам, — заключил он, поднимая
на Лилли взгляд, не оставлявший у нее сомнения в том, что он считает себя в
равном с нею положении.
Она вспомнила, что Финн говорил то же самое, и взволнованно заметила:
— Это звучит как что-то очень достойное.
— Разумеется, теперь, когда у вас есть сын, вы понимаете, что значит
быть матерью, иметь возможность правильно его воспитать, обеспечить ему
достойную жизнь.
Лилли вскинула подбородок и взглянула на Дэна, ожидая, что он скажет, что
пришел потому, что Финн просит прощения и хочет быть со своим сыном.
Дэн поколебался, тщательно подбирая слова.
— А тот, другой ребенок, мисс Лилли, — стараясь быть тактичным,
спросил он, — он?..
— Умер, — быстро солгала она, отворачиваясь и краснея.
— Простите меня. Разумеется, он не был сыном моего брата...
— Нет, — с горечью отвечала Лилли, — не был.
Дэн все еще не дошел до цели своего визита, и она резко спросила:
— Почему вы здесь, Дэн? Что вам от меня нужно?
— Сказать правду, я хотел увидеться с вами снова. Я никогда вас не
забывал, и давно простил вам тот вред, который вы мне причинили. Хотел,
чтобы вы просто посмотрели на меня теперь.
Дэн рассмеялся веселым, раскатистым смехом, заполнившим комнату, и она с
облегчением рассмеялась в ответ.
— Но я не хочу обременять вас дольше своим присутствием, мисс
Лилли, — я вижу, что нарушил ваш мирный вечер. И так скоро после...
после всего. Скажите лишь мне, что я могу прийти к вам снова, и я уйду
счастливым человеком.
Он снова взял ее руки в свои огромные лапы и улыбнулся ей светлой, улыбкой.
Сама того не желая, Лилли почувствовала, что улыбается ему в ответ. Она не
была уверена в том, хотелось ли ей этого, но она сказала, что да, конечно,
будет рада видеть его снова. Лилли подумала о Финне и быстро добавила:
— Но поскольку я в трауре и, по правде говоря, не была расположена
принимать посетителей, то это должно быть нашим секретом. Обещайте мне не
говорить об этом ни одной живой душе.
— Никому, — согласился он, поднося ее пальцы к губам, и улыбнулся.
Когда Дэн ушел, Лилли снова уселась перед камином, раздумывая над тем, не
сошла ли она окончательно с ума.
Она согласилась видеться с Дэном О'Киффи. Она, бывшая любовница его брата,
чей сын сейчас спал в детской на втором этаже. Лилли смотрела на огонь, и
десятки всяких мыслей о Финне и Дэне проносились в ее мозгу, но ни одна из
них не обретала законченной формы. Она устало направилась покормить ребенка,
чтобы после этого улечься в свою одинокую постель.
Дэн вернулся домой, в свои две комнаты над магазином, счастливым человеком.
Он огляделся, увидел дешевые безвкусные ковры и уродливую подержанную мебель
и с удивлением подумал о том, как это раньше не замечал, насколько тесным и
убогим было его жилище. И каким бедным в сравнении с величием домов Лилли и
его брата. Он сказал себе, что это не место для человека с его положением, и
уж во всяком случае не место, где такой человек, как он, мог бы принять какую-
нибудь леди.
Утром следующего дня Дэн отправился покупать себе дом. Он хотел иметь его
немедленно, готовым, с мебелью и штатом прислуги, которой он, разумеется,
платил бы повышенное жалование и которая работала бы лишь в течение рабочего
дня, предписанного новыми законами, в издании которых он сам принимал
участие.
Это оказалось делом более трудным, чем он мог предположить. К ирландцам, и в
особенности к ирландским нуворишам, представители верхушки общества, жившие
в богатых кварталах Бостона, относились плохо, и еще хуже к тем из них, кто
был политиком, в о
...Закладка в соц.сетях
