Жанр: Мемуары
Макаров
....."
Собрание кончилось поздно. Коба остался у Савинова ночевать. Хозяин приготовил ему
постель, а сам собрался ложиться на полу.
- Вам на работу завтра, - запротестовал гость, - а потому ложитесь на кровати, а мне
и на полу будет хорошо. Кроме того, - добавил он, - мне еще надо поработать.
Почти всю ночь "товарищ Василий" просидел за столом, а утром В. Савинову первому
Коба прочел "Наказ петербургских рабочих своему рабочему депутату".
"Наказ" был хорошо принят рабочими, и в середине октября 1912 года, посылая Ленину в
редакцию "Социал-демократа" текст "Наказа", Коба писал: "Вот вам проект наказа, уже
принятый Невским Судостроительным (при выборах уполномоченных), Путиловским
(несколько тысяч), Палем и т. д. Мы его составили применительно к легальной прессе,
куда он по расчету должен был обязательно попасть...
Ну-с, мы здравствуем и верим в победу!"
Коба, как и весной 1912 года, много работает для "Правды": легальная газета -
важнейшее оружие в борьбе с миром капитала. 19 октября в "Правде" напечатана его
передовая статья "Воля уполномоченных", 24 октября - "К итогам выборов по рабочей
курии Петербурга", 25 октября - "Сегодня выборы"...
Большевики на выборах в Думу одержали победу: во всех шести промышленных губерниях
депутатами стали их кандидаты. В конце октября, после выборов, Коба на несколько дней
уезжает в Москву. Но здесь он немедленно попадает "под наблюдение", так как Р.
Малиновский, избранный в Думу от Москвы, продолжал свою иудину работу. 29 октября
начальник Московского охранного отделения сообщал своему коллеге в Петербург: "Коба
Джугашвили бежал из Нарымского края, был в Москве, откуда направился в Питер.
Близко связан с избранным в Государственную думу рабочим Бадаевым, с коим намерен
отправиться к Ленину на совещание. В случае обнаружения наблюдением просьба
задержать не сразу, лучше перед отъездом за границу. Указаний и ссылок на Москву не
делать ни в коем случае".
Однако арестовать Кобу по его возвращении в Петербург полиции не удалось: он был
очень опытным и сильным противником. 9 ноября Петербургское охранное отделение
оправдыва69
лось перед Департаментом полиции: "Упомянутый в телеграмме... от 23 октября... Коба...
прибыл в Петербург 29 минувшего октября, в 1 час 40 минут дня, и был встречен
филерами вверенного мне отделения. Посетив непосредственно с вокзала студента С.-
Петербургского университета, проживавшего по Пушкинской ул., пообедав с ним в
ресторане, Джугашвили на извозчике отправился на Финляндский вокзал и там был
утерян..."
Поскольку пребывание Кобы в Петербурге в сентябре - октябре 1912 года явно
положительно сказывалось на ходе дела, поскольку ряд вопросов (в частности о
финансовом положении "Правды") можно было разрешить только при личной встрече, 21
октября Крупская по поручению Ленина написала письма в Петербург о необходимости
приезда Кобы в Краков.
Паспорта у него не было, но это не слишком смущало подпольщика: многолетний опыт
подскажет, как действовать на месте. Чувствовал себя Коба уверенно. В поезде с ним
произошел характерный случай. Двое соседей по купе вслух читали и обсуждали статьи из
какой-то газеты крайне правого толка. Долго терпел Коба, наконец ему надоело, он не
выдержал и сказал:
-Зачем такую чепуху читаете? Другие газеты надо читать!Сказано это было так, что
соседи замолчали, испуганно переглянулись, встали разом и ушли из купе...
Переход границы не представил большой трудности для опытного и предприимчивого
человека: надо было только знать, что делать и к кому обратиться.
-Очень немногие из тех, - говорил Сталин позднее, - которые оставались в России,
были так тесно связаны с русской действительностью, с рабочим движением внутри
страны, как Ленин, хотя он находился долго за границей. Всегда, когда я к нему приезжал
за границу - в 1906, 1907, 1912, 1913 годах, я видел у него груды писем от практиков в
России, и всегда Ленин знал больше, чем те, которые оставались в России. Он всегда
считал свое пребывание за границей бременем для себя.
В конце ноября 1912 года Коба возвратился в Петербург.
Но в конце декабря Коба опять уезжает в Краков. Перейти границу на этот раз помог
рабочий-сапожник в пограничной деревушке. Все обошлось благополучно.
С 26 декабря 1912 года по 1 января 1913 года Ленин провел в Кракове совещание ЦК
РСДРП с партийными работниками. Он выступил с докладом "Революционный подъем,
стачки и задачи партии"; были приняты соответствующие решения. Совещание дало
партии программу деятельности в условиях подъема революционной борьбы.
Некоторое время после окончания совещания Коба оставался в Кракове, а затем уехал в
Вену. Дело в том, что по предло70
жению Ленина он решил написать большую теоретическую статью.
Национальный вопрос, насущный для многих европейских государств, был одним из
главных для России той поры.
В январе 1913 года Коба едет в Вену, чтобы поработать в тамошних библиотеках. Затем он
возвращается в Краков. Ленин внимательно следил за его работой и писал в феврале М.
Горькому: "Насчет национализма вполне с Вами согласен, что надо этим заняться
посурьезнее. У нас один чудесный грузин засел и пишет для "Просвещения" большую
статью, собрав все австрийские и пр. материалы. Мы на это наляжем... У нас и на Кавказе
с.-д. грузины + армяне + татары + русские работали вместе, в единой с.-д. организации
больше десяти лет...."
Статья Кобы "Национальный вопрос и социал-демократия" была напечатана за подписью
"К. Сталин" в № 3 - 5 журнала "Просвещение". Ленин позаботился, чтобы она увидела
свет, и, узнав, что статью предлагали объявить дискуссионной, возражал: "Конечно, мы
абсолютно против. Статья очень хороша... Вопрос боевой, и мы не сдадим ни на йоту
принципиальной позиции против бундовской сволочи".
Теоретическая работа Кобы была очень обстоятельной, видно было, что автор много
перечитал, использовал все, что имелось в марксистской литературе по этой теме,
помогло тут и знание немецкого языка. Коба дал глубоко научное и развернутое
определение понятия "нация".
Тщательно рассмотрев постановку вопроса в литературе, Коба особенно тщательно
разобрал тезис австрийских социал-демократов о так называемой "культурнонациональной
автономии", доказал, что на деле эта автономия "есть утонченный вид
национализма", и со всей силой своего сарказма обрушился на сторонников этой
автономии в России - бундовцев и кавказских националистов.
Убедительнейшим образом разобрав теоретические посылки и практические дела Бунда,
Коба заключал: "Дезорганизация рабочего движения, деморализация в рядах социалдемократов
- вот куда приведет бундовский федерализм". То есть - национализм
еврейский.
В середине февраля 1913 года Коба возвращается в Россию. Кончилось его наиболее
длительное - шесть недель - пребывание за рубежом. Спустя двадцать лет Эмиль
Людвиг спросит у Сталина, не считает ли он своим недостатком незнакомство с
европейской жизнью. Сталин ответит: "Что касается знакомства с Европой, изучения
Европы, то, конечно, те, которые хотели изучать Европу, имели больше возможности
сделать это, находясь в Европе. И в этом смысле те из нас, которые не жили Долго за
границей, кое-что потеряли. Но пребывание за границей вовсе не имеет решающего
значения для изучения европейской экономики, техники, кадров рабочего движения,
литерату71
ры всякого рода, беллетристической или научной. При прочих равных условиях, конечно,
легче изучить Европу, побывав там. Но тут минус, который получается у людей, не
живших в Европе, не имеет большого значения. Наоборот, я знаю многих товарищей,
которые прожили по 20 лет за границей, жили где-нибудь в Шарлоттенбурге или в
Латинском квартале, сидели в кафе годами, пили пиво и все же не сумели изучить Европу
и не поняли ее".
Эти слова дорогого стоят. С присущей ему тонкостью Сталин подчеркнул глубокую
разницу между теми, кто изучал заграницу в Латинском квартале и там "сидели годами в
кафе", и намекнул, что в России имелись другие революционеры, всем этим совсем не
избалованные. Придется тут остановиться.
Сторонники Сталина сплотились вокруг него еще при жизни Ленина. Назовем лишь
членов ЦК до 1923 года включительно, вот они все поименно, перечисляем их по времени
вхождения в "ленинский ЦК": Дзержинский, Орджоникидзе, Калинин, Андреев, Молотов,
Ворошилов, Киров, Куйбышев, Микоян, Каганович. Все они отличались изрядной
жизненной закалкой, происхождения были самого простого, выросли в семьях, где
копейка была на счету, приучены к труду. Даже Куйбышев, родившийся в семье среднего
офицера, перепробовал до революции множество занятий, был и рабочим, жил в нужде, и
не только в ссылках. Примерно то же можно сказать и о Дзержинском. А уж Андреев,
Каганович, Ворошилов, Калинин с детства знали, почем фунт трудового лиха.
Тут есть еще одна примета - пребывание в эмиграции. Из сталинских сподвижников
только Дзержинский провел около двух лет за границей да Орджоникидзе перебивался
полгода в Германии после очередного побега. И все. Ни они, ни сам Сталин в Латинском
квартале не отдыхали. А у Троцкого и его присных - как тут дела?
Радек и Раковский вообще были иностранными подданными и в России объявились после
Октября. Сын богатого торговца Иоффе долго жил в эмиграции, а сын богатого
промышленника Пятаков еще молодым и без всяких революционных заслуг с началом
войны махнул через Японию в Швейцарию, прихватив с собой пожилую супругу Бош (или
она его прихватила?). Там супруги мирно пережили мировую бойню, а потом вернулись в
Россию устанавливать "диктатуру пролетариата". Ну, а сам Троцкий вообще большую
часть жизни провел за границей.
Подчеркнем, что Сталин сделал свой тонкий намек, когда Троцкий был жив и здоров и
всячески интриговал против него. Жили-поживали, и неплохо, Радек, Пятаков, Раковский,
иные, а также "вечные эмигранты" Бухарин и Зиновьев. Был ли сталинский намек им и
другим понятен? Наверняка. Но они не написали об этом.
72
...Еще в Москве он заметил слежку. На вокзале в Петербурге за ним шел тот же сыщик. Он
неотступно следовал за Кобой по улицам, часами стоял в подъездах, когда тот заходил
куда-либо.
Близился вечер. Коба продолжал бродить по людным улицам, по Невскому, надеясь, что в
толпе филер потеряет его. Но тщетно. Тогда Коба зашел в ресторан Федорова, на
Екатерининской улице, довольно долго просидел там. Но, когда около 10 часов вечера он
вышел из ресторана, шпик по-прежнему был тут как тут. Теперь Коба быстро шел, почти
бежал, по обезлюдевшим улицам и переулкам. Сыщик вроде бы отстал. Коба сел на
извозчика и тут же увидел, что на другом лихаче за ним следует филер.
Можно было полагать, что и его извозчик тоже агент охранки: это было заурядным делом.
Велев ехать побыстрее, Коба стал выжидать удобного момента. Только на углу
Муринского проспекта ему удалось, вывалившись из саней на повороте, зарыться в сугроб.
Мимо, вслед за пустыми санями, пронесся лихач с сыщиком...
Немногим более недели провел Коба в Петербурге на этот раз. Пришлось ему очень
нелегко.
...Большевики устроили концерт, весь сбор от которого должен был поступить в фонд
газеты "Правда". Рабочие охотно посещали такие концерты. Ходили сюда и подпольщики,
в шумной толпе легко затеряться, встретиться с товарищами, поговорить о делах. Пошел
на концерт и Коба. Малиновский предупредил об этом охранку. Коба, сидя за столиком,
разговаривал с Бадаевым, когда к нему подошли агенты охранного отделения...
"По личному обыску у арестованного ничего преступного не обнаружено. Квартиру свою
указать не пожелал, а равно и на допросе в отделении от дачи показаний отказался..." Все
же одна "улика" у охранки была: "При личном же обыске у него был обнаружен
самоучитель по немецкому языку, купленный в г. С.-Петербурге в книжном магазине
Ясного и озаглавленный "Русский в Германии", в котором были подчеркнуты
необходимые в путешествии фразы для разговора и сделаны рукой Джугашвили
неразборчивые заметки, касающиеся фракции меньшевиков-ликвидаторов упомянутой
партии..."
Арест Кобы был тяжелым ударом для большевиков. "Дорогие Друзья, - писала Н. К.
Крупская в Петербург 1 марта 1913 года по получении известия об аресте Кобы. - Только
что получили письмо с печальной вестью. Положение таково, что требуется большая
твердость и еще большая солидарность". В конце марта Ленин пишет: "У нас аресты
тяжкие. Коба взят".
Коба же тем временем сидит в Крестах, а жандармы ведут следствие. Выяснять есть что:
на счету Кобы немало революционных дел, а потому и кара должна быть
соответствующей. 18 июня 1913 года следует предписание: "Выслать Иосифа Джуга73
швили в Туруханский край под гласный надзор полиции на четыре года".
2 июля его по этапу отправили в ссылку. То была его последняя ссылка,
Огромен Туруханский край. Начинается он в 400 верстах от Енисейска и тянется вдоль
Енисея до Северного Ледовитого океана. Край огромен, а населен крайне скудно: на
расстоянии двадцать - сорок верст друг от друга по берегам реки приютились деревни
(по-местному - станки) по двадцать-тридцать дворов в верховьях края, а к северу и в дватри
двора.
Дика и сурова природа Туруханки. Непроходимая, бескрайняя тайга, севернее - тундра,
да болота, болота, болота... Долгая полярная зима, когда мороз в сорок градусов -
обыкновение, когда неделями бушует пурга, наметая саженные сугробы.
Единственный путь - Енисей. Летом на пароходе и в лодке, зимой - на оленях, лошадях
и собаках. Расстояние сто пятьдесят - двести верст не считалось там большим, путь
недальний, можно и в гости съездить!
Вот в такой край и угодил Коба. Впрочем, теперь он - Сталин: этот псевдоним, как
известно, появился именно весной 1913 года.
Департамент полиции, отправляя Сталина в ссылку, позаботился о том, чтобы заслать его
в такую глушь, из которой нельзя было бы убежать. Начальнику Енисейского губернского
жандармского управления предписывалось: "Водворить Джугашвили, по его прибытии, в
одном из отдаленных пунктов Туруханского края".
В Красноярскую пересыльную тюрьму Сталин прибыл 11 июля и через четыре дня был
отправлен в Туруханск. Весь путь в село Монастырское (тогдашний центр края),
протяженностью ни много ни мало полторы тысячи верст, Сталин проплыл в небольшой
утлой лодчонке. О своем опыте тут он еще вспомнит...
Сразу же по прибытии в Туруханский край он пишет в Краков шифрованное письмо
Крупской: "Я, как видите, в Туруханске. Получили ли письмо с дороги? Пришлите деньги.
Если моя помощь нужна, напишите, приеду немедля. Пришлите книжек Штрассера,
Паннекука и Каутского. Напишите адрес; мой адрес: Киев, Тарасовская, девять, сорок три,
Анна Абрамовна Розенкранц, для Эсфири Финкельштейн. Это будет внутри. От них
получу".
Крупская в ответном письме, пересланном через Киев, сообщала, что сразу же были
посланы деньги, подобраны книги
по национальному вопросу, сделан запрос о дороге из ссылки. Тут же Крупская
информировала члена ЦК о последних внутрипартийных новостях.
Сталин пишет в Петербург, Аллилуеву, просит сходить к Бадаеву и поторопить его
отправить пересланные из Кракова деньги. В письме Сталин объяснял, что деньги нужны
спешно: близится зима, и надо закупить продукты, керосин, пока не начались морозы.
Бадаев обещал немедленно отправить деньги. Со своей стороны, Аллилуев тоже послал
Сталину небольшую сумму.
Деньги требовались Сталину, видимо, не только для зимовки. Там же, в Туруханском
крае, в Селиванихе, находился и еще один член ЦК - Свердлов. 27 сентября 1913 года он
писал, что "Васька" - Сталин - гостил в Селиванихе неделю. Видимо, сговаривались о
побеге: "Если у тебя будут деньги для меня или Васьки (могут прислать), то посылай..."
Следовал адрес.
Но это письмо Свердлов написал... Малиновскому, и, разумеется, о нем тут же стало
известно охранке. Провокатор известил Департамент полиции о решениях Поронинского
совещания ЦК РСДРП в сентябре-октябре 1913 года. На узком заседании ЦК 1 октября
среди прочего рассматривался вопрос об организации побега Сталина и Свердлова
(Андрея). Этот пункт, девятый по счету, вошел лишь в наиболее секретные записки
особого отдела: охранка опасалась разоблачения своего столь ценного агента.
Меры к подготовке побега были приняты. В записной книжке приходов и расходов ЦК в
декабре 1913 года значится: "Ан(дрею) и Коб(е) 100". Деньги посылал и Бадаев из
Петербурга.
Телеграммы, уведомления, докладные записки летят, спешат из Петербурга и Москвы в
Красноярск, в Енисейск, в Монастырское и обратно. Во всех - предупредить побег! 18
декабря сам директор Департамента полиции С.Белецкий требует от енисейского
губернатора: "Яков Свердлов, Иосиф Джугашвили намереваются бежать из ссылки.
Благоволите принять меры к предупреждению побега".
Действительно, должные меры были приняты: в середине марта Сталина и Свердлова
переводят в станок Курейка, ниже Монастырского по Енисею верст на сто восемьдесят и
на восемьдесят верст севернее Полярного круга. О побеге отсюда невозможно даже и
думать. За короткое северное лето в Курейку заходил лишь один пароход: три месяца в
году, весной и осенью, не было вообще никакой связи. Путь вверх по Енисею строго
контролировался кордонами. Свердлов писал сестре: "Только двое будет на станке, и при
нас два стражника. Надзор усилили, от почты оторвали. Последняя раз в месяц через
ходока", кот. часто запаздывает. Практически не более 8 - 9 почт в год... Джугашвили за
получение денег лишен пособия на
4 месяца. Деньги необходимы и мне и ему. Но на наше имя посылать нельзя..."
В станке Курейка насчитывалось тогда всего десять дворов, и восемь из них заселяли
Тарасеевы. Жителей в Курейке - тридцать восемь мужчин и двадцать восемь женщин.
Грамотных - ни одного.
Река Курейка впадает здесь в Енисей с востока. Станок - группа старинных изб,
разбросанных на бугорках среди поляны
находился на левом берегу Енисея, на крутом обрыве. В половодье станок со всех сторон
окружала вода. Курейка - одно из последних поселений на севере Туруханского края.
Отсюда один путь - вверх по Енисею, на юг. На все остальные стороны
тайга, тайга... Два с половиной года предстояло прожить здесь Сталину.
Вот как Свердлов описывал знакомой весну 1914 года в тех местах:
"Вы, вероятно, думаете, что за Полярным крутом и весны не бывает? Ошибаетесь, милый
человек. Бывает, да еще какая весна-то! Одно вскрытие такой мощной реки, как Енисей,
чего стоит. С треском ломается лед, раскалывается на огромные глыбы, гонит их водой
друг на друга, они лезут на берега, а вода все поднимается, поднимается. Не хочется и с
берега уходить. Чуть-чуть потеплело, полетели на дальний Север стаи гусей. Иные летят
низко-низко, сворачивая в сторону у самой деревни..."
Сталин был человеком иного склада и столь пространных описаний полярной весны,
насколько известно, не оставил. Однако можно с уверенностью утверждать, что он
приспособился к жизни в Курейке лучше Свердлова. Более того, он полюбил этот суровый
и своеобразный край. Полюбил и его людей.
Жили ссыльные поначалу вместе, и это оказалось не совсем удобным. Комната
примыкала к хозяйской и не имела отдельного входа. У хозяев - много детей, и,
разумеется, они часами пропадали у постояльцев. Приходили и взрослые. Придут,
посидят, посмотрят на незнакомых и очень интересных им людей, помолчат с полчаса,
потом поднимаются:
- Ну, надо идти, бывайте здоровы!..
Такие посещения раздражали Свердлова, поскольку чаще всего приходились они на вечер,
время, наиболее привычное для чтения и письма обоим ссыльным. Впрочем, в первые
месяцы читать вечером им мало приходилось: не было керосина. Вскоре ссыльные стали
жить на разных квартирах. Личные отношения Сталина и Свердлова не сложились:
сказывалась разница характеров. Уже в марте 1914 года Свердлов писал знакомой: "Нас
двое. Со мною грузин Джугашвили, старый знакомый, с которым мы уже встречались в
другой ссылке. Парень хороший, но слишком большой индивидуалист в обыденной
жизни. Я же сторонник минимального порядка. На этой почве нервничаю иногда".
Характер Сталина вполне сложился к тридцати пяти годам жизни, он вообще-то никогда
не был слишком уж общительным и говорливым, а в Туруханской ссылке, в тяжелейшей
обстановке одиночества и отсутствия общественной деятельности, что он так любил,
характер его, несомненно, приобрел некоторые черты замкнутости. Свердлов, который,
по его собственному признанию в письме той поры, обладал обширными "талантами
разговорными", не хотел да и не мог понять товарища. В письме конца мая 1914 года
Свердлов писал жене: "Со своим товарищем мы не сошлись "характером" и почти не
видимся, не ходим друг к другу..."
Ну а потом на долгие два с лишним года Иосиф Сталин остался в Курейке один. Но
сказать "совсем один" было бы неверно. У него был двойник. Иван Лалетин, большой,
рыжебородый стражник, ходил всегда в форме - револьвер в желтой кобуре на одном
боку, шашка на другом - и относился к своим обязанностям чрезвычайно серьезно.
Столкновения со стражником у Сталина начались сразу же. По инструкции Лалетин
должен был посещать ссыльного два раза в день, в девять утра и вечером. Выполнял эту
обязанность Лалетин бесцеремонно.
Весной 1914 года, к вечеру, население станка было свидетелем невиданной сцены:
стражник пятился от избы, где жил Сталин, к Енисею, размахивая перед собой
обнаженной шашкой, а ссыльный, необычайно возбужденный, со сжатыми кулаками,
наступал на него, теснил к обрыву. В тот день Сталин не выходил из дома: то ли
приболел, то ли работал. Лалетину это показалось подозрительным, он решил проверить
и без стука ввалился в комнату ссыльного. Тогда Сталин схватил его за шиворот и вывел
на улицу...
После многократных и настойчивых протестов Сталина туруханский пристав сменил
стражника. Новый, Михаил Мерзляков, рассказывал позднее: "Меня обмундировали,
оклад положили 50 рублей в месяц, дали гребцов, и я на лодке отправился в Курейку.
Перед отъездом снабдили инструкциями и строго-настрого наказали, чтобы следить за
административно-ссыльным Джугашвили, не пускать его со станка Курейки, не позволять
ходить на пароход, не давать читать журналы, газеты, не допускать сборищ, запрещать
игры с молодежью и прогулки на лодке. Особенно строго было наказано следить за
ссыльным Джугашвили в отношении огнестрельного оружия".
Спустя много лет Мерзлякова исключили из колхоза за то, что он был когда-то
стражником. Тогда Мерзляков написал письмо Генеральному секретарю ЦК ВКП(б) с
просьбой удостоверить, что отношения между ними были дружескими и что
он, Мерзляков, не был профессиональным стражником. Вот что ответил Сталин:
"Сельсовету дер. Емельяново, Красноярского района и округа, и Михаилу Мерзлякову.
Мерзлякова припоминаю по месту моей ссылки в селе Курейка (Турух. края), где он был в
1914 - 1916 году стражником. У него было тогда одно-единственное задание от пристава
- наблюдать за мной (других ссыльных не было тогда в Курейке). Понятно поэтому, что в
"дружеских отношениях" с Мих. Мерз ляковым я не мог быть. Тем не менее я должен
засвидетельствовать, что если мои отношения с ним не были "дружеские", то они не были
враждебными, какими обычно бывали отношения между ссыльными и стражниками.
Объясняется это, мне кажется, тем, что Мих. Мерзляков относился к заданию пристава
формально, без обычного полицейского рвения, не шпионил за мной, не травил, не
придирался, сквозь пальцы смотрел на мои частые отлучки и нередко поругивал пристава
за его надоедливые "указания" и "предписания". Все это я считаю своим долгом
засвидетельствовать перед вами.
Так обстояло дело в 1914 - 1916 гг., когда М. Мерзляков, будучи стражником, выгодно
отличался от других полицейских.
Чем стал потом М. Мерзляков, как он вел себя в период Колчака и прихода Советской
власти, каков он теперь, - я, конечно, не знаю.
С коммунистическим приветом И. Сталин. Москва, 27.II. - 1930 г.".
Поладив со стражником, Сталин сумел устроить и свой быт. Конечно, это была суровая
жизнь, но точно так же, и даже хуже, жили рядом со Сталиным местные жители, простые
труженики, которые навсегда сохранили добрую память о ссыльном революционере. В
этом проявилась важнейшая черта зрелого Сталина - его скромность, отсутствие
заносчивости и высокомерия, его глубочайший демократизм, искренняя, подлинная
народность.
Делал все по хозяйству он сам, готовил обед, пек хлеб. Прожить на одно пособие было
невозможно, деньги приходилось тратить на покупку керосина, соли, табака, спичек.
Надо было искать дополнительных способов пропитания, и тут на помощь приходили
охота и рыболовство, благо рыба, птица и зверь водились тут в изобилии.
Сталин научился мастерить рыболовецкие снасти, ходил на ловлю сначала с местными
рыбаками, а потом приобрел собственную лодку. Летом на Половинских опечках
(островах) он делал шалаш и промышлял, заготовляя рыбу впрок, солил икру.
Охотился Сталин и на песца, также применяя самодельные снасти. Охота с ружьем ему
воспрещалась. Поэтому он пускался на хитрости: соседи шли в лес, оставляли там ружье в
услов78
ленном месте, а Сталин забирал его. Стрелял больше всего куропаток, но бил и гусей, и
уток.
На рыбной ловле и охоте Сталин не раз попадал в положения, грозившие несчастьем.
Рассказывать о них впоследствии он не любил, но все же о нескольких нам известно.
Выступая в апреле 1929 года на Пленуме ЦК с докладом "О правом уклоне в ВКП(б)" ,
Сталин, характеризуя бухаринскую группу, вдруг обратился к слушателям:
-Видали ли вы рыбаков перед бурей на большой реке вроде Енисея? Я их видал не раз.
Бывает, что одна группа рыбаков перед лицом наступившей бури мобилизует все свои
силы, воодушевляет своих людей и смело ведет лодку навстречу буре:"Держись, ребята,
крепче за руль, режь волны, наша возьмет!"
Но бывает и другой сорт рыбаков, которые, чуя бурю, падают духом, начинают хныкать и
деморализуют свои же собственные ряды: "Вот беда, буря наступает, ложись, ребята, на
дно лодки, закрой глаза, авось как-нибудь вынесет на берег!"
Общий смех был ответом оратору. Он в
...Закладка в соц.сетях
